Войны диадохов I

Декабрь 322 — январь 321 годы до нашей эры. Дорога в Каппадокию       Данакту хватало забот. Несколько тягловых лошадей не выдержали длительного пути и захромали, других достать было неоткуда. Пришлось перезапрягать в повозки верховых коней и двигаться медленнее.       Разговор с Корой он не считал постыдным. Для мужчин естественно желание обладать женской красотой. То, что она осталась холодна, тоже не особенно ранило, в конце концов, она не принадлежала даже себе.       Будь Данакт младше или обладай слабой природой, возможно, он бы смутился — безродная рабыня посмела оскорбиться признанием после того, как он облагодетельствовал ее. Но Данакт давно знал Кору. Она напоминала раненного зверя, который храбрясь и истекая кровью, из последних сил пытается принять грозный вид, не сознавая, что уже почти мертв.       ***       Сегодня было на удивление тепло. Солнце светило, Данакт радовался — они прошли сложный участок пути. Более того, некоторые лошади восстановились. Вечером у костра стражников он увидел медноволосую рабыню, жену Мегелла, с сыном на руках. Наемник подумал о Коре и незаметно отошел к её повозке.       Не заходя внутрь, негромко позвал ее.       Она отвязала полог, оставив свободно болтаться, и вернулась вглубь.       — Я войду?       Приглашения, как и отказа не последовало, и Данакт взобрался.       Он увидел, лежащий возле входа кинжал и очертания согбенной фигуры в углу. Она возвращала клинок. В ней было нечто уязвимое. То, что взывало сильного к жалости, и он пожалел.       — Времени нет, повтори, чему я учил. И не раскидывай оружие на полу, — сухо обратился он, быстро поднял кинжал и положил рядом с Корой.       Она обернулась, и Данакт увидел ее.       — Я не повторяла.       Он вновь указал на кинжал:       — Он не понадобится, достань деревянный.       Вопреки своим же словам, движения Коры были точны.       — Не забывай упражняться, — бросил он перед уходом. — И не думай о плохом.       ***       Обычно Пинна возвращалась поздно. После встреч с Мегеллом у костра она светилась счастьем.       Кора неплохо относилась к Пинне. Но порой она завистливо думала, что скоро та обретет свободу, тогда как она навсегда останется в рабстве. Чтобы отвлечься, она брала на руки Илиаса — единственного, с кем могла нежничать.       ***       Заслышав шаги Пинны, Кора притворилась спящей. Слишком взволнованная встречей с Данактом, она не смогла бы слушать щебет подруги и отвечать в тон.       Она чувствовала облегчение: они с ним помирились. Ведь Данакт приходил за этим — она не сомневалась. Тот ничем не обмолвился о ссоре, но не отобрал клинка и извинился за невольные обиды.       Странная радость улеглась, но она тщетно старалась уснуть: добрый к ней наемник не выходил из головы. Он держался строго, и одновременно казался будто пристыженным: почему?       Сделал вид, что не понял ее попытку вернуть оружие, не придирался, хотя мог.       Кора застыла. Он вел себя как отец. Она поразилась — наемник, грубый бродяга, терпел её.       Она тихонько вздохнула, мысль незаметно потекла в другом направлении. Данакт возвысился в ее глазах, в порыве благодарности захотелось думать о нем лучше.       Что плохого в том, что ему нравится ее красота?       Пинна часто говорила, что хотела иметь такие волосы: светлые и блестящие на солнце. На миг Кора представила себя постаревшей, было бы ей легче, если бы он видел ее такой?       Впрочем, родись она некрасивой, с ней не случилось бы многих бед. Но прошлое невозможно изменить.       ***       Осень 322 года до нашей эры. Македония. Коалиция Антипатра, Кратера и Антигона       Антигон подтвердил Антипатру слухи о Пердикке.       Он рассказал о намерении регента полностью прибрать власть к рукам. Из донесений Антипатру было известно, что Пердикка хотел полностью опереться на Аргеадов и вновь вел переговоры о браке с Клеопатрой.       И хотя Одноглазый Антигон с жаром убеждал наместника выступить против регента, тот медлил. Открыто воевать с представителем царей, да еще и собственным зятем — на такое Антипатру было сложно решиться.       К тому же, македонское войско вместе с Кратером подавляло мятеж в Этолии и пока не добилось полной победы.       Однако, сегодня Антипатру пришла весть от Никеи. Дочь сообщала, что Пердикка отсылал ее в Македонию, освободив от брачной клятвы.       Наместник понял, что одним из сдерживающих обстоятельств стало меньше. Антипатр послал письмо Кратеру с просьбой возвращаться. Если все было так, как говорил Антигон, то им следовало готовиться к войне.       О судьбе Никеи тоже следовало поразмыслить и поискать подходящего супруга из числа молодых сатрапов, враждебных Пердикке.       ***       Зима 322 года до нашей эры. Коалиция регента       Узнав о совершенном Птолемеем преступлении, разъяренный Пердикка созвал совет. Заручившись согласием царей, он разделил войска.       Царское войско, возглавляемое им, отправится в Египет, разобьет Птолемея и вернет тело царя.       Алкета останется в Писидии в качестве стратега и доверенного лица регента.       На Геллеспонте флот Клита Белого будет поддерживать Эвмена, которому поручалось защищать северные границы. Они должны были закрыть путь через Малую Азию силам сговорившегося с Антигоном Антипатра.       Эвмен получил звание стратега-автократора к западу от Таврских гор. Ему требовалось сдержать натиск и позже объединиться с Неоптолемом. Тот располагал серьезными силами, в основном пехотой, однако, переброска его не могла произойти в одночасье.       В эти дни Эвмен был озабочен как никогда. Всё резко менялось.        Если к разгрому Антигона и к вступлению в Македонию они были готовы, то выходка Птолемея разрушила всё. Решение Пердикки не было оправданным — поход в Египет ослабит их и займет много времени. Но как ни старался Эвмен убедить Пердикку следовать ранее намеченному, регент не желал внимать.       И, когда на очередное замечание бывшего архиграмматевса, Пердикка глянул на него почерневшими от гнева глазами, он отступил.       И теперь Эвмен, расчетливый и прагматичный, тратил таланты серебра, чтобы усилить оставшееся войско, жалея, что нельзя купить время. Он нутром чуял приближение битвы, в которой бывшие соратники схлестнутся друг с другом.       ***       Дорога в Каппадокию. Кора. Данакт.       Вечером после завершения работ Кора не спешила возвращаться в повозку. Она посмотрела в сторону усевшихся у костра наемников: те, как всегда, не унывали, то и дело, разражаясь смехом. Кора глядела на Данакта — отросшие темно-русые кудри, профиль, напоминающий вид большой хищной птицы, широкую улыбку с которой он слушал шутки товарищей. Наемник обернулся, и, быть может, увидел ее в сумерках. Кора не шелохнулась, пытаясь определить, страшит ли он ее. Вскоре Данакт поднялся, и взволнованная собственным открытием она юркнула за полог.       Данакт пошел к последней повозке, где предпочитал отсыпаться, но едва скрывшись с глаз приятелей, обошел ее, пересчитал ужинавших у костра стражников Эвмена, увидел Пинну с ребенком и, пользуясь сгустившейся темнотой, незаметно проследовал к шестой.       Остановился у входа и тихо окликнул фиванку.       — Радуйся, Кора.       Она отодвинула полог.       ***       Данакт показал Коре новый удар — вниз резко и коротко. Передал деревянный кинжал и подождал, когда она повторит. Стемнело, и он собрался поднять полог повыше, но в эту минуту Кора остановила его, коснувшись руки.       — Здесь темно, — к концу фразы шепот осип, изумленный, он замолчал.       Она с вымученной улыбкой прошептала:       — Лучше, если будет темнее.       В следующий миг Данакта окутало теплом, Кора вдруг оказалась в его руках. Он замер, не веря в то, что сейчас она обнимала его. Разум отказался повиноваться, попав под удар сладковатого и манящего запаха, способного одурманить любого мужчину. Кровь вскипела, и он сжал ее плечи.       — Кора… — он хрипло позвал ее.       И ощутил ее губы.       ***       Данакт       Оказавшись на холодном ветру, он постепенно пришел в себя. Нетвердыми шагами отошел от повозки рабынь. И вовремя. Невдалеке послышались тихие голоса Мегелла и Пинны.       Он затаился и подождал, когда прихрамывающий стражник с юной женой пройдут мимо.       Они остановились у повозки, Мегелл передал сына и склонился над Пинной.       — Радуйся, Пинна.       Данакт удалился незамеченным.       ***       Он лег на мягкое сено, поблизости храпел один из его людей. Ему было жарко, несмотря на зимнюю ночь. Данакт глубоко вдохнул, продолжая ощущать на себе тот запах. Порадовался тому, что товарищ спит и не отвлекает давно переговоренными разговорами.       Хотелось думать о ней.       Снова чувствовать молодое тело, теплое и податливое. Темнота не помешала насладиться красотой фиванки — память не давала забыть ее, а потому целуя ей губы, со страстью вжимаясь в гладкие бедра, вторгаясь в горячие глубины, он видел те бездонные глаза и светлые волосы.       Она сама предложила себя. И не сопротивлялась, когда он поддался порыву. Данакт набросился, вероятно, слишком жадно и все закончилось быстро. Тело, давно не знавшее женщины, и осознание того, что у них мало времени, не дали насладиться не спеша.       И пока телесно он блаженствовал, душа его была взбудоражена.       Прошлые связи были иного порядка, они всегда были понятны: женщины его были лишь женщинами — теми, кто радует плоть и получает за это плату. В Вавилоне он, бывало, нанимал паллакэ* и жил с ней, а потом надолго уезжал, и ему было не интересно, к кому она отправится после него. Спроси его сейчас, он мог не назвать имени последней.       ***       Он губами произнес ее имя — короткое и нежное. Так матери зовут дочерей, так парни зовут возлюбленных — Кора*…       Пред собой он мог признать, что она пробудила желание еще в первую встречу. Той зимой Данакт видел ее всего пару раз, но не забыл.       Он позавидовал Мегеллу, услышав от Геласия, что стражник женился на рабыне-фиванке: тогда он вспомнил светлоглазую Кору и подумал, что речь шла о ней.       Они сошлись в этом походе, и постоянно, рок сталкивал их и утверждал его в том, что снискать расположения фиванки невозможно.       Данакт не предавался пустым мечтаниям и меланхолии, не страдал тупым упрямством. Он, занятый серьезным делом, беззлобно принял это. Мало ли прекрасных, но недоступных женщин ходит по земле, зачем переживать, когда в городах полно доступных и хорошо обученных публичных жен?       Но вопреки всему он, отстранившись и изредка наблюдая за ней, постепенно узнал ее нрав, и научился видеть в Коре человека — не рабыню, не женщину, а скорее товарища, попавшего в беду. Все снова стало просто: если ей требовалась помощь, то он мог ей помочь.       А сегодня все смешалось. Он словно только что сошел с ума и еще не мучился безумием, но подспудно предугадывая будущую боль. Он не имел понятия: подпустит ли она его завтра или прогонит? Как не знал того, сумеет ли он тогда сохранить достоинство.       ***       Кора       Сон ее не был тревожным. Ей не снились кошмары, не мучили воспоминания, как это бывало порой в доме Ференики. То, что произошло между ней и Данактом накануне странным образом не взволновало ее, хотя она боялась именно того отвращения и стыда, что прежде накрывали ее.       После ухода Данакта она оправила одежду, удивляясь себе, улеглась, кутаясь в теплые шкуры, и заснула.       Пробуждение тоже не стало особенным, она пошла работать, нужно было согреть воды для госпожи, вынести помои, помочь Талифе приготовить еду. Второпях совершенно не думала о Данакте, и потому слегка вздрогнула, услышав его приветствие:       — Радуйся.       Кора склонила голову, негромко ответила и зашагала к повозке с провизией.       Их окружали люди, и иное было под запретом: он был наемником, она — собственностью господина. В глазах окружающих ничто не могло связывать их.       ***       Обоз тронулся в путь, Кора расслабилась. Под мерное покачивание повозки, фиванка позволила себе вспомнить вчерашнее.       Она сама коснулась его, но на ложе ей не пришлось изощряться — оказалось, Данакт не нуждался в обольщении. Отплатила ли она за добро? — да. Было ли ей страшно? — только в начале, когда она решалась на поцелуй. Был ли он жесток? — нет. Причинил ли боль? — нет. Но тогда что она чувствовала?       Ничего особенного.       Просто она не боялась его, и ей было тепло.       ***       Вечером он пришел к ней и, не напомнил о вчерашнем, времени было мало. Занятие прошло в тишине: но они привыкли молчать.       Перед уходом Данакт спросил:       — Выйдешь ночью? Я буду в дозоре.       Она мотнула головой.       — Мне можно зайти к тебе завтра? — голос его дрогнул, и она это услышала.       — Можно.       Колыхнулся полог, Данакт вышел. Кора выдохнула.       ***       Следующий день       Начиная с полудня Кора беспокойно ждала и одновременно не признавала, что ждет вечера. Что-то вызревало в ней, но не оформилось настолько, чтобы она могла ответить на вопрос: зачем ей это? Пинна несколько раз спрашивала неожиданно рассеянную подругу, не заболела ли она, но Кора не болела — она пыталась разобраться.       Перед выходом из повозки она нарочно не укутала голову покрывалом — зная, что наверняка, он будет глядеть на нее — пусть же любуется ее хвалеными волосами!       Сама Кора старалась не смотреть в сторону наемников, даже вынужденно проходя мимо, когда выносила помои из главной повозки, не проявлять интереса ни к Данакту, ни к другим. До этого ее безразличие было неподдельным, а сегодня Кору подмывало проверить — видит он ее или нет.       Кора делала всё как раньше, но в глубинах ее души зарождалась надежда.       ***       Кора не ужинала, решив, что поест после ухода Данакта. Она расплела косы, пожалела, что у них с Пинной на двоих нет ни капли благовоний. А ведь нужно было, чтобы он проникся к ней страстью!       Она положила в рот листочки сухой мяты. Большего у нее не было. Вспомнила, как ее после омовения умащивали и причесывали, готовя к приходу гостя у Ференики, и передернулась. Те мужчины были ей непонятны и неприятны. Они были чужими и пугающими.       Наконец, полог отодвинулся, в повозку взобрался Данакт. Он увидел Кору, ожидающую его лежа на шкурах, с виду расслабленную и покорную с распущенными волнами волос, тускло отсвечивающими в полумраке.       Оказавшись перед ней, он смог прошептать лишь ее имя. И тогда она взяла его за руку и привлекла к себе.       ***       Сладкое наваждение юношеских снов и мечтаний — красота золотоволосой Афродиты, упругость груди, которую он ощупывал под пеплосом, жар чресел, покорных ему, сладковато-пряный вкус губ и затаенные вздохи страсти — всё воплотилось в ней: в бесправной рабыне и непростой загадке для не самого глупого грека. Она вновь одарила его любовью, и в этот раз он наслаждался долее, очнувшись, когда она, прошептала на ухо:       — Дети... нельзя...       Данакт вышел и пролился на шкуры. Ему до смерти хотелось упасть рядом и разделить с ней тепло постели, зарывшись лицом в светлые кудри, но гордость заставила его поправить одежду и подняться. Он взял шерстяной гиматий и накрыл Кору, та лежала, не проронив ни слова, но во тьме он видел влажное поблескивание ее глаз.       — Кора, почему ты делаешь это? — спросил он, успокоив дыхание.       — Не знаю, — шепот ее был тих. ***       — Я не обидел тебя? — голос его прозвучал нетвердо, как накануне, и сегодня Кору это обрадовало.       — Нет. Радуйся, Данакт, — она мягко напомнила ему, что времени у них не осталось...       Примечание       *Паллакэ — наемная сожительница, помимо интимных услуг могла вести хозяйство, быт, т.е. определенное время за определённую плату выполнять все функции жены.       * Кора — с греческого девушка, девочка, дочь.