Войны диадохов I

      Воспоминания Данакта. Март 321 года до нашей эры. Данакт, Аминта, Талифа       Их обоз пропустили в Сагалассос. К вечеру наемники выкупили стоянку и расположились среди подобных себе, неподалеку от торговых рядов.       Вернувшись в сопровождении семитки и Аминты, Данакт созвал остальных. Пока наемники собирались у главной повозки, он велел Аминте отвести рабыню в пустующую.       Данакт оглядел товарищей — многие уже крепко выпили, отмечая вознаграждение, и сейчас боролись со сном, нетвердо стоя на ногах; кто-то был трезв и, ожидая новостей, любопытно поглядывал на предводителя. Удостоверившись, что все на месте, он перешел к главному:       — Каждый получил награду за труды, — он улыбнулся, скользнув взглядом по лицам Акусилея, Петроса и Орестеса. — И получили даже больше обещанного в Вавилоне. Вы знаете, этого достаточно, чтобы пуститься в обратный путь.       Никто не спорил — это было известно. Им необязательно искать заказчиков, желающих отправиться в Вавилонию, серебра хватало, чтобы ехать налегке.       Данакт помолчал, не зная, с чего начать.       Ему впервые выдалась возможность возглавить дело, и все последние месяцы он пытался доказать, что достоин доверия брата и признания своего предводительства. Но в этот час ему предстояло открыть, что он бросает товарищей, поскольку печень его отказывается покинуть эти земли, бросив женщину!       Он, было, заговорил, но запнулся.       — Друзья, вино ли мне нашептало, что наш командир чего-то не договаривает нам, или вы тоже видите это? — лукаво подначил его Акусилей.       Слова помощника были встречены смехом и ободрило Данакта.       — Ты прав, дружище. Я хочу просить о помощи, но не уверен, что вправе делать это.              Две недели спустя. Апрель. Киликия. Аминта, Талифа, Данакт       Почти две недели ушли на то, чтобы идя на восток и миновав гористые участки Писидии, по дорогам Памфилии добраться до побережья Киликии. У них не было сменных лошадей, лишь один осел, нагруженный шерстяными одеялами и шкурами для ночевок и бурдюком с вином. Припасы были небольшими — маленькие селенья встречались довольно часто, чтобы не закупать еду загодя. Это не изматывало животных и ускоряло продвижение.       Путники взошли на холм, Аминта поднес ладонь ко лбу, защищая глаза от слепящего солнца. Они должны были выйти к заливу со дня на день, а потому он радостно вскрикнул, указывая в сторону открывшейся взору береговой линии. Там за небольшой излучиной угадывалась долгожданная гавань — судя по отплывающему в море парусному судну и нескольким лодкам, которые разглядел зоркий наемник. До гавани оставались считанные стадии, правда, не по лучшей дороге, однако, они почувствовали облегчение — сухопутная часть дороги была пройдена.       ***       Данакт       День ушел на проход к гавани, еще три потребовались для того, чтобы выяснить нужные сведения, найти судно, идущее на юго-восток и договориться с владельцем. Животных пришлось продать, корабль был предназначен исключительно для товаров, перевозимых в Финикию.             ***       Аминта (воспоминания)       Данакт объявил, что отпускает их, а сам отправляется по поручению гиппарха Эвмена. Не ожидавшие подобного собратья по делу реагировали по-разному, большинство недоумевало. Акусилей возмущенно горячился, другие не скрывали любопытства, расспрашивая о поручении сатрапа. Видя нарастающую неразбериху, он, кому открылась правда по дороге, сгладил:       — Друзья, за все годы Данакт ни разу не заставил меня пожалеть о нашей дружбе. Я знаю, он поменял планы по веской причине. А потому принимаю его решение. И я решил идти с ним.       — Я с вами, наверняка, богач Эвмен обещал хорошие деньги! — закричал Акусилей.       — И я!       — Друзья мои и ты, Аминта, не спешите, — Данакт усмехнулся. — Вы сочтете меня выжившим из ума, но уговор с сатрапом не предусматривал вознаграждения. Моя услуга не будет стоить Эвмену ни серебра, ни золота.       В отличие от остальных Аминта уже знал это и, тем не менее, решил пуститься в путь.       ***       Наступила ночь, наемники поужинали и сейчас просто грелись у костра. Семитке дали место в свободной повозке. Данакт отошел — ему хотелось собраться с мыслями. К нему подошел Аминта.       — Завтра?       Данакт кивнул — настроения вести разговоры не было, на душе было тяжело.       — Я не передумал.       — Ты не обязан. Я сам не представляю, что мне готовит судьба, как же я могу втягивать тебя?       Он начал шутливо:       — Даже герои не отказывались от помощи смертных. Боги могут быть милостивыми к тебе, но могут и наказать за самонадеянность, — улыбка сошла с уст Аминты. — Брось. В дальнем пути нужен тот, кому доверяешь.       — Я не смогу заплатить, — развел руками Данакт.       — Обидно, друг мой, неужто, окажись я в похожем положении, ты торговался бы о цене?       Тот справедливо заметил:       — Путь в Газу далёк…       — Я — вольный эллин, в Вавилоне меня никто не ждет, так о чём переживать?! Возможно, во время странствий и мне повезет обрести невесту.       Оба рассмеялись, тронутый его участием Данакт протянул руку, скрепив уговор рукопожатием, они обнялись.       ***       Конец апреля 321 года до нашей эры. Средиземное море. Талифа       Они достигли окрестностей благословенной Газы. До самого города оставался день пути, но уже сегодня она могла найти родителей. Она шла к дому честного земледельца, Зеева, и доброй жены его, Ресфы. Талифа двигалась по наитию, почти вслепую — слезы радости текли потоком. Ноги ощущались слабыми, однако, она побежала — добрые юноши-греки, что привезли ее сюда, едва поспевали.       И вот она остановилась, как вкопанная, не веря глазам. О Всемогущий! И земля, и дом их были целы — они сохранились в точности такими, какими она их помнила! Возможно, там ее дети?!       Открыв дверь, она увидела благостную картину.       Склонившись над столом, мать ее, Ресфа, готовила обед; на полу сидели Арон и Зоар, смеясь и играя меж собой; в углу Зеев старательно мастерил безделушку из дерева для Гилы, что в нетерпении крутилась неподалеку. Она поискала глазами Орит — та сидела на теплой подстилке, держа в руке тряпичную игрушку.       Дыхание перехватило. Сердце грозило лопнуть от счастья, она, вскрикнув, кинулась обнимать детей. Те остались на месте, но руки никак не могли достать их: ладони хватали воздух — волосы ее встали дыбом. Животный страх сжал нутро, сводя с ума.        Зеев и Ресфа подняли головы и посмотрели в расширившиеся от ужаса глаза — лиц не было, на нее глядели пустые глазницы пожелтевших черепов.       ***       Она открыла глаза, судя по тому, что ее не разбудили попутчики, в этот раз она не кричала. Всё было мокрым от пота. Талифа села, отерла подолом лицо, руки дрожали и не слушались — с тех пор, как они сели на корабль, кошмары преследовали ее.       Вспомнился вопрос госпожи — не боится ли она смерти? Тогда она ответила, что страшнее оставаться в неведении, и она была честна.       Талифа легла на шерстяную подстилку, прислушиваясь к едва слышимому шепоту волн и мерному покачиванию корабля.       Конец апреля 321 года да нашей эры. Клеопатра и Эвмен       — Мы нуждаемся не только в людях. Сейчас важнее показать войску поддержку Аргеадов. Взбунтовавшиеся сатрапы грозят регенту царей, они способны разрушить государство, созданное великими трудами Филиппа и мечом Александра, — Эвмен горячился, после радушного приема, они перешли к главным переговорам, и тут он не встретил в Клеопатре живого отклика.       Это обескуражило его — достигнутая договоренность о браке с Пердиккой, готовность Олимпиады мстить Антипатру, пожалованная Пердиккой сатрапия и богатые предсвадебные дары — позволили Эвмену убедить себя, что в Лидии он встретит полное понимание, однако, все оказалось сложнее.       — Слава их осеняет тебя, благородная Клеопатра, стань для воинов тем, кем был твой брат. Македоняне отказываются выступить против Кратера, но если бы они знали, что бьются за тебя, они бы исполнились храбростью и встали бы против любого!       Клеопатра покачала головой, ясные глаза потухли.       — Бедный Эвмен, я бы хотела открыто быть с вами, но в моем положении это чревато опасностью.       — Царица, я пытаюсь сдержать мятеж, поднявшийся против вашего дома…       — Посуди о моем положении, преданный Эвмен. Я — вдова, и пока не связана браком с регентом, Лидия подчиняется мне только в гражданских делах — армией же ведают другие. И я знаю: они уже сговорились с Антипатром. Но не это главное, — она гордо вскинула голову и заговорила отрывисто, нервно. — В Эпире мои дети!       Она покачала головой и, достаточно смирив порыв, размеренно произнесла:       — Скажи, мудрый Эвмен, кто сейчас ближе к юному Неоптолему и Кадмее — я или они? Сколько сил они потратят, чтобы добраться до них?       Эвмен не ответил, Клеопатра видела его разочарование и, смягчившись, спросила:       — Как я могу помочь тебе, оставшись в тени?       Стратег пожал плечами, это было не тем, о чем он просил, однако, в войне не бывает ничего ненужного.       — Не смею просить вас о многом, и оставляю это на усмотрение царицы.       — У меня припасено серебро, я с радостью доверю его тебе, друг царя.       ***       Май 321 года до нашей эры. Писидия. Артонида       На рассвете ее разбудила дочь: пухлые ручки потянули хитон, отодвинули ткань, высвободив грудь. Десны сдавили сосок, прикусывая зубами, сонная Артонида затаила дыхание, подавив стон, Фила немного пососала и выпустила грудь.       То было неудивительным: в последнее время дочка редко просилась к груди, особенно днем, предпочитая более разнообразную пищу, и недавно молоко пропало. Фила села и принялась толкать ее, возмущенно гукая.       Но на Артониду нашла необъяснимая тоска, почти боль. Она закрыла глаза, продолжая притворяться спящей.       Май 321 года до нашей эры. Писидия. Кора       Кора шла в спальню госпожи, проверить, не проснулась ли Фила. Увидев ребенка, мешающего матери насладиться покоем, фиванка поспешно подошла и подняла его.       Фила, за последний месяц привыкшая к новой няньке, продолжила гулить, Кора торопливо вышла из спальни, не разбудив госпожу. В купальне она сводила девочку по нужде и умыла. Теперь ее следовало покормить.       В ойкосе было нескучно, у очага склонилась Садаф, разводя огонь, в то время как Шади ловко замесив тесто, готовила овощи.       Кора взяла кусок лепешки и чашу со свежим козьим молоком. Фила послушно дождалась ее на ложе в триклинии и принялась есть размоченный в молоке хлеб. Рабыня с улыбкой смотрела на ребенка, умудрявшегося лепетать даже во время еды.       ***       Артонида       Почти летнее солнце давно взошло, но она оставалась в постели. Желания встать и посвятить день полезному не было, ни сегодня, ни в другие дни. Сковывало не только безволие — телесные силы также покинули ее, в мышцах ощущалась слабость. Ее посетила мысль о возможной болезни, порожденной тоской — стало жаль себя.       Счастье ее оказалось кратким, Эвмен, уезжая, был неспокоен, она видела это по глазам, слышала напряжение в голосе. Он не рассказывал, но и без слов было ясно — он шел воевать. Долгие месяцы она, сидя в повозке, прислушивалась к разговорам извне — переговаривались ли меж собой стражники или наемники, вели ли они беседы с другими путниками, их речи всегда сводились к одному — к войне. Эти мысли подспудно отравляли даже те счастливые моменты, когда они оставались наедине.       Просьбы взять ее с собой, он отверг, жестоко обидев. Ей было не понять, если его ждет битва, почему Эвмен не хочет принять ее преданность, ведь иные воины берут с собою семьи? Ей доводилось слышать о том, что обозы с женами и даже с детьми воинов часто сопровождают войско. Почему же он противился?       Миновали дни, прежде чем горькая обида прошла, но душевные силы еще не восстановились. В попытке прогнать тоскливое переживание одиночества, она вспомнила о Филе. Где она? Но беспокойство улеглось, она догадалась, что Кора унесла ее утром.       Артонида села, голова закружилась, вынудив вновь опуститься, в ушах зашумело, она прикрыла веки. Здравый смысл подсказывал, что слабость ее от безволия и голода, а не болезни. Стало быть, сейчас ей полагалось собраться и выйти в триклиний.       Мысль о пище не вызвала удовольствия, но заставила снисходительно, совсем не весело улыбнуться. Вопреки ее распоряжению, главной работницей к ойкосе осталась Шади. Пока это скрывалось, однако, всё происходящее на земле рано или поздно становится явным.       В ее случае, тайна открылась быстро: однажды на обед было подано блюдо, неожиданно вкусное, и она, на миг забыв о печалях, велела повторить его и на ужин. В ответ на похвалу, Пинна пробормотала что-то о местных пряностях.       С тех пор на столе частенько стали появляться новые для Артониды кушанья, приготовленные и приправленные особым образом. Отгадка оказалось простой — как-то она проходила мимо ойкоса и, заглянув туда, обнаружила снующих меж очагом и столом писидиек.       Поначалу хотелось наказать своевольных рабынь, включая Пинну, однако, вспомнив вкус местных лакомств, передумала и, махнув рукой на проделки рабынь, Артонида вернулась в спальню.       ***       Май 321 года до нашей эры. Лидия. Эвмен       В походном шатре собрались командиры, на столе был развернут папирус с изображением местности. Эвмен взял бронзовую фигурку пехотинца и поставил на карту.       — Лазутчики подтверждают, что Неоптолем в двух днях пешего хода от Сард.       Феникс — один из командиров поднял руку, обозначая желание высказаться, он взял фигурку конного воина и поставил перед гоплитом:       — Встретим их тут?       — Думаю лучше отойти на северо-запад, подальше от Сард, и занять наиболее выгодное место для боя, — македонянин Аттал, командующий таксисом, поставил сразу три фигурки на карту.       — Насколько далеко на северо-восток? — решительно перебил Фарнабаз. — Это потребует несколько дней, которых у нас нет.       Македоняни смерил презрительным взглядом перса, но не стал спорить.       Эвмен думал.       Предложение идти навстречу Неоптолему, было не лишено смысла, сил достаточно, чтобы остановить предателя. Но это было неудобным: какой бы широкой ни была царская дорога, им будем мало пространства. Так, часть пехоты Неоптолема будет задавлена конницей, однако же, это не выход, всадникам будет недостаточно места для маневров, они начнут мешать друг другу, а ставить своих фалангитов, против опытной и многочисленной пехоты Неоптолема не хотелось перед битвой с Кратером.       Идти на северо-восток было, с одной стороны, оправданным решением, так они точно отрежут Неоптолема, но тут существовал риск атаки с другой стороны, недавно были получены сведения о подготовке Кратера к пересечь Геллеспонт. К этому времени тот, наверняка, уже завершал переправу.       Что если в разгар схватки с предателем, их ударят с тыла силы Кратера?       — Мы выходим из города и готовимся к битве, — он переставил фигурки ближе к Сардам. — Времени больше нет, здесь мы получили всё, что могли. Угроза со стороны Геллеспонта усилилась, и мы не вправе упускать или жалеть отступников.       ***       Четыре дня спустя. Близ северной границы Лидии.       Пехота Неоптолема теснила их ряды, Эвмен дал сигнал и пехота отступила. Противник усилил натиск и погнал их, в этот миг пришла в движение конница: быстроногие лошади, вздымая клубы пыли, неслись на правый фланг пехоты Неоптолема.       Та не выдержала наскока каппадокийской конницы, что-то произошло в боевых рядах фалангитов, воспользовавшись сумятицей, внесенной всадниками на правом фланге, в образовавшийся разрыв ударила перестроившаяся пехота Эвмена, сминая противника ряд за рядом, теснила и вынуждала отступать уже его.       Гиппарх занял место командира на своем правом фланге, он был почти уверен, что Неоптолем будет держаться левого края и рассчитывал схлестнуться с ним.       Видя успех конницы, ведомой родственником, Фарнабазом, Эвмен больше не медлил, выкрикнув клич, он рванул вперед, следом помчались азиаты. Заслышав крик полководца и приближение конницы, обученные и готовые к тому пехотинцы Эвмена совершили резкое перестроение, освободив место с края, и в эту брешь клином с разбега, вонзились конные воины, громя первые ряды пехоты врага с правой стороны, сжимая ту в тиски, из которых те не успевали сбежать.       Конница Неоптолема, расположенная слева, не ожидала атакующего маневра всадников Эвмена, направленного на их левый фланг, поспешила ударить их в открывшийся тыл.       Предупреждающий крик Иеронима, донесся до каппадокийцев, их задние ряды развернулись, готовясь встретить Неоптолема. Эвмен ощутил наступивший перелом сражения и, понадеявшись на силы пехоты, прокричал команду коннице развернуться.       Пыл битвы захватил его, сердце громко стучало, но он не чувствовал усталости. Движимый желанием побить Неоптолема, он выискивал того на поле, жаждал встретиться с ним глазами, узнать, каково бывшему товарищу и соратнику видеть бесславное отступление своего войска, проигрывая тому, кого отказался признать?       Вдруг почти достигшие их всадники Неоптолема повернули, так и не схлестнувшись с ними. Эвмен, замер, не сумев разгадать, к чему ведет маневр: неужели те решили перестроиться и атаковать более уязвимые места? Время словно замедлилось, военачальник оглядывался, не понимая, откуда ждать подвоха. В эти минуты они теснили врага, превосходя соотношением конных воинов к пешим, казалось, битва завершена и те сотни всадников, даже окажись они искусными воинами, не изменили бы исхода.       Придя в себя, он вспомнил о враге.       — Иероним!       Тот оказался поблизости.       — Где он?! — Эвмен пытался перекричать шум сражения.       Иероним помотал головой — он не видел Неоптолема с момента, как они вступили в схватку с фалангой.       Один из соматофилаков тронул плечо Эвмена и показал рукой — Неоптолем в окружении телохранителей мчался прочь, за ним на расстоянии в несколько стадий следовал отряд конницы, не принявшей бой. Смысл маневра прояснился — их остановил приказ спасать полководца.       Шум битвы стих — как только стало ясно, что Неоптолем покинул сражение, его пехота приняла поражение. Более того, был захвачен обоз армянского сатрапа.       ***       Утро следующего дня       Иероним откашлялся. Накануне он сорвал голос, но сейчас ему предстояло обратиться к побежденным — те приходили за телами погибших. Остаток прошедшего дня воины обоих сторон спасали раненных, потому времени и сил для захоронения не осталось.       Молодой кардиец зычно начал:       — Слушайте все! Вам дарована великая милость: стратег избавил вас от участи пленников — вы вольны вернуться в Армению или Вавилонию, однако запрещается идти к Геллеспонту, — он глубоко вдохнул и продолжил, временами переходя на хрип. — Сейчас я буду говорить с теми, у кого достаточно сил, чтобы верить в победу, смелость и дерзость для завоевания богатств, с теми, кто желает снискать лавры героя и сохранить царство Александра! Милостью военачальника Эвмена вы получаете право перейти под его командование и встать на защиту царей!       Эвмен, в стороне наблюдавший за выступлением помощника, сделал примечание — возрастные македоняне, не выказали заинтересованности, они отводили взгляды, но у многих молодых азиатов, опустошенных вчерашним поражением, глаза загорались надеждой и азартом будущих побед.       Дождавшись, пока Иероним не закончит, Эвмен приблизился к одному из македонян — ветерану, судя по всему, тот также признал его, однако не изменил сумрачного выражения лица.       — Сколько лет ты служил царю? — обратился Эвмен.       Тот хмыкнул и пожал плечами:       — Почти с самого начала.       — Куда вы двинетесь теперь?       Македонянин вновь пожал плечами:       — Раз путь домой нам закрыт, мы с товарищами останемся здесь.       Эвмен с горькой усмешкой кивнул, он знал причину, отчего македоняне отказываются становиться под его начало. Для них он — всего лишь грек. Они предпочтут пересидеть его битву с Кратером, а потом примкнуть к победившему герою.       Ветеран также распознал, что его мотивы ясны победителю, и то, что подобным он нанес пусть не прямую, но обиду и поспешил смягчить отказ:       — Если бы не Кратер… — македонянин опустил голову, Эвмен молчал, ожидая. — Мы просто не можем.       Эвмен отвернулся. Продолжать разговор не имело смысла.