Войны диадохов I

      Осень 322 года до нашей эры. Сирия. Арридей. — Выслушай меня, а потом суди, — Птолемей пригласил его, и Арридей вошел в палатку, за ними последовали двое телохранителей, вооруженные короткими мечами.       Усадив гостя, Птолемей со смиренным видом начал: — Прежде, я хочу объясниться — никогда я и замыслить не смел пойти наперекор регенту или царям. Всю жизнь я служил и остался верным царю по сей день. Именно поэтому я здесь.       Лагид вздохнул, прикрыл ладонью глаза, словно заставляя себя набраться терпения. — Поверишь ли ты, Арридей, но вот уже несколько месяцев я не сплю, во снах ко мне является Александр и требует исполнения своей воли.       Арридей молчал. Он был готов услышать всякое, но такое? Из-за странных снов Птолемей проехал тысячу стадий и окружил их? — Разве ты не помнишь, как завоевав земли Египта, Александр не раз повторял, что хочет, чтобы тело его нашло покой в александрийской усыпальнице.       Ничего подобного Арридей не слышал ни от царя, ни от кого-то другого — в этом он был уверен.       Сатрап, глядя на него, покосился на соматофилаков, будто проверяя их готовность, и продолжил: — Вспомни — в Египте Александр перестал быть земным владыкой и стал одним из богов. И теперь высший дух требует упокоить его на своей земле, в Египте. Я бессилен, даже мертвый, царь имеет власть надо мной. — Но у меня приказ регента, — с сомнением произнес Арридей, глядя на Птолемея. Он не мог понять, верит ли сам Лагид своим словам. — А мною и моим войском распоряжается воля божественного Александра. Я не виню тебя и не хочу причинять никакого вреда твоим славным воинам, однако, я не могу ослушаться приказа моего царя.       Последнее он произнес тихо, мрачно и отнюдь не добро взирая на Арридея.       От командира не укрылись тяжелые взгляды, которыми Птолемей обменялся со своими телохранителями, он ужаснулся, мгновенно осознав всё.       Птолемей, верно, заметил произошедшую с ним перемену и, подобрев, подлил вина в чашу: — Спасибо, что проникся моим признанием, доблестный Арридей.       Спустя полчаса, обговорив все детали с Птолемеем, и испив с ним вина, Арридей вернулся в свой стан и сообщил, что обоз продолжит путь в сопровождении войска египетского сатрапа. ***       Дорога в Каппадокию. Данакт       С того вечера жизнь, состоящая из прежних действий, текла по другому. Пробудившись, Данакт привычно шел проверять состояние животных, переброситься парой слов с дозорными, справляясь о происшествиях ночи, и погреться у костра. Но сейчас всё шло с оглядкой на Кору: он думал о ней, чаще оказывался около ее повозки, не упуская возможности увидеться при свете. Ближе к вечеру его мысли также возвращались к ней…       Прекрасная ликом и ставшая желанной, она манила, притягивала взор.       И в это утро, разговаривая с Акусилеем, он не отвёл взгляда от невольницы с большим кувшином, и ответил невпопад.       Товарищ шутливо заметил: — Брат Данакт, похоже, ты не выспался. Будто не я, а ты был сегодня в дозоре. — Да, проклятые волки не давали уснуть, — сказал он первое пришедшее на ум.       Хищники, действительно, часто выли, тревожа собак, но наемникам эти шумы были привычны и нисколько не мешали спать. — Волки? — Акусилей слегка нахмурился, припоминая. — Вот бы меня так бодрил их вой!       Он протер глаза и зевнул, Данакт потрепал его по плечу: — Отдохни, друг, ты славно потрудился. ***       После упражнений, уже уходя, он спросил Кору: — Завтра долгая стоянка. Нужно набрать воды, закупить еды на рынке… Тебе что-нибудь нужно?       С легкой заминкой она ответила: — Зима здесь сильно суровее, эта обувь не спасает, особенно по ночам… и мне холодно выходить к тебе.       Желание было исполнимым, обрадованный он привлек Кору к себе. Обещание подарка, вложенное в поцелуй, вскипятило кровь, ласка затянулась, требуя продолжения, и фиванка послушно легла на шкуры. ***       Следующим вечером у нее были сапоги. Подошвы их были сшиты из бычьих шкур, мех с внутренней стороны нежно щекотал кожу и дарил тепло. В них можно было не бояться зимы даже в северных землях. Кора пообещала надевать их лишь ночью. Их надлежало прятать даже от Пинны.       Обновка была не единственным подношением. Кора, схватившая сапоги, не сразу увидела яблоко. Когда же Данакт позвал ее, она очнулась и взяла его. — Спасибо. — Оно похоже на то, которым Парис одарил Афродиту.       Но полумрак скрыл красоту яблока и чувство, вкладываемое в подношение, но она, чутьем понимая, что делает ему приятное, пообещала: — Я выйду, когда ты будешь в дозоре. — Тогда сегодня, — он с ходу решил провести ночь без сна. ***       Кора вышла поздно, Данакт было решил, что сегодня им не встретиться.       Она надела сапоги, но не взяла кинжала. Им не придется тренироваться: сегодня ей полагалось вознаградить его. Кора, крадучись, отошла от повозки и остановилась, ожидая Данакта. Он покинул пост, благо, что тот был совсем близко, взял ее за руку и повел за собой.       После погрузки закупленного Данакт подвинул повозку с едой ближе к повозке стражников, поменяв ту с повозкой рабынь. Это облегчило жизнь охранникам Эвмена, стерегущих по ночам хозяйское добро. Зато на ночлеге рабыни оказались перед его повозкой, на которой Данакт занял пост дозорного.       Его пес, не поднял шума, когда Кора взобралась на место возничего. К удивлению фиванки, наемник не торопился. Она вопрошающе взглянула. Кора полагала, что Данакт отведет ее подальше и утолит телесный голод, но он только усадил ее подле.       Они сидели, прислонившись, изредка переговариваясь едва слышным шепотом. Под утро стало зябко, Данакт посадил ее перед собой и обнял, плотно запахнув вторым плащом. Стало хорошо, и она слегка разомлев, уложила голову ему на грудь.       Кора заснула, убаюканная сердцем Данакта. Сквозь сон изредка пробивались крики какой-то птицы, пролетавшей поблизости, но Морфей оказался сильнее. Перед рассветом Данакт разбудил её. Сонная Кора обнаружила, что небо на востоке уже занялось розовым светом, она спохватилась и поспешила к себе — Пинна не должна была заметить отлучки, да и новую обувь следовало припрятать. ***       Зима 321 года до нашей эры. Македония. Кратер       Осень выдалась хлопотной — даже после Краннона неприятности с греками не закончились. Кратеру пришлось усмирять и наказывать восставшую Этолию. В деле наказания дерзких полисов, он взял пример с Александра в Фивах: немало мужчин-этолийцев пало, и не меньше женщин было угнано в рабство. В меру принудив мятежников к покорности, ему пришлось двинуть войско назад — Антипатр написал о деле наивысшей важности. Назревала война.       Предстояло выступить против тех, с кем еще недавно он веселился на пиршествах и преломлял хлеб, пил вино, кому в пылу схваток помогал отбиться от врага. Кого спасал и кем также был не единожды спасен.       Да, ему придется поднять меч на бывших товарищей. Пердикка, Пифон, Алкета, Неоптолем, Клит и Эвмен теперь стали его врагами. Но Кратеру, герою великих битв, сильному и порой безжалостному, они не были страшны.       И все же…       Они не вызывали в нем ненависти. Скорее, он, верный себе — Кратер, желал победы.       И до сих пор сомневался — неужели нужно вести македонские войска друг на друга?       Мысль потекла: возможно ли образумить бывших соратников и отвратить от Пердикки?       С Алкетой было ясно: он не предаст брата, не нужно и пытаться засылать ему гонцов.       Пифон неплохо ладил с Пердиккой со времен индийского похода и во время раздела поддержал регента. Командир охраны Антиген, преданный Аргеадам, сопровождал царей и оказался в одном стане с Пердиккой.       Но остальные? Так ли они верны Пердикке, чтобы биться с ним, Кратером?       Полководец вызвал секретаря. Расторопный грамматевс помог с письмами Белому Клиту и Неоптолему, в них он предлагал союз против Пердикки. Не против царей, отнюдь. Кратер говорил о тех благах, которые они вынесут от дружбы с ним, он просил Клита Белого не чинить препон на Геллеспонте, от Неоптолема же требовалась поддержка пехотой.       Оставался бывший архиграмматевс Эвмен. Кратер вспомнил ученого начальника канцелярии. Когда-то они относились друг к другу сдержанно, но с уважением, признавая одаренность друг друга. Да, Эвмен не родился македонянином, безусловно, к своему прискорбию и на счастье остальных — герой усмехнулся остроте. Эвмен заслуживал высокой оценки своих талантов — грек одновременно занимался сотней проблем: контролем наполнением казны, распределением средств, закупками продовольствия, оружия, решением самых разных вопросов. Такого государственника следовало держать у себя на службе, а не во врагах.       Подле Александра их роднило примечательное обстоятельство. Кратер с неудовольствием поморщился, вызывая в памяти образ покойного Гефестиона, красивого и безмерно преданного Александру, но от души ненавидящего и его, Кратера, и Эвмена. Того самого φίλος του Αλέξανδρου, что не забывал при случае наговаривать на них царю. В те времена его с архиграмматевсом объединяла неприязнь к хилиарху, и в какой-то степени они негласно старались поддерживать друг друга в скрытом противоборстве с Гефестионом.       Кратер отослал писаря и сел за папирус. Нужно было убедить Эвмена в своей правоте, заверить его в безопасности по возвращению в Македонию, предложить высокое место во дворце, словом, обратить в свои ряды.       Он знал людей и понимал — Клит и Неоптолем ценны как военачальники — на своём поприще они были весьма способными, впрочем, далеко не исключительными — не ровня ему. Но как политики и стратеги они не представляли собой ничего выдающегося.       Эвмен был явлением обратным — его хотелось заполучить как советника, политика, казначея, в качестве же военного противника Кратер считал его ничтожным. Герой великих битв хмыкнул, припоминая неприязнь Антипатра к Эвмену, по мнению наместника, тот вел тесное общение с Олимпиадой и помогал ей строить козни против него.       Полководец, хотя и чуждый дворцовых интриг в Пелле, проведя последние десяток лет в войнах в Азии, знал, сколь сильна ненависть между правителем Македонии и матерью царя. И все-таки Антипатр был мудрым, ведь будь то иначе, ему бы не удалось удерживать власть столько лет, а посему был шанс убедить его примириться с Эвменом. ***       Зима 321 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию. Данакт и Кора       Ночные встречи продолжились: примерно раз в три дня Данакт занимал пост дозорного в последней повозке, и Кора выходила к нему. Плотскому отводилось немного времени — Данакту нельзя было отлучаться, потому, на счастье Коры, то были недолгие минуты. Она научилась распознавать его желание по особенному блеску глаз, напряженным движениям и будто сдерживаемому неровному дыханию. Кора без слов наклонялась, опираясь руками об остов повозки, и позволяла любовнику торопливо задрать ей пеплос, и крепко сжимая бедра, соединиться с ней. В моменты, когда он ускорялся, Кора прикусывала губы, чтобы не выдать себя, моля богов о том, чтобы он помнил — ей нельзя детей.       После, он — благостный усаживал ее к себе, укутав плащом, и угощал сушеными плодами: смоковницей и финиками. ***       Иногда Данакт приносил ей яблоки. Ему нравилось думать, что она, принимая дар, по-эллински признается ему в благорасположении. Между тем, Кора не ела при нем, но, уходя, не забывала забирать подношения. Он догадывался, что она, верно, относила их ребёнку подруги.       В беседах он мало-помалу рассказывал истории их путешествий с Хрисогоном. Она внимательно слушала, казалось, привольная жизнь наемников внушала ей зависть. Данакт усмехнулся, решая, стоит ли рассказать о тяготах ремесла, которые и так были очевидны.       Взять их недавние потери: друзья Агапия и Никия не дождутся их в Вавилоне; многие, как в минувший раз Мегелл, серьезно страдали при нападениях. И кто знает: суждено ли Мегеллу остаться хорошим воином после ранения? А эти холодные ночи в дозоре, когда глаза норовят закрыться! А летом — вести обозы через пески под палящим солнцем, мучаясь жаждой и терпя назойливых кровососов. Но хуже этого, бывает, если начнут болеть или дохнуть тягловые животные, ломаться повозки. Да, чего уж говорить — их работа только с виду казалась привольной.       Кору интересовало многое: понимая, что они уже скоро въедут на земли Малой Азии, и утомительный путь, насчитывавший многие недели, скоро окончится, она задавала разные вопросы: — Ты бывал там?       Улыбнувшись, он кивнул головой — за прошедшие пять лет, не было ни единого года, чтобы он не навестил Малую Азию. — Какие люди живут там? — Разные: киликийцы, фригийцы, ликийцы, понтийцы, каппадокийцы, — и подытожил: — Малая Азия богата народностями, всех не перечесть. — Какие у них ремесла?       Данакт пожал плечами — занятия людей в Малой Азии во многом были похожи на дела жителей Вавилонии. — Некоторые работают на земле, есть гончары, оружейники, большинство же разводят живность — в основном лошадей, коз, овец, коров. — А у них есть … рабы? — Как и у всех, — не задумываясь, ответил Данакт, не обратив внимания, с каким напряжением прозвучал вопрос. ***       Данакт       В одну из ночей она рассказала о прошлом. Он слушал с тяжелым сердцем, не перебивая, но держа в уме, что подобных судеб на земле несчетные тысячи. Данакт мысленно признавал: кому-то доставалась и более тяжкая доля — многие рабы надрывались и, изнуренные тяжким трудом умирали, не дожив и до ее лет. Она же осталась здоровой и статной, способной восхищать мужчин.       Но нем уже случился переворот. Оказалось почти невозможным хранить спокойствие, когда Кора, обычно горделивая и прекрасная Кора, глухим от непролившихся слез голосом шептала о разрушенном доме в Фивах и потерянной семье. Дальше стало хуже: опустив голову, она рассказала о мужчинах, что мучили ее. Он вспомнил свои насмешки над ней, глумливо брошенные на потеху Мегеллу при первой встрече.       Захотелось повиниться, но он смолчал. Боль ее не утихнет от того. В мыслях он дал обещание не принуждать Кору, если в какой-то момент она решит прекратить их связь.       Впрочем, его последний страх исчез, когда она, измученная горестными воспоминаниями, доверчиво и, как ему хотелось думать, призывно прильнула. Не сходя с места возницы, он усадил Кору на колени спиной к себе и приподнял длинные полы ее пеплоса. Сидя в его объятиях, она скрывала тайну отношений под толстым плащом. ***       Кора выдохнула, чувствуя соприкосновение обнаженных бёдер, слегка поерзала, вызывая в нем еще большее желание. Данакт сдвинул с ее головы накидку и приник губами к шее, руки его через ткань мяли полную грудь, а плоть восставала, готовясь взять то, что отдавалось без боя.       Пытаясь не производить шума и тряски, Данакт сидел неподвижно, позволяя двигаться Коре. Обычно он не признавал такого, оскорбительного для воина сибаритства. Сейчас же он вынужденно признал, что напрасно пренебрегал — Кора сжимала и мерно покачивалась, даря блаженство и не требуя его усилий, кроме оттягивания минуты своего освобождения. *** Кора       Ей была знакома эта поза — из тех, которую не жаловали молодые и самоуверенные мужчины, но только не ленивый сластолюбец Пиррос. Принуждая рабынь, он выбирал именно такие, что позволяли ему наслаждаться, не тратя сил. Старик, развращенный властью над невольниками, глумливо смеялся и подгонял ее шлепками по ягодицам, заставляя подпрыгивать выше.       К счастью, в отличие от Пирроса и некоторых друзей Ференики, Данакт не внушал отвращения. Стремясь сохранить свидания в секрете, Кора двигалась медленно, невысоко приподнимаясь и плавно опускаясь на бедра любовника.       Это ли подействовало, либо что-то иное, но запоздало подивившись, Кора ощущутила себя необычно. Низ живота будто набух и отяжелел, а средоточие, где он и она перетекали одно в другое, налилось жаром и покалывало. Кора, несмотря на старания подавить шум, сбила дыхание. Благодарение олимпийцам, ладонь Данакта накрыла ей рот, заглушая стон. Рассудок затуманился и отступил.       Стремление продолжать движение не оставило ее и тогда, когда она нутром ощутила дрожь Данакта, оставив без внимания сиплый затяжной выдох у своего уха. Она опустила ладонь и прижалась пальцами к пульсирующему, странно зудящему месту внизу живота. И обезумела: пронзённая невыразимой мукой, словно к чуть затянувшейся ране приложили клеймо. Кора дёрнулась, в ожидании дальнейших страданий, но в тот же миг была вознесена к небесам. Ноги затряслись сами собой, в нахлынувшем исступлении Кора выгнулась и, кажется, громко вскрикнула, внутренности ее, вздрагивая и сокращаясь, словно целовали Данакта, всасывая и выжимая. А потом она обмякла. Это потрясло Кору — этого она не ждала.       Придя в себя, она ушла в повозку, не ответив на просьбу Данакта остаться до рассвета. ***       Оказавшись в повозке, Кора опомнилась. Она в спешке задрала полы пеплоса и присела над ночным горшком, тщетно пытаясь чихнуть*: обмыть себя не было возможности — вода в кувшине давно остыла. Отчаявшись вызвать чихание, фиванка покашляла и, дождавшись желанного результата, обтёрла бедра и в потемках пробралась к спальному месту в углу повозки. — Кора? — встревоженный шепот Пинны заставил ее вздрогнуть. — Да, не бойся, — она постаралась звучать буднично. — Куда ты ходила? — Никуда, спи.       Пинна безропотно умолкла, Кора легла и накрылась меховой шкурой. Медленно ее покидало зыбкое ощущение парения, дрожи и онемения, вызвавшее переживание ненастоящести происходящего. Смущенный разум возвращал себе власть над ней.       По мерному дыханию Пинны она поняла, что подруга спит. Кора тихо села, на дне повозки она нащупала спрятанный под шкурами мешок и достала его. Аккуратно пересыпала в него подаренные сушеные финики, вернула мешок на место и заснула. Примечание * Чихание — один из известных способов контрацепции в античные времена, тогда верили, чихая, женщина очищалась от семени и избегала нежелательных последствий.