Войны диадохов I

      Кора       Не смея перевести дух, Кора глядела вслед Данакту. В эти секунды она, доведенная до предела душевных сил, была слишком возбуждена и нервна, чтобы горевать о разлуке. Прошло мгновение, но фиванке казалось, что она давно неподвижно стоит, пряча руки под плащом: правой ладонью она сжимала рукоять кинжала, в левой держала мешок с пожитками и припасами. А между тем Данакт отошел не более чем на несколько шагов. Она очень желала, но не решалась поверить в удачу. Неужели он без спора дарит ей свободу?       В ее мыслях Данакт не мог согласиться легко, а главное так быстро, потому она долгими часами подбирала слова мольбы и придумывала увещевания, готовясь к унижениям. Но этого не потребовалось.       Наконец Кора выдохнула и сомкнула веки, напряжение начало отпускать. И вслед за ним крупная дрожь побежала по всему телу. Она крепче стиснула челюсти и пальцы, не помогло. Не выпуская драгоценной ноши, она обняла себя, скрестив руки, и сильнее зажмурилась, стараясь успокоиться.       Нужно было спешить: этой ночью ее не хватятся, а вот утром, если Пинна поднимет тревогу, то стражники с собаками, наверняка, попытаются искать ее. Необходимо уйти как можно дальше от дороги, спрятаться меж густых зарослей и дождаться, пока обоз не тронется в путь. А если на ее счастье Пинна решит, что она едет в повозке госпожи, поиски начнутся не раньше следующего вечера. Недаром она приучила подругу не допытываться о ее вылазках среди ночи, вынуждая думать, что ее вызывала хозяйка.       Сейчас ей удалось главное — бесшумно ускользнуть. Этому она была обязана Данакту, точнее, его собаке. Сторожевые животные безошибочно определяли своих, и как бы чужаки ни старались, они надежно стерегли повозки и их обитателей. Если бы она сама вздумала отойти от повозки, псы разбудили бы стражу. После побега Талифы, Кора пару раз проверяла: собаки наемников съедали брошенные кусочки хлеба, но неизменно рычали и скалились, когда она, превозмогая страх, пыталась подойти к ним. Стражникам господина Эвмена также помогали собаки, стерегущие дом. Именно огромные грозные псы делали выход на улицу женщин из хорошей греческой семьи невозможным без разрешения мужчин.       Фиванка открыла глаза и вздрогнула: по застывшему на месте темному силуэту она поняла: Данакт не собирался ее отпускать. Страх вновь проник под кожу. Она попятилась в ужасе. Бывший любовник развернулся и двинулся к ней. Усилием воли подавила готовый сорваться вопль отчаяния: ведь если собаки услышат их, то проснутся все! И тогда задуманное обратится в прах.       Размышления, чувства, слова — всё исчезло, Кора бросилась стремглав, в любую минуту готовая услышать окрик Данакта, хриплый лай бегущей за ней собаки. Ноги понесли ее, в горячке она не разбирала, куда бежать: страх оказаться пойманной возобладал. Не заметив большого камня, Кора споткнулась и чуть не упала — уронила на землю мешок с припасами, и, как загнанный зверь, не заметила того, несясь дальше.       Очутившись в гуще высоких кустарников, Кора припала к земле, закрыла рот рукой, чтобы не выдать себя. Напрягая слух, она не улавливала звуков преследования: ни лая, ни шумного дыхания, ни шагов или слов, обращенных к ней; и взмолилась богам. Возможно, это олимпийцы, наконец, сжалились над нею и впервые в жизни спасли? По щекам потекли слезы.       Поостыв, она предположила более обыденное объяснение тишины: вероятно, Данакт просто одумался и решил не препятствовать ей. Позвав на помощь стражу, он сам же пострадает. Она догадывалась о подобном и готовилась использовать этот довод в споре.       Данакт был умён и не мог отрицать очевидного: окажись она схваченной, ей не будет толка скрывать их связь. Выяснится правда о подаренных вещах, без которых ей было не пойти на преступление. Не покроет ли себя позором и виной главный наемник — узнай каждый, как его перехитрила и использовала жалкая рабыня? Особенно несладко Данакту придется, когда госпоже станет известно, что он дал ей кинжал и учил бить им. Ему и впрямь не следовало поднимать шум.       Убедив себя, Кора приподнялась, села на корточки, вытерла лицо подолом. Выровняла дыхание и решила еще немного посидеть в зарослях. Она помнила, что Данакту нужно перекликаться с дозорными, иначе наемники всполошатся по тревоге. Стало быть, он скоро уйдет. ***       Данакт       Данакт, озаренный догадкой, остановился еще не веря, Цербер, мгновенно учуяв его изменившееся настроение, вопросительно проскулил и задрал голову, тщетно пытаясь уловить в полутьме взгляд хозяина. Пес потянул носом и, обернувшись на оставшуюся позади Кору, зарычал.       Данакт шикнул, Цербер затих. Он развернулся, и в ту секунду Кора побежала. Свет молодого месяца слабо освещал землю, но и его было достаточно. Едва слышно он дал команду, и пес молча двинулся за ним. ***       Март 321 года до нашей эры. Малая Азия. Эвмен и Неоптолем       «Приветствую тебя, храбрейший из храбрых — друг царей Неоптолем!       Благополучен ли переход? Мы ожидаем вашего прибытия в скорейшем времени. Воины наши готовы противостоять вторжению сил, ведомых полководцами, ошибочно поддавшимися лживым наговорам Монофтальма. И поддержка пехотой, ведомая опытными командирами очень важна. Дорогой друг, регент всегда верил в твою верность царям. Теперь судьба предоставляет возможность доказать ее на деле»…       Могучий, не старый, но закаленный во многих битвах, Неоптолем отложил папирус, не дочитав послание стратега-автократора Малой Азии. Внешне ни один мускул не дрогнул на мужественном лице, но внутри он в очередной раз возмутился, вспоминая должность, данную Пердиккой Эвмену. Стратег-автократор! Бывший писарь Александра стал полководцем, подчиняя себе их, воинов, больше десятка лет разящих врагов бок о бок с Александром!       Память его упрямо хранила то, что сатрапией он владел благодаря воле Пердикки: тот помог ему прогнать Оронта из Армении. Однако это не радовало и не преисполняло его преданностью регенту. И сейчас войско его не спешило на помощь Эвмену. Оно готовилось к совершенно обратному.       Потому по-дружески участливое послание Эвмена лишь раздражало, но никак не увещевало его в минуту, когда выбор стороны был свершён. ***       Данакт и Кора — Кора.       Она затаила дыхание, голос шел откуда-то снизу, и хотя он не был громким, фиванка определила, что Данакт был недалеко. Кору бросило в жар, словно ее живую облили раскаленным маслом, а потом скрутило отчаяние: он не отстал от нее! Жар резко схлынул, и она покрылась испариной.       Ощущая подступающую дурноту и удивляясь оставшемуся самообладанию, фиванка смирила ужас и осталась неподвижной. — Тебя учуяла собака, выйди.       В подтверждение слов Данакта беглянка услыхала урчанье приближающегося пса. В отчаянии она всхлипнула, выдавая себя уже Данакту, животное азартно взвизгнуло, радуясь добыче. Послышался тихий свист, и собака притихла. — Выйди, иначе тебя вытянет Цербер. — Отпусти меня, — Кора не узнала себя, будто вместо нее безжизненным сдавленным шёпотом молила старуха. — Нет. — Как ты можешь быть таким жестоким? Неужто тебе нисколько не жаль меня? — в ней проснулось возмущение. — Разве рабство меняет то, что я человек, я — тоже человек! Ты говорил мне это!       Голос Коры сорвался, в ушах зашумело. Она стиснула рукоять кинжала, всей страстью печени уверовав — смерть лучше поражения. — Я жалею тебя. — Дай мне уйти, и правда о нас не откроется, ты не прогневаешь хозяйку, — вспомнила Кора о сильном доводе. — Мы вернемся тихо, никто ничего не узнает. — Нет! — она уже не пыталась сдерживать крик, он выводил ее и своим нарочитым спокойствием, и тем, что она в сравнении с ним так отчаянно уязвима.       Кора не верила показному миролюбию, хотя он до сих пор не натравил собаку, что было неплохим знаком, она понимала, что каждую следующую минуту дозор, не услыхав отклик Данакта, может погубить ее.       Он, казалось, не ощущал давления времени и начал разговор с ней: — Если я отпущу тебя, сколько времени ты рассчитываешь оставаться свободной? — Лишь боги знают судьбы людей.       Данакт засмеялся. По телу ее пробежала дрожь. Кора услышала: — Я уйду, обещаю, но если ты честно ответишь. Как ты собиралась выживать и куда бы двинулась? — У меня есть припасы. Я дойду до города и подряжусь на работу.       Теперь его голос был мрачен: — Ты, не зная этих мест, их жителей и языка, думаешь обрести здесь свободу. Сбежав из дома сатрапа, ты мечтаешь стать батрачкой у простолюдинов. — Это не рабство! — А кто помешает им сделать тебя рабыней? Такое было бы разумно; кто, встретив нищую, беззащитную чужеземку, не подумает об этом? Что остановит их?       Кора задохнулась, представляя новое пленение, но выдавила: — Ты дал мне кинжал. — Будешь наниматься, грозя оружием? Тогда тебя точно схватят и сурово накажут. — Я найду хороших людей и буду честно отрабатывать еду, но не буду их собственностью. ***       Как он и предполагал, Кора понятия не имела о жизни вне богатых домов, ее планы были незрелыми. Со слов Коры он представлял ее прошлую жизнь, и знал, что даже первые — самые тяжелые годы рабства проходили в благополучном имении. Насколько он помнил, она не пахала землю. А годы в доме Эвмена вовсе отсекли ее от действительности. Ей не приходило в голову, насколько ее нынешняя доля могла показаться прекрасной другим невольникам.       Слишком гордая, красивая и образованная для того, чтобы смириться с участью рабыни, она взрастила несбыточные надежды и поверила в них, обманув здравый смысл. Такая простота станет легкой добычей стервятников. Торговцев живым товаром, тех, чьи выжженные алчностью души лишили всякой жалости к тем, к кому судьба была менее благосклонной. — Допустим. Но представляешь ли ты, как тяжел труд бедняков? Поверь мне, я знаю. Через пять лет спина твоя забудет, как разгибаться, а руки твои до конца дней будут черны. — Я могу прятаться в горах, а ночами идти на запад вдоль дороги к морю. Проверяя на вес, Данакт покачал в руке мешок с сушеными финиками и жалким тряпьем. Это с такими богатыми запасами она надеялась дотерпеть до лета, когда появятся хоть какие-то съестные плоды? Он не стал впустую возражать, но продолжил: — Если повезет, в первые же ночи тебя не загрызут волки, что так любят петь при луне. А дальше? — Я вернусь домой. — Куда? — В Фивы, в Элладу.       Еще одно подтверждение наивных устремлений: случись чудо, и дойди она до самого Геллеспонта, кто и за какую плату возьмет ее на корабль?       За это время ее несколько раз могли перепродать как публичную жену, могли ограбить, снасильничать, могли убить, позарившись на те же добротные сапоги и теплый плащ. Но он снова не дал волю злому языку. — Как долго ты готовилась? Ты потому просила оружие? — он изо всех сил старался звучать и быть равнодушным, но если голос ему вполне подчинялся, то сам он весь вопреки воле напрягся.       Он подобрался к главному. — Меня чуть не убили разбойники, потому я просила оружие, — возразила она. — Но ты не ответила: когда ты задумала побег и почему выбрала в помощники меня?       Кора была слишком нервна, чтобы рассмеяться, вышло только ухмыльнуться. — Тебя это волнует, — пробормотала она, но решила ответить — раз главный секрет ее был раскрыт, то таить подробности уже не имело смысла. — После того, как вы вернулись без Талифы, я стала думать о побеге. — Но арамейка просто заблудилась на рынке. — Тем вечером ты сказал, что она сбежала, и стало ясно, что это возможно. — Ты не сказала про меня, — напомнил Данакт, смыкая челюсти.       Каждое слово ее капало на него расплавленной бронзой. — Я не выбирала тебя, ты сам начал помогать, и все получилось само собой. ***       Ответить было нечего — внутри оказалась пустота. Не было в ней никакой любви к нему, никакой теплоты. Все получилось само собой — так она сказала. Их ночи, о которых — он думал, они оба будут скучать, когда прибудут в Писидию – для нее это было удобным стечением, случаем.       «Глупец», — подытожил Данакт и решил кончать с этим. — Ты ответила честно и план твой мне ясен, — он присвистнул, и собака с готовностью побежала к нему по короткому пути, на ходу ломая колючие ветви. — Выйди, я отдам тебе мешок. ***       Весна 321 года до нашей эры. Писидия. Эвмен и Фарнабаз       Говорят, под утро самый сладкий сон — но в ту ночь нутро его было неспокойно. Мучимый дурным предчувствием, Эвмен едва ли проспал больше трех часов. Он встал и распахнул ставни окна. Рассвело.       Воздух теплел, дни удлинялись, горы давно покрылись молодой травой, тем временем вести, приходившие с севера, не несли командующему войском ничего хорошего.       Как стало известно, правитель Лидии Менандр вошел в сговор с Антипатром и Кратером. Новых вестей от Клита не было, к тому же Эвмен печенью чуял неладное со стороны Неоптолема. В который раз он с досадой подумал, насколько неразумно было делить войско. Мысли снова занял вопрос о преданности армянского сатрапа.       Гонец, посланный с последним письмом к Неоптолему, вернулся с неоднозначным ответом. Неоптолем хотя и собрал войско, но до сих пор оставался в гарнизоне. Сам недавний соратник писал туманно и ни словом не обмолвился, когда прибудет. При этом Эвмен достоверно знал, что Неоптолему отлично известны затруднения, в которых находились союзники: посланник подтвердил, что помимо письма передал устное послание с просьбой поторопиться.       Не всё можно доверить папирусу — в пути он мог попасть к врагу, потому, передавая особенно секретные вести, бывший архиграмматевс предпочитал осторожность.       Так Неоптолему было сказано, что по ту сторону берега войско македонских соправителей со дня на день пересечет Геллеспонт и, если их флот, ведомый Клитом не удержит пролив, то их ждет серьезнейшая схватка. ***       Немудрено, что сон покинул его.       В положительном исходе предстоящего противостояния он сомневался даже он сам. Пусть Клит одержит победу на море, всё равно, вряд ли ему удастся остановить все суда, а потому Эвмен нуждался в поддержке сатрапа Армении.       Отгоняя навязчивые мысли, он, рассудив, не тонуть в их бесполезно повторяющемся обдумывании, надел доспехи и вышел из комнаты. ***       Ежедневные заботы были не сложнее дворцовой службы, но ему слишком хорошо осведомленному о пороках, распространённых в войске, временно не занятом войной: о хищениях и разложении порядка, не нужно было объяснять необходимость жесткого контроля. Эвмен имел привычку лично проверять состояние доверенных ему сил.       Он заканчивал объезд гарнизона, успев справиться о состоянии дел у командиров, проверить склады с продовольствием, прочитать наиболее важные донесения, повернул к лагерю конницы, когда к нему навстречу подъехал один из командиров каппадокийской конницы.       То был старший брат Артониды, его ровесник, успевший побиться против македонян, но, как и отец, после поражения признавший власть Александра, бывший флотоводец Фарнабаз. Один из немногих, на кого он полагался. Видимо, думы стратега не укрылись от родственника. По тяжелому взгляду, Фарнабаз определил его настроение. Он осуждающе произнес: — Иногда отчаяние способно толкнуть женщину на неразумные шаги. Отец неустанно следил за воспитанием достойных сыновей и почтительных дочерей, но, видно, к самым младшим они с супругой были не очень строги.       Не уловив смысл, гиппарх отметил про себя, что родственник несколько бессвязно говорит о плохом воспитании в семье Артониды. Эвмен нахмурился, он ожидал от Фарнабаза доклада о делах конницы. Тем временем тот продолжил: — Мне и в голову не могло прийти, что сестра решится на подобное.       Эвмен кивнул, он, в конце концов, понял, о чем говорил Фарнабаз. ***       Февраль 321 года до нашей эры (за месяц до вышеописанного). Писидия. Геласий.       Неприятно, когда что-то идет не так, как задумывалось, двойне неприятно, когда это «что-то» выходит боком, вместо того, чтобы принести пользу. Когда Мегелл попросил товарищей из стражи заменить его в дороге в Каппадокию, чтобы побыть подольше с семьей, Геласий и не думал соглашаться, но когда товарищ предложил ему денег, принял плату. С одной стороны, деньги всегда пригодятся, с другой — он посчитал, что ехать в составе вооруженного конного отряда и веселей, и безопаснее, нежели нудное сопровождение повозок с хозяйским семейством и добром, за сохранность которого они должны отвечать головой на протяжении пути в не одну тысячу стадий.       Первая неприятность случилась, когда через несколько дней по прибытии в Каппадокию выяснилось, что гиппарх увел войско в Писидию, так, уже из Каппадокии им пришлось двинуться в Салагассос.       Вторая неприятность заключалась в том, что не жалея денег Мегелла на вино, он довольно быстро понял, что продешевил и надо было бы просить больше. Но кто же знал, что их путь удлинится, и встреча и, соответственно, обмен с рыжеволосым товарищем задержится.       А последняя неприятность оказалась и того хлеще. По слухам близилась битва с войском из Пеллы, ведомым самим Кратером. Геласий был греком, но уважал Кратера и признавал его талант в той же мере, как македоняне, и страх был не единственной причиной его отвратительного настроения.       Во-первых, хоть биться насмерть против бывших соратников было немыслимым, однако настроение в лагере подтверждало, что вероятность войны была высока.       Но главным было то, что оказавшись на месте Мегелла, он, Геласий служил неоплатно — ведь медноволосый друг пошел на войну, выкупая жену, которая ему, Геласию, была никем. Хмурый эллин осклабился — несправедливо воевать, а то и умирать ни за что.       Накануне Геласий решился пойти к господину, до сих пор не ведающему о произошедшем, и попросить награду за службу. ***       Улучив минуту, когда гиппарх проходил мимо с ежедневным смотром, Геласий двинулся к нему. — Господин!       Эвмен развернулся, Геласий поторопился поприветствовать его: — Радуйся, господин.       Недоумение сменилось удивлением, когда стратег понял, что перед ним стоит стражник, по его разумению оставшийся в Вавилоне, охранять дом.       Геласий рассказал всё — о просьбе Мегелла, решении госпожи ехать в Каппадокию, о том, что заменяя товарища в строю, ему нужно рассчитывать на заработок.       Эвмен слушал и словно не слышал: из сознания не уходили мысли о неминуемом противостоянии с коалицией Антипатра и Антигона. К ним примешивались слухи о предательстве Менандра и возможной измене Клита, беспокойство о том, что почти вся его пехота ропщет, не желая биться против героя — Кратера. Одновременно с этим в сознание поверхностным слоем заходили слова о Вавилоне, какая-то несуразица с Мегеллом его фиванкой и Геласием, переезд его собственной семьи в Каппадокию. Артонида едет в Каппадокию. Безумие!       Он прервал Геласия: — С тобой я разберусь позже, возвращайся в расположение отряда.       Сам же приказал помощнику: — Позови Иеронима.       Разговор с земляком ничего не добавил к рассказу Геласия: Иероним передал недолгий разговор с Артонидой, а именно то, что она была расстроена краткостью полученного послания. — Не говорила ли она о желании приехать в Каппадокию? — Нет, — Иероним искренне развел руками. — Она справлялась о вашем здоровье, не более. — Обоз с моей семьей отправился по вашим следам, и должно быть уже прибыл в Каппадокию. Возьми денег, набери отряд крепких мужчин и отправь туда для охраны. Артониду с ребенком следует разместить с удобством. Нужно привести в порядок дом, взять рабов или нанять прислужников из местных.       Эвмен на минуту запнулся — как всё это не вовремя! — накануне его первой и, учитывая то, кем является враг, вполне может статься, последней битвы. ***       Весна 321 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида.       Весенний ветерок освежал, утро выдалось теплым, но облачным. Амастрида вышла на террасу, выходящую видом на залив. Первые дни после свадьбы она привыкала ко дворцу. Но прошла неделя и, видя непротивление ее желаниям со стороны супруга, она облюбовала эту часть дворца и вовсю раздавала распоряжения прислуге — где-то требовалось сменить мебель, обновить драпировки, начистить до блеска бронзовые или серебряные подсвечники и статуи.       Слово Дионисия оказалось крепким — кроме того, что он не мешал ей обустраивать жизнь во внутренних покоях, он взял привычкой изредка посещать с супругой общественные места. На людях он вел себя с ней уважительно, и, как было обещано, не допустил ни малейшего пренебрежения по отношению к ней, распространяя это требование на всех. По прошествии первых месяцев жители Гераклеи вполне свыклись с мыслью о чужеземной супруге правителя.       Дочь Дионисия — уже не маленькая, но еще не вошедшая в возраст отрочества, Василика, недоверчиво отнеслась к внезапно появившейся в покоях темноглазой черноволосой женщине, но со временем перестала бояться и, видя, как склоняются перед той прислужницы, также прониклась почтением и потянулась к ней, плененная чарующей красотой. Вначале Амастрида, желая понравиться мужу, старалась подкупить ребенка сладостями и подарками. Мало-помалу она привыкла и начала относиться к девочке с сочувствием и даже симпатией. Десятилетняя голубоглазая Василика, миловидная, крупноватая для своего возраста, очень походила на отца, но не была избалована его вниманием.       Когда в покои Амастриды входил Дионисий, Василика робела при виде отца-великана и старалась незаметно выйти. Но сегодня он остановил дочь, подбадривая улыбкой: — Василика, твои учителя хвалили тебя, я рад.       От удивления она не нашла слов, Амастрида заметила блеснувшую в глазах Василики влагу, и пришла на помощь: — Она очень старается, мой господин.       Девочка справилась и улыбнулась, прикусывая губу, Амастрида привлекла ее к себе. Дионисий подошел и легонько погладил дочь по светло-русым локонам, стараясь не напугать. Василика зарделась от удовольствия и тихо вздохнула.       Дионисий был доволен — Амастрида научилась распознавать его чувства, читая по лицу. Ему, искушенному переговорщику, хотелось наладить отношения с дочерью.       Раньше ему не хватало времени, а потом он обнаружил, что не находит слов, чтобы подступиться к диковатой девочке, отвыкшей от его участия, и которая, к тому же, кажется, боялась его. Угадав его желание, Амастрида дала им возможность постепенно вновь стать близкими. ***       С недавних пор чувствительность Амастриды обострилась: в основе чего лежало естественное объяснение. В конце зимы персидский целитель подтвердил ее предположение о беременности.       То, что так и не произошло за два года в браке с Кратером, случилось в первые месяцы после свадьбы с Дионисием. Судьбы смертных решают боги и, видно, они распорядились благословить ее материнством.       Либо причина была более земной — Дионисий часто приходил в ее покои и оставался до утра. Невзирая на грузный вид и присущую его повадкам медлительность, он проявлял удивившую ее страстность и, в конце концов, пробудил в ней ответ. Погруженная в новую жизнь и мечтая о будущем, она забыла былое; жизнь в Персии и Киликии казалась ей теперь далекой, словно была прожитой не ею, а являлась воспоминанием о ярком, но старом и полузабытом сне.