Войны диадохов I

      Талифа       — Марта, позвольте.       Талифа протянула руки к Филе.       Артонида, сомневаясь в том, происходит ли всё наяву, или бог безумия принял ее душу, покорно отдала дочь и тихо сидела, пока семитка колдовала над ребенком.       Несмотря на прохладу, Талифа развернула покрывала, старательно обложила грудь Филы какими-то распаренными листочками и покрыла промасленной тканью; шею она бережно натерла тряпкой, смоченной в крепком вине. Затем укутала шерстяным гиматием и завернула нежной овчинкой. Достала из привязанного к поясу мешочка несколько круглых шариков, похожих на горох, одну положила Филе в рот, остальные пересчитала и аккуратно вернула в мешочек. Обняв её, она принялась размеренно раскачиваться из стороны в сторону, напевно проговаривая что-то на своем языке.       Кора, наблюдавшая за семиткой со стороны, видела, как Талифа, погрузившись в странное состояние, поразительным образом изменилась: лицо ее разгладилось и будто светилось, она казалась лишенной возраста, рода и племени, положения рабыни.       Она глядела — и не верила. Получив шанс на свободу, Талифа вернулась. Кора попятилась, стараясь незаметно выскользнуть наружу и выяснить произошедшее.       ***       Талифа закончила молитву, и следы прожитых невзгод вернулись на ее лицо.       Артонида сцеживала молоко: Талифа сказала, что так нужно. И она давила на грудь, выжимала последнее. Она еще не пришла в себя, но уже надеялась. Скажи ей бесправная рабыня броситься в огонь или горную реку, наверняка, сделала бы это, лишь бы не чувствовать ту боль и вину. Лишь бы Фила жила.       — Талифа… — Артонида протягивала рабыне чашку с молоком.       Не отрывая ребенка от себя, арамейка вновь достала из мешочка одну горошину, оглянулась и, не обнаружив Коры, обратилась к Артониде.       — Размешайте в молоке, — она передала лекарство хозяйке и та послушно начала вращать чашу, чтобы целебная горошинка скорее растворилось.       Талифа слегка улыбнулась, увидела на подносе тонкую деревянную палочку и подала ей. Артонида взяла оставленную иатром дощечку и принялась разминать снадобье.       Невольница аккуратно приподняла Филу и потихоньку напоила ее молоком.       — Мое солнце, не бойся, пей.       Артонида похолодела. Если дочь снова вырвет, ей больше не откуда ждать помощи. Она отвернулась и зажала уши, чтобы не слышать плач, рвоту и хрипы.       В эту минуту, она голосом, идущим из глубины сердца, пообещала:       — Талифа, заклинаю, проси всё, я отдам, только спаси ее!       ***       Конец лета 322 года до нашей эры. Египет. Птолемей       Из Вавилона пришла весть о решении царей и регента захоронить тело Александра в Македонии подле гробницы Филиппа и других царей. Осведомитель сообщал, что в Вавилоне получили приказ о перевозе тела в Эги.       И Птолемей задумался…       Несколько дней он не мог решиться. Решившись же, не мог остановиться. Собрав войско, он двинулся на северо-восток.       В пылу борьбы с Антигоном силы Пердикки убыли. Птолемей же располагал армией, усмирившей Киренаику. Если ловко совершить задуманное, были шансы на благополучный исход.       Но как оправдать содеянное в глазах других сатрапов?! Вот что не давало покоя Птолемею.       Сам он великолепно понимал цель.       Народ Египта — с его древними верованиями, обрядами и традициями, не верил в правителей-людей, зато верил в правителей-богов. Кто бы ни завоевывал эти земли силой, недолго оставался на троне и исчезал, а египетский народ, почти не меняясь, жил по-своему.       Ни греки, ни персы не оставили ничего после себя, их забыли, переведя в число недоразумений, засыпанных песком времен. Птолемей чуял, что власть завоевателей для египтян менее достоверна, чем мимолетный сон. Они хранили в памяти вещи иного рода.       Он не обманывался — его не прельщали любовь и уважение египтян, даже их красавицы не поджигали его кровь, а ведь он славился сластолюбием. Ему хотелось, чтобы народ сатрапии подчинился не из страха, а признал его своим правителем.        Лагид вспомнил, как во время египетского завоевания, жрецы предложили Александру провозгласить его живым богом. И, к удивлению просвещенных гетайров, царь не стал насмешничать. Он понял. И приказал прикусить языки приближенным шутникам, Александр принял предложение и исполнил ритуал. Тогда Птолемей лишь пожал плечами, но сейчас ему открылось: сердце народа должно быть с сердцем царя. Они должны биться вместе и верить в одно.       И он, Птолемей Лагид, вернет египтянам их Бога.       ***       Осень 322 года до нашей эры. Сирия. Арридей.       На рассвете они продолжили движение, погонщики покрикивали на животных, и те послушно подстраивались под движение каравана, шагая в одном ритме.       Золотой саркофаг находился в роскошной повозке, которую тянули верблюды, в почетном сопровождении тысячи всадников — отборных царских телохранителей под командованием Арридея.       Они благополучно прошли Вавилонию и уже несколько дней шли по степям Сирии.       Самое большее через неделю они должны были достичь Малой Азии, еще через декаду воссоединиться с Пердиккой и торжественно отвезти тело величайшего из смертных в родные края.       ***       На горизонте показалась небольшая вереница всадников, Арридей напряг глаза, вглядываясь в очертания шлемов и копий, а главное, сосчитав незнакомцев, он скомандовал передовому отряду на всякий случай выстроиться в защитный порядок.       Всего лишь обязательная предосторожность — два десятка воинов не смогут нанести вреда тысячной коннице.       Всадники приблизились. И Арридей, поразившись, признал в одном из них бывшего соматофилака Александра, а ныне сатрапа Египта.       Они обнялись. Оказалось, что Птолемей, решая проблемы в приграничье, случайно узнал, что по этой дороге движется обоз с саркофагом и решил присоединиться к охране.       Арридей был тронут верностью соматофилака,       — Сил у нас достаточно. И мы не вправе отвлекать тебя. Но я благодарю тебя за желание помочь.       Лагид великодушно заверил:       — Не существует ничего важнее, чем воздать почести тому, кто при жизни превзошел богов.       Арридей кивнул и пожал ему руку. В мыслях он ощущал себя в Македонии. Встретив в дороге соратника, он счел неожиданное усиление добрым знаком.       Единственным тревожным в тот день было донесение командира лазутчиков — трое, накануне отправленные в разведку, до сих пор не вернулись.       ***       Утро следующего дня повергло Арридея в замешательство. Его разбудил помощник. С рассветом обнаружилось, что по обеим сторонам их малого отряда стоят многократно превосходящие силы.       Арридей выскочил из палатки — справа и слева примерно в паре стадий выстроились войска, и было ясно, что они неспроста заняли позиции так, чтобы в любую минуту взять их в тиски.       Ситуация переменилась совершенно. Ужас и непонимание поразили его. Он кинулся походному шатру Птолемея.       По счастью Лагид проявился к нему отнюдь не грозным и не враждебным, а серьезным и задумчивым, даже скорбным.       — Знаю, твои тревоги, Арридей, но поверь, мне не легче.       — К чему был обман? Говорил, желаешь помочь, а сам заманивал в ловушку? Забыл, кому я служу? — узрев смиренного сатрапа, Арридея отпустил страх.       Он разозлился: хорошим же соратником оказался Птолемей! Клялся в верности Александру, и провел тайную игру!       Распалив гнев, Арридей был готов к поединку, не боясь смерти, с губ были готовы слететь оскорбления. Но Лагид опередил:       — Выслушай меня, а потом суди.       ***       Декабрь 322 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида.       После утреннего омовения прислужница умастила Амастриду розовой водой, припудрила белилами, но была остановлена, когда дело дошло до подводки глаз.       Амастрида особенно долго оглядывала прическу в серебряном зеркале и поправляла складки у фибулы пеплума. Сняла тяжелое золотое украшение с шеи и инкрустированный рубином широкий браслет с плеча, оставив серьги и небольшую кожаную тиару, украшенную драгоценными вставками.       Так, она, в ее понимании, выглядела более похожей на жительниц Гераклеи. С удовлетворением она отложила зеркало. Подошла к окну: в серой воде отражались низко нависшие тучи, ветер пробирал холодом даже сквозь теплое покрывало.       Времени до прихода Дионисия оставалось немного.       ***       Накануне Амастриде пришло послание, в котором Дионисий просил позволения проведать ее. После письма Кратера, она не могла не догадаться об цели Дионисия, как разумела и то, что никакого разрешения посетить ее ему не требуется. В своих землях тиран был волен появляться там и тогда, где и когда бы ни пожелал.       В Персии такая встреча была бы невозможна: мужчину мог принять лишь мужчина. Когда таковых не было, это могла сделать почтенная мать семейства, но не молодая незамужняя женщина.       Здесь она не могла ни отказать, ни предъявить ему заместителя — отец был за тысячи стадий, а посадить вместо себя слугу означало бы оскорбление тирана.       Значит, она примет его в главной зале. Сидя.       Можно было встретить его стоя, чтобы ниже склониться в поклоне, однако, она решила иначе. В предыдущем браке она была покорной, но это не помогло.       Он обидится или рассердится. Амастрида была тверда — ему придется или смириться, или отступить.       Она встала, горделиво расправив плечи, крикнула служанок и, движимая неясным, но сильным порывом, приказала быстрее переодеть себя в персидское платье и заплести волосы так, как это делали в Персии.       Она — не гречанка, не фракийка, не македонянка, и он должен знать с кем имеет дело.       ***       Гераклея. Амастрида и Дионисий       Если тирану и не понравился прием, то он ничем не выдал этого. Дионисий Гераклейский начал с вежливых фраз о чести, какую Амастрида оказывает его небольшому краю. Вежливо справился, не нуждается ли она в чём-либо.       На все это Амастрида отвечала соответственно: искренне благодаря за гостеприимство и отдавая должное красоте и мягкому климату Гераклеи, избегая прямой лести, но тонко проявляя восхищение ее правителем.       Удивительно, время, проведенное с Дионисием, не показалось ей тягостным. Массивная фигура, поначалу внушающая трепет, благодаря приятному голосу и мягким манерам не пугала ее.       Дионисий завел беседу о ее далекой родине. Он великолепно знал историю. Справился о здоровье родителей, деликатно обойдя упоминание семьи дяди — никого из семьи Дария Третьего уже не было в живых.       Улыбался, внимательно слушая ее, и приходил на помощь, когда она не могла вспомнить подходящего слова. Амастрида, опасающаяся его надменности, была обезоружена обходительностью.       Неважно, как бы она ни пыталась казаться важной, оба понимали, что перед ним стояла богатая, но брошенная жена, лишенная защиты и положения. Пожелай он прибрать сокровища ее приданного, ее могли тихонько удавить, как несчастных Статиру и Дрипетиду.       Мимоходом он заметил, что зимой неотапливаемая зала прохладна, и спросил, не причиняют ли наступившие холода неудобства, предложив переезд во дворец. В ответ на признательность, которую не стоило расценивать за согласие, он сказал:       — Дворец мой пуст с тех пор, как я овдовел. К сожалению, дочь моя слишком мала, чтобы быть полноценной хозяйкой, а сам я все дни провожу в делах.       Она опустила взор, румянец против воли проступил сквозь белила. Настало то, что не могло не произойти.       — Как я сказал, земли Гераклеи далеко не столь обширны, как были когда-то владения великих Ахеменидов, — он не ставил ударение на «были», но Амастрида уловила легкий намек на утраченное величие ее семьи. — Но и они требуют забот.       Она не ответила, Дионисий продолжил:       — Мне приятны ваши добрые слова о нашем полисе, но я боюсь поверить, что вы искренни в похвалах.       Его ход был ясен, и она не обманула ожиданий:       — Гераклея прекрасна, как прекрасны ее жители, благословляющие своего правителя. Любой почел бы за счастье жить здесь.       — Благодарю вас, царевна, я буду помнить вашу похвалу Гераклее до тех пор, пока мойра не обрежет мою нить.       — Боюсь, мои познания в македонском не могут воздать должное вашим владениям, — добавила мёда в голос Амастрида.       — Вы сказали, что любой человек был бы счастлив в Гераклее, но я не уверен. Согласилась бы знатная особа, при том красивая и образованная, войти хозяйкой в мой дом, считая его достойным себя? Не оскорбила бы ее моя просьба?       Дыхание перехватило, ей понадобилось время собраться. Он ждал.       Вдохнув, она возразила, чарующими нотками лаская слух:       — Мне неизвестны те особы, что могли бы оскорбиться такой честью.       ***       Дионисий улыбнулся. Она показала, что умеет вести переговоры. Их дело было решенным, он незаметно сменил тему.       Вернувшись во дворец, он отдал распоряжение помощникам начать приготовления к свадьбе.       ***       На следующий день они вновь встретились.       Тучи ушли, светило солнце, и они вышли на террасу, телохранители тирана внесли за ними два ложа, но они остались стоять, глядя на бирюзу залива.       На сей раз он был серьезен и, минуя любезности, перешел к главному:       — Вчера вы дали мне надежду, сегодня я дерзну предложить вам заключить брачный союз.       Она запнулась. Ответить немедленным согласием, означало бы понизить ценность, да и причины для сомнения у нее были.       — Могу ли я спросить: тверды ли вы в своем выборе? Мой бывший супруг не осмелился предстать перед народом Македонии женатым на варварке, — сколь ни крепилась Амастрида, в словах ее прозвучала горечь.       Дионисий, до этого медлительный и невозмутимый неожиданно проворно для грузной фигуры, повернулся к Амастриде. Он взял ее за руку, нарушая приличия, но проявляя натуру. И хотя прикосновение не было грубым, от самого Дионисия веяло уверенностью и до поры затаенной мощью:       — Меня называют добрым правителем. Так и есть — я не мстителен, не кровожаден. Мы делили с моим рано покинувшим мир братом власть без войн и интриг, — могучий Дионисий сжал ее пальцы, и тон его изменился. — Если Гераклейцам придется не по нраву их госпожа — я не отдам приказа о казни. Они получат возможность стать жителем любого другого полиса. В Гераклее же останутся лишь те, кто любит меня и мою семью.       Она освободила руку и отступила, он остался на месте и продолжил:       — Я хочу заботливую мать для моей дочери и будущих детей. Мне нужен наследник и полезная супруга. Это немало. Вдобавок, я возьму право распоряжаться приданным.       Амастрида напряглась — речь зашла о золоте, которое — она нисколько не заблуждалась, составляло ее основную ценность.       — Но я обещаю всеобщее почитание. Мой народ воздаст должное уважение своей правительнице. И вы, отдав свои сокровища, приобретете не меньше половины того, чем владею я. Если вы согласитесь, мы можем заключить брак через пол луны.       Посулы были заманчивы. Но…       Она вспомнила о том, как отец превозносил Кратера перед свадьбой, рисуя картины ее возвышения. Теперь она знала: пиры быстро оканчиваются, и обещания забываются…       И все же Дионисий повел разговор так, что ей стало неловко хитрить, Амастрида призналась:       — После развода мне сложно… решиться. Страшно ошибиться во второй раз, некого спросить доброго совета.       — Вы проявляете благоразумие, не доверяя обещаниям, — он кивнул с пониманием. — Отправьте слуг на улицу, пусть они спросят любого гераклейца: крепки ли мои слова?       Амастрида шагнула вперед и, не отводя глаз, медленно проговорила:       — Я хочу доверять вам. И хочу никогда не пожалеть об этом.