Войны диадохов I

      Февраль 321 года до нашей эры. Малая Азия       Завидев вдали плотные ряды конницы, поднявшийся на повозку Данакт понял, отчего обе стороны дороги на многие стадии до горизонта заняты повозками и людьми. Все пропускали войско, идущее на юг.       Их обоз также съехал и, найдя подходящее место, остановился. Наемники и стражники, окинув непрерывную вереницу взглядом, приблизительно оценили конницу в несколько тысяч всадников. По стройности рядов, выправке воинов и их вооружению стало очевидным, что войско ведомо одним из сатрапов либо самими царями.       За конницей, в сопровождении отряда соматофилаков мимо них поехали колесницы — огромные, богато украшенные и запряженные верблюдами. Великолепие обоза не оставило сомнений — то было царское войско.       Время тянулось.       Мимо них шла знаменитая пехота. Командиры ее не обращали внимания на глазеющих и следили за продвижением. Данакт вспомнил, что и ему довелось несколько лет провести пешим воином. В разное время Восточного похода он успел побывать в отрядах этолийских и фессалийских метателей, освоив дротики помимо обязательной пращи и ксифоса. Самым опасным было выманивание врагов. Будучи молодым и ловким, тогда он, в отличие от многих, выжил. Хрисогон же — в сравнении с ним более грузный и крепкий, и отнюдь не юркий, отрядился фалангистом, подавшись туда, где требовалась выносливость, хладнокровие и сила.       Меж тем войско до сих пор не освободило дороги. Данакт подобрался ближе и, дождавшись, когда один из командиров скользнет по нему взглядом, добродушно поприветствовал того по-македонски.       Надежды на то, что суровый воин снизойдет до разговоров с неизвестным путником во время перехода, почти не было. Но грек вытащил пару прихваченных хлебов из мешка и протянул пехотинцу.       Тот небрежным жестом принял дар и приподнял бровь. Наемника не стоило уговаривать, он тут же спросил:       — Не войско ли царей сейчас следует на юг?       Получив в подтверждение кивок, Данакт с надеждой, что его обязательства перед заказчиком могут закончиться уже сегодня, спросил:       — Есть ли среди командиров гиппарх Эвмен?       — Зачем тебе это знать? — покосился на него воин.       — Я везу для него вести из Вавилона.       Воин развернулся — его подопечные уже прошагали вперед и ему следовало нагнать их. Он оглянулся и бросил Данакту:       — Здесь его нет. Он в Писидии.       ***       Новость о том, что гиппарх ныне вовсе не в Каппадокии подтвердилась. Как и ожидалось, заказчица попросила его сопроводить их в Писидию.       Данакт знал своих людей и понимал, что им не хотелось сворачивать с намеченного и задержать возвращение в Вавилон.       Писидия была сильно дальше, к тому же дорога к ней была непростой: продвижение не могло быть быстрым из-за гор, тогда как до земель Каппадокии оставались дни.       В последнее время приближение к цели навевало на Данакта тоску: прибытие в Каппадокию означало конец встреч с Корой, к которой он тянулся не только телесно. Теперь к мужской тяге примешивалась неясная, чуть тоскливая нежность. Хотелось защитить и взбодрить надломленный дух, и понять, о чем ее думы. Он верил, что и она с охотой выходит к нему и одаривает лаской.       А потому напоминание о близком разрыве омрачало поток обычно рассудочных, в меру беспечных и всегда невозмутимых мыслей.       ***       Он собрал своих.       — Вы знаете, куда держала путь заказчица. Теперь она просит нас сопроводить обоз в Писидию.       Кто-то из людей недовольно пробурчал о сложном пути. Данакт ответил заготовленной фразой:       — За это нам обещана щедрая плата.       ***       Начало марта 321 года до нашей эры. Малая Азия.       Тихо ступая, они отошли от обоза, в нескольких шагах за ними следовал сторожевой пёс. Последние дни они проезжали довольно сложный участок. Дорога была неровной, временами повозки сильно трясло, дорога петляла, обходя стороной холмы и нагорья.       Сегодня стоянку разбили как раз у небольшой горы, недалеко весьма кстати протекал ручей, они восполнили запасы воды, напоили лошадей. Правда, ночью будет довольно зябко, после захода солнца с вершин тянуло прохладой.       Данакт вёл за собой Кору — ему хотелось скорее уединиться, благо, спрятаться было где. Подножье горы щедро обросло кустарниками. Фиванка шла бесшумно — мягкие подошвы скрадывали шорохи.       Оказавшись на достаточном расстоянии от обоза, он приник к ней, и вначале не понял: Кора осталась неподвижной. Она не подалась навстречу как бывало в последние дни, а стояла напряженной и немой.       Обиделась, злится? Неужели он причинил боль? Данакт прижался мягче, любовно провел по спине рукой. Наконец, он отступил, не размыкая объятий, безуспешно силясь разглядеть в темноте выражение лица возлюбленной, спросил:       — Что случилось?       Кора вздрогнула, скупым движением убрала его руку со своей, отвернулась и глухо проговорила:       — Ты был добр ко мне, и я была добра, — сглотнула и неожиданно нервно переспросила. — Ведь я была добра к тебе?       — Да, — не желая спорить, а стремясь скорее получить ставшее уже необходимым удовлетворение, подтвердил он.       — Тогда помоги в последний раз, — умоляюще, срывающимся голосом протянула она, чувствуя, что та самая отчаянная минута настала. — Дай мне уйти.       Он опешил. Недоумение сменилось разочарованием, обидой — к чему ей вести трагические речи? Зачем она вообще вышла, если он опротивел ей.       Но расспрашивать Кору казалось большим унижением. И Данакт, не забыв об обещании не брать ее силой, со злостью ответил:       — Придержи слезы, как-никак я ни разу не заставлял тебя.       Он злился оттого, что не сумел невозмутимо или даже пренебрежительно принять отвержение и уронил себя, выказав раздражение. Было почти больно.       Совсем не так, как бывало, когда он видел приглянувшуюся публичную жену в объятиях другого. Сейчас было иначе: будто его разочаровал кто-то близкий … свой.       Данакт представил, как бы его подняли на смех товарищи — их предводителя влюбила и отвергла рабыня, пусть даже прекрасная, как Елена.       Раздраженный он двинулся назад, огромная собака, дожидавшаяся его, преданно нырнула под ладонь, он потрепал ее за ухом, и та благодарно коротко взвизгнула.       И в это мгновение он понял, что чего-то не хватает — он не слышал шагов Коры…              Воспоминания Коры. Декабрь — февраль.       Декабрь 322 года до нашей эры.       С той минуты, когда она услышала о побеге Талифы, покой покинул ее. Понятно, она не выдала свое потрясение — ведь рядом была госпожа, но в глубине души ее поразила мысль — неужели у Талифы могло получиться? То, о чем она не позволяла себе и помышлять, но чего страстно желала, оказалось возможным в дороге. Без сомнений, старая семитка правильно рассчитала: госпожа сейчас в горе из-за болезни дочери, и ей будет не до поисков рабыни. Всю ночь Кора провела в жгучей зависти к удаче Талифы. А наутро ее ошеломило самовольное возвращение той. Кора даже не успела задаться вопросом: как бы она поступила, оставшись без охраны? Убежденно прервав поток мыслей — она бы согласилась околеть в какой-нибудь пещере, но не вернулась бы прозябать в неволе.       Смутное предчувствие заставило ее смолчать, не обмолвившись ни словом о том, что повела бы себя иначе, хотя и не зная, как именно.        И вместо того, чтобы насмехаться над Талифой, Кора направила все силы ума, чтобы придумать — как можно выжить, оказавшись на воле?       Всё было против неё — за рабами присматривали стражники — зима в этих местах холоднее, а у нее нет ни теплой одежды и обуви, ни оружия для защиты — Кора дотронулась до щеки, с которой лишь недавно сошли опухоль и синяк.       И когда мысли о побеге слегка притупились, и она почти смирилась, ее неожиданно окликнул Данакт и дал кинжал…       ***       Постепенно Данакт стал самым важным в осуществлении замысла.       Вначале он и ее мечта не были связаны. Она сблизилась с ним из необходимости отблагодарить. Другого способа у нее не было. Но получив сушеные финики, что-то поменялось. Было бы непростительно не воспользоваться этим. И встречи продолжились. К кинжалу добавились теплые сапоги, наполнялся узелок сушеных фиников и инжира. Из всех лакомств она ела лишь яблоки, освежаясь перед встречами.       ***       Январь–Февраль       Но чем дальше они продвигались, тем явственнее она ощущала борьбу. Она, мечтающая о побеге, подгоняла себя, но встречала сопротивление вначале нерешительной, но со временем более влиятельной ей ранее неведомой осторожной Коры, которая раз за разом останавливалась в последний момент. Раньше мешала погода — по ночам было слишком холодно, и она не могла решиться.       К этому моменту Кора поняла, что Данакт не просто полезен подарками, она знала, что он — единственный человек, от которого зависит ее освобождение.       Конец февраля       Напряжение нарастало, и медлить было опасно: из подслушанных разговоров она знала, что путь их скоро закончится, а вместе с ним возможности обрести свободу. Зима заканчивалась, воздух теплел изо дня в день, и отговариваться холодами дальше стало невозможно.       Но было и другое. Встречи с Данактом поменялись и затянули ее. С той ночи, когда ей впервые было сладостно соединиться с ним, отвергаемая ею природа, начала мстить.       И в следующую встречу Эрос, будто издеваясь, вновь явил ей наслаждение. Раз за разом тело подводило волю и разум. И Кора признала, что плоть ее оказалась слаба и привязала ее к Данакту.       Ее стали радовать и наполнять гордостью знаки его страсти. Она не могла не замечать, какими глазами он глядел на нее, как касался; того, как менялся его голос, обращенный к ней. И сама она чувствовала приливы тепла, от которого загорались щеки и перехватывало дыхание, когда она вспоминала ласки или, сидя в повозке, слышала Данакта, словно нарочно едущего возле них. В такие минуты она забивалась в угол и притворялась спящей, на деле прислушиваясь к нему.       Это произошло не в одночасье. И, когда наступило осознание, она предпочла не обманываться. Выходя к нему по ночам, она перестала оправдываться обязательным воздаянием за его милость.       Она приняла правду, и в тот же миг прокляла себя за слабость. Всё дело в Эросе, обычной плотской любви.       И, если его страсть была способна помочь ей, то ее любовь могла погубить всё.       Весна 321 года до нашей эры. Писидия. Эвмен.       Один из просторных домов на окраине Сагалассоса был занят каппадокийским сатрапом и его помощниками. Было довольно рано, но Эвмен вернулся. Ему требовалось время. Он уединился и вновь развернул папирус.       Письмо Кратера заставляло задуматься: не подобные ли послания привели к тому, что Неоптолем с войском задерживался? Эвмен поморщился — было бы скверным, окажись правдой то, что сатрап Армении вышел из повиновения регенту.       В душе теплилась надежда, что Неоптолем окажется выше мелкой обиды и сохранит верность Пердикке и благодарность ему, Эвмену. А благодарность та была вполне справедлива. Не подоспей он в прошлом году на помощь, когда Неоптолем уже отчаялся победить в борьбе с восставшей Арменией — неизвестно, под чьей властью находилась бы сейчас сатрапия.       Ведь, если Пердикке удалось быстро усмирить Ариарата, то армянский сатрап оказал Неоптолему достойнейшее сопротивление. И именно вмешательство Эвмена, помогло снести бывшего правителя Армении.       С другой стороны Эвмен, никогда не отличавшийся наивностью, понимал, что далеко не каждый велик настолько, чтобы любить благодетеля, скорее, человеческой натуре свойственно обратное. Потому гиппарх крепко задумался, размышляя о возможном предательстве.       Что если Неоптолем или Клит, так же как он получили предложение перейти на сторону македонских соправителей?       Гиппарх начал рассуждать с позиций ближайших соратников.       Обоим было известно, что основные силы царей ушли в Египет; Алкета усмирял Фригию и укреплял подходы к сердцу Малой Азии; тогда как встречать, а стало быть, первым проливать кровь было определено ему, Эвмену. Он не заблуждался: в глазах македонских полководцев, его способности в ратном деле были несоизмеримо ниже, чем воинский талант Кратера. Опыт участия в битвах был несравним. У Эвмена его почти не было — даже в недавней войне с Ариаратом войском командовал Пердикка, ему же подчинялась лишь конница.       Хватит ли у Клита и Неоптолема крепости сохранить верность их союзу?       Встань он на их место: как бы поступил он сам?       Эвмен потер ладонью веки: как бы все ни решилось, нужно тщательно продумать действия в случае измены. Еще служа при Филиппе, он взял за правило ничему не удивляться и всегда просчитывать тактику при наихудшем течении событий, вероятно, это стало одной из причин его успеха.       К нему постучались. Скорее всего, это был Иероним.       Действительно, в комнату к сатрапу вошел помощник.       — Радуйся, — поприветствовал его Эвмен.       По виду Иеронима было ясно, что вести были недобрыми, и, зная, что Эвмен предпочитает сразу узнавать о неприятностях, молодой кардиец начал:       — Среди войска ходят слухи о войне с Кратером. Некоторые уже заявили командирам, что не будут воевать против него. Да и многие командиры …       Иероним умолк, опасаясь раздражения начальника.       — Продолжай, — он подбодрил помощника высказаться откровенно.       — Они не верят в победу.       — Что же, это ясно. Но скажи, как много ты насчитал таких воинов?       Прошла добрая минута, прежде чем, помощник смог, приблизительно посчитав, ответить:       — Едва ли не треть войска.       — Македоняне?       Он кивнул:       — Да.       Бывший архиграмматевс видел, что земляк искренне расстроен и, возможно, опасается его гнева, потому, не в пример Пердикке, он спокойно и даже благодушно произнес:       — То, о чем ты поведал весьма важно, и ты прав, что рассказал мне. Теперь ступай, мы решим это.       Выйдя в коридор, молодой кардиец скорее недоумевал, нежели мог определенно сказать, как на самом деле начальник воспринял дурную весть.       Эвмен вернулся к письму Кратера.       Тот предлагал вступить в союз, предав Пердикку. Взамен он сохранял ему войско и сатрапию, а также посулил, что при желании Эвмен мог вернуться на службу во дворец в Пелле.       Кратер заверял, что поступок этот не бросит тени на его честное имя. В конце концов, Пердикка уличен в непомерных амбициях и превышении власти, потому развернувшись против него, он послужит добром и царству, и царям.       Также соправитель Македонии клялся, что со стороны Антипатра к Эвмену нет враждебности — старые распри давно завершены, и перейди он на их сторону, вовсе забудутся.       Кардиец вспомнил дворец в Пелле — тот, что когда-то казался ему великолепным. Однако вопреки ожиданиям ощутил скуку. После более десятка лет походов и войн дворцовая служба не казалась привлекательной. Особенно, если знать, что слова о доброжелательности Антипатра нельзя принимать всерьез. Самое большее, на что он мог рассчитывать — что его не убьют по его приказу.       Стало полегче — ответ на призыв Кратера сформировался. Он не столько предпочитал Пердикку, сколько не доверял Антипатру. Вдобавок, Пердикка был регентом при Аргеадах, а Кратер при всех своих талантах не был Александром.       Эвмен вновь нахмурился. Вспомнил. Его смущенное войско.       Он не сомневался в словах Иеронима — чуть ли не половина воинов возроптало. Не нужно быть оракулом, чтобы принять без удивления, что герой македонского войска Кратер вызывал почитание и любовь, а никак не стремление биться против него.       Требовались меры, поскольку возроптавшие македоняне могли разложить порядок в войске. Или того хуже: побежать с поля боя при виде Кратера.       Над этим следовало подумать.       Как повернуть дело так, чтобы воины, в мыслях своих проигравшие битву Кратеру на деле сражались и победили его?       ***       Воспоминания за 322 год до нашей эры. Армения. Неоптолем       Неоптолем тоже не забыл о войне за Армению. Тогда он, не ожидавший столь яростного сопротивления, потерял кучу времени и людей и оказался на грани поражения. Пришедший на выручку Эвмен спас его, вернее, ведомая им конница помогла расправиться с бывшим правителем Армении. Первый порыв облегчения и радости одержанной победы сошел, и вместо признательности Эвмену Неоптолем осознал раздражение. Больно неприятен стал ему тот, что видел его в минуты военной неудачи. Любому принесло бы мало удовольствия быть обязанным спасением более удачливому полководцу, а быть благодарным бывшему писарю было зазорным вдвойне.       Неоптолем запомнил случившуюся после битвы мелкую перепалку с Эвменом. На пиршестве родственник Эвмена по жене, наполовину перс, что командовал иноземной конницей, одурманенный вином и победой, поднял кубок за гиппарха.       Тогда Неоптолему не достало выдержки, и он уязвленно поправил:       — Сначала следовало бы воздать уважение воинам, отважно и преданно служившим царю на протяжении долгих лет. Тем, кто годами приносил ему славу на своем копье.       — Ну так я всю жизнь провел, служа Александру, — усмехнувшись одними губами, возразил Эвмен, задетый словами Неоптолема.       — Вот только я служил ему копьем и мечом, тогда как ты служил ему лишь папирусом, — не боясь показаться ехидным или пренебрежительным, чтобы скрыть досаду, ответил он греку и, отвлекая внимание пирующих от перебранки, громко крикнул. — За воинов Александра!