Войны диадохов I

      Май 321 года до нашей эры. У Геллеспонта. Кратер       Разумные увещевания, в изобилии расписанные Эвменом, Кратеру были понятны. Переписка с бывшим архиграмматевсом была исполнена более озабоченностью положением дел, нежели угрозами, хотя доля предостережений в них присутствовала.       Сам он ранее обещал Эвмену покровительство в Пелле, а грек в ответном послании уговаривал сохранить верность царям и регенту, не поддаваясь смутьянам.       Кратер, чтил память Филиппа и Александра и не желал открыто выступать против Аргеадов. По воле богов он, застряв в далекой Киликии во время подавления мятежа в Вавилоне, не видел воочию казни пехотинцев, а потому мысль, воевать со своими, отталкивала.       Он не был праведником, Кратер мотнул головой, упрямо сжимая челюсти. Он мог быть беспощадным к соперникам. Несколько лет назад приговор заговорщику Филоте, повлек низложение Пармениона, что в целом сыграло в его пользу.       Пердикка не был тем, кто внушал ему почитание. Из-за регента со стороны казалось, что Кратер идет против войска, сражающегося за царей. Но подавить зарвавшегося Пердикку было благом и для царей, и Кратер надеялся, что Эвмен дрогнет и перейдет на его сторону, не сталкивая войска.       Однако, исходя из настроений Антигона и, главное, Антипатра, к текущему дню судьба завела их слишком далеко. Переправа через Геллеспонт завершилась, и лазутчики честно предупреждали — армии находились друг от друга в нескольких днях быстрого пешего хода…       ***       Кратер и Неоптолем       Кратер заканчивал ужин в обществе прочих командиров, дневные дела были окончены, и беседа лениво текла под разбавленное вино. Настроения обсуждать предстоящее сражение, как ни странно, не было. Напротив, занятые собственными думами, закалённые в походах и уже немолодые македоняне лениво слушали рассказ товарища о произошедшем в дни юности случае во время охоты на льва. Время от времени, когда рассказчик переходил на бахвальство и привирал, они позволяли себе снисходительно усмехнуться.       Неторопливое течение вечера было прервано запыхавшимся стражником.       Все вышли из шатра — умиротворение исчезло, командиры были возбуждены новостью — Неоптолем прибыл в лагерь в сопровождении одного конного отряда.       ***       Они взирали на бывшего соратника — озлобленного и горящего желанием отомстить. Было заметно, что сам Неоптолем не испытывал перед Эвменом вины и, казалось бы, не сознавал причину нападения. Вероятно, злость не давала вспомнить, что у грека имелся резон мешать ему. И позор оглашения перед Кратером того, что он был побежден секретарем, кратно усиливал его ненависть.       Осыпая проклятиями ученого грека, армянский сатрап признался, что большая часть войска была остановлена, разбита или пленена, а потому в грядущем столкновении он мог выступить лишь с небольшим отрядом уцелевших всадников.       Кратер уверенно прервал его, пообещав:       — Не стоит унывать, под твоим командованием будет достаточно воинов.       Неоптолем воспрял духом, но мрачное настроение не покинуло его:       — Не могу дождаться часа, когда поставлю писца на место и выбью меч из его рук.       — До нас дошло, что он теперь стратег-автократор к западу от Таврских гор, — словно невзначай произнес Кратер с чуть уловимой усмешкой, сознавая, что дразнит товарища.       — Я не верю званиям, заслуженным не доблестью в бою, а угодничеством и интригами, — ожидаемо презрительно ответил Неоптолем, но осекшись, спросил. — Они довольно близко. Готово ли войско?       — Будь спокоен, лучшие воины ойкумены соскучились по звукам славных сражений — они готовы.       ***       Лидия. Эвмен.       Если соправитель Македонии, не сомневаясь, что легко повергнет войско Эвмена в первом столкновении, отнюдь не горел желанием губить самого бывшего архиграмматевса и был спокоен, то второго одолевали раздумья.       Хотя не всё было плохо: двадцатитысячная пехота его, лишившись сотен воинов в битве с Неоптолемом, приросло почти тем же количеством. Пусть большая часть пехоты врага отказалась переходить к нему, но нашлись и те, кто за деньги решился вступить под его начало. Более чем пятитысячная конница понесла несущественные потери.       Однако внушительная численность войска не гарантировала ничего в случае, если вам противостоял воплощенный Арес — победоносный Кратер.       ***       Ночь была тиха, шатер — пуст. Командиры давно разошлись, при тусклом свечении пламени, исходящего от бронзового ночника, Эвмен перечитывал уже заученное письмо Кратера.       Удивительно, но этим он пытался успокоить нервы, ведя безмолвный разговор с бывшим товарищем. Днем Эвмен был полон забот и не испытывал той тревоги, что настигала, как только он оказывался наедине с собой. Как выстоять в схватке с лучшим полководцем, возглавляющим непобедимую фалангу?! Не проще ли дать тому уговорить себя и вернуться с ними в Македонию?       Стратег сложил папирус с посланием Кратера и, в надежде заснуть, лёг на походную кровать, устланную мягкими шкурами. Сомкнул веки и вспомнил годы, проведенные в столице — по правде говоря, служа царям и редко покидая стены дворца, он мало знал обыденную жизнь Пеллы. На краткое время Эвмен позволил себе помечтать о мирной доле состоятельного горожанина, как если бы он принял предложение наместника, и Олимпиада и Антипатр забыли бы о нем, не втягивая в череду склок.       Каким бы он ни был полезным, Эвмен не сомневался, что служит лишь литой бронзовой фигуркой, не игроком. Лишь грек! Ироничная улыбка тронула губы.       Глубокой ночью он подумал о семье, что было непозволительно стратегу днем. Артонида была бы довольна, покинь он политику и откажись от войны. В Македонии у них мог быть большой дом, и она не терзалась бы тревогой за него. Мысль о ее преданности согрела сердце, что-то шевельнулось в душе. Он знал — они могли бы прожить благополучную жизнь и даже получить надежду на бессмертие, продолжаясь в многочисленном потомстве. Ему почудился голос, озорные зеленые глаза и пухлые щечки Филы. Удастся ли вновь повидать ее, или бесстрастные мойры скоро оборвут его нить? Воспоминания о дочери подарили беспокойной душе недолгий мир.       Он заснул.       Едва рассвело, его разбудили. Послание лазутчиков предупреждало: войско противника пришло в движение.       Эвмен вышел из шатра. К нему подошел отчаянно бодрящийся помощник, судя по сонным глазам и покрасневшим векам, тому хотелось спать. Гиппарх попросил воды для умывания.       — Вода греется.       Эвмен мотнул головой и повторил распоряжение.       Помощник принес таз с кувшином холодной воды.       ***       Эвмен       Командиры склонились над картой: бронзовые фигуры выстроились в два ряда напротив друг друга.       Аттал — один из командиров-македонян, пробормотал:       — Строй может дрогнуть, завидев Кратера…       — Возможно, лучше выставить вперед молодых — тех, кто не воевал с ним? — предложил грек Феникс.       Аттал пренебрежительно отмахнулся:       — Те, что не знают Кратера, разбегутся не из преклонения, а потому что не удержат порядок.       В шатер вошел Иероним, Эвмен отвлекся:       — Что там?       Помощник быстро прошел и протянул запечатанный папирус. Эвмен принял письмо — то было очередное донесение лазутчика.       Пробежав глазами послание, он с явным облегчением выдохнул, понадобились мгновения, чтобы совладать с чувствами, затем он произнес:       — Кратера свалил недуг, и он задерживается у Геллеспонта. Против нас идет лидийское войско Менандра, конница Пигрета и Неоптолем с горсткой уцелевших всадников.       Заслышав весть, македоняне оживились.       — В таком случае, боевые порядки оставить как прежде — самые опытные и крепкие, встретят противника и повергнут лидийцев в бегство.       ***       Кратер       Солнце садилось, когда македоняне остановились, получив приказ военачальника. Вдали виднелся раскинутый на многие стадии лагерь противников. Кратер с полководцами изучали место, выбранное Эвменом. Сейчас между ними было относительно ровная каменистая местность, изредка перемежающаяся пригорками.       Сравнивая позиции, они могли признать, что войско, ведомое греком, располагается выше, и имеет лучший обзор и возможности для развития быстрой атаки. Тем не менее, это не сильно смутило Кратера — да, им будет чуть сложнее наступать, двигаясь вверх, но это не будет фатальным, напротив, смяв передние ряды пехоты Эвмена, можно посеять сумятицу и беспорядок в задних рядах фаланги, которая неминуемо собьётся, отступая в гору, что приведет к давке и развалу строя.       К тому же, успокоил себя Кратер, может статься, грек, неопытный в бою, не сумеет воспользоваться преимуществом в наступлении.       Воины готовились к ночевке, Кратер, не чураясь, подошел к одному из костров, у которого сидели воины, делившие ужин. Ему подали такой же размоченный в вине хлеб, он молча ел, понимая, что все эти разговоры, шутки, улыбки — часть обязательного представления. На деле все эти славные мужи думают о завтрашнем дне, об их битве, их победе. И он являлся таким же, — плоть от плоти людей войны, так было и останется навсегда, потому что единственным, что он по-настоящему умел и любил — сражаться и побеждать.       ***       День битвы. Через десять дней после разгрома Неоптолема.       Эвмен       О том, с кем им придется столкнуться знали трое: он, Иероним, лично преданный ему, и старший брат Артониды, Фарнабаз, руководивший крылом азиатской конницы. Вся задумка с письмом о том, что Кратер остался у Геллеспонта, была вынужденной хитростью.       Гиппарх нахмурился — иного выхода он не придумал. Македоняне слишком восхищались Кратером — их почитание и любовь были искренними. Это было невозможно перебить даже щедрыми посулами. Губы Эвмена скривились — он вспомнил, как воспряли духом командиры пехоты. И не ему винить их малодушие, если Алкета — родной брат регента, отказался выступать против Кратера, чего же он мог требовать от них.       Войска выстроились в боевые порядки. Эвмен, плохо спавший накануне, ощущал нервное возбуждение, его потряхивало, в последний раз нечто похожее он испытывал в отрочестве, принимая участие в своих первых состязаниях по панкратиону.       Было ли это вызвано страхом? — несомненно. Беспрерывно возвращающаяся мысль о том, что всё может закончиться сегодня, сковывала разум последние дни. То, что ему самому придется идти на врага, не подлежало сомнениям: он не персидский царь, чтобы оставаться в безопасности. Он — защитник наследия македонских правителей, а те сражались неистово, завоевывая владения собственной кровью.       Поговорив с Фарнабазом и Кофеном, он немного успокоился — в случае его гибели, братья немедля перевезут Артониду с Филой в Вавилон под покровительство Фарзама. План на битву был непростым, хотя и не особенно хитроумным, он строился на том, чем они располагали.       Никто из противников не владел решительным превосходством, однако, существовали тонкости. У Кратера основой была пехота. Два десятка тысяч воинов.       Тогда как его сильной стороной была азиатская конница, особенно из каппадокийцев. Он посвятил последний год ее обучению ратному делу. У неприятеля было немало всадников, но по управлению лошадьми, скорости и маневренности азиаты были искуснее и, если его командирам удалось привить им навыки владения оружием, то при прочих благоприятствующих обстоятельствах это могло стать залогом победы.       ***       Кратер       Как не один десяток лет сегодня Кратер так же возглавил пехоту — ту, что он прославил на ойкумену для Александра. Сейчас он вел ее для себя и знал, что эта победа принесет с собой трон в Пелле. Он окинул взглядом великолепную фалангу — любой, стоявший в первых рядах, стоил десяток пехотинцев противника. Кратер знал каждого и в каждом же был уверен. Он чувствовал себя превосходно — так, как всегда перед сражениями.       Прилив сил, дарованный крепким сном, был очень кстати, Кратер расправил плечи. Он давно знал: какими бы сомнениями и даже недугами он ни мучился до битвы, в ночь перед схваткой они все отступали, приходили силы, уверенность и жажда победы.       Вдобавок, донесения лазутчиков говорили об одном — македонские пехотинцы в стане Эвмена не желают выступать против соотечественников. Более того, многие успели покинуть стан грека. Это одновременно и веселило его, и вызвало пренебрежительное сожаление о безнадежном положении старого товарища: «Несчастный грамматевс, ты и без того был обречен, а что станет с тобой без фаланги?».       ***       Эвмен       Эвмен видел как перед воинами противника, пронесся всадник, и услышал раскаты, ответившего войска. Их ряды пришли в движение. Его бросило в жар. Он знал, что то был Кратер — ложь о болезни была отчаянной уловкой удержать готовых разбежаться македонян, но никак не меняла действительности. Он содрогнулся при мысли о том, что пришло время биться против того, о доблести которого слагали легенды. В сотый раз возникший страх удалось подчинить воле и логосу, Эвмен сжал губы, ударил пятками коня и, оказавшись перед центром своей фаланги, возвысив голос, обратился:       — Герои! Помните, мы защищаем великое царство, против нас же выступают предатели! Те, что кормились всласть со стола Александра, но стоило тому покинуть наш мир, забыли Величайшего царя. Те, в ком нет чести, кто не чтит законы воинской доблести! Я заклинаю вас воевать не за меня, не за регента! Сегодня мы бьемся за Александра!       Страшный гул взбудоражил его, под выкрики, которыми воины подбадривали себя и товарищей, он пришпорил коня и поскакал к левому краю, чтобы в последний раз оглядеть и поднять боевой дух соратников.       Фаланга шла на фалангу, правый и левый фланги составляли конные отряды. Они одинаково шли, словно отражая друг друга в чистой воде, это было отнюдь не странно: на поле встретились два врага, воспитанные одним гением войны.       ***       Македонский пехотинец       Земля дрожала, каждый последующий впечатывал шаг в след предшественника, держа ритм и строй, иначе и быть не могло: нас вел Кратер. Герой великих походов — никто не сомневался в скорой победе — одной из сотен других. Полководец ехал предо мной, несомненно, ощущая нашу преданность и наши силы, сплоченные в единую мощь.       Заслышав гул со стороны противника, я, оскалившись и предвкушая схватку, смирил позывы ускорить шаг и приблизить победу. Нас подстегивало и желание разжиться. Накануне Кратер пообещал отдать войску завоеванное, а именно: лагерь стратега. По слухам обоз Эвмена хранил многие таланты серебра, скопленные хитрым и жадным греком за годы Восточного похода.       Подойдя на расстояние атаки метателей, мы привычно подняли щиты и плотно сомкнули ряды, создав непробиваемую защиту. Свист стрел вынудил Кратера поднять щит и придержать коня. Отработанным маневром мы с товарищем расступились, пропуская его вглубь, чтоб тотчас вслед за тем закрыть брешь.       Радость и гордость — вот что я ощущал: мой щит прикрывал неподвластного годам героя, по своим подвигам почти полубога; мой щит заслонил бы его, даже если бы пришлось выбирать меж ним и собой.       Наконец, мы схлестнулись — быстро минуло время метателей камней и дротиков, лучников с обеих сторон: те более не осмеливались выскочить и разом атаковать нас — слишком близко теперь была сарисса фалангиста, пред которой плоть метателя, его камни и дротики были слабы, чтобы биться на равных.       Кратер оставался с нами в первых рядах, пусть и в окружении нескольких соматофилаков, что не помешало мне вновь исполниться гордостью — после победы, я, нисколько не лукавя, буду рассказывать всем, что бился бок о бок с ним.       ***       Кратер       Полетели стрелы, и он укрылся внутри фаланги. К нему, ломая строй, подъехали телохранители, предлагая продвинуться к краю. Он отмахнулся и приказал не мешать пехотинцам. Он улыбался, наперед зная будущее — пехота Аттала дрогнет, ее сопротивление только для вида, чтобы не опозорить себя в веках предательством.       Лазутчики твердили это, возвращаясь из стана врага: верность греку Эвмену со стороны македонской пехоты не более, чем ее преданность сыну Роксаны. Они «согласятся» на поражение, а затем вступят в их ряды. Кратер сморщился, его радость чуть померкла — он предпочитал честные победы, после которых изранено тело, но ликует дух. Однако обстоятельства сложились так, и не ему упрекать богов, что решили даровать ему легкую победу!       ***       Македонский пехотинец       Мы шли, устрашая врага, наступая и держа строй.       Пехота Эвмена замедлилась, затем неожиданно сдвинулась вправо и резко ускорилась, будто сторонясь и пропуская что-то. В тот же миг из-за пригорка к нам навстречу помчались всадники, и если до этого пехота противника шла, храня молчание, то конница неслась на нас, оглушая криками и внося невольный сумбур в наши мысли…       ***       Кратер       Кратер не покинул фалангу. Рядом сражались соматофилаки, отчаянно препятствуя противнику продвинуться к нему. Он на краткий миг отступил и вгляделся в разворачивающийся пыл схватки. Противник продавливал, напор конницы был мощен, и первые ряды пехотинцев пали. Кратер взревел, понимая, но не желая отступать. Один из телохранителей, заградил ему обзор и попытался заставить отступить на безопасное расстояние.       В гневе отбросив руку соматофилака, полководец всматривался в лица атакующих всадников — он желал знать, кто с ним сражался и не узнавал никого — по виду те не были восточными варварами, но греков и македонян среди них также не было.       Скорее, это были местные воины — должно быть, набранные недавно, молодые, не знающие его, и не собирающиеся сдаваться ему на милость…       Полководец, недавно пренебрегавший недостойной победой, подумал, не слишком ли он полагался на лазутчиков. Позже он придумает им справедливое наказание, сейчас же следовало озаботиться битвой.       ***       Май 321 года до нашей эры. Сагалассос. Кора              Поздно вечером она вышла из покоев хозяйки. Недавно научившаяся ходить Фила не желала засыпать, и ей пришлось бегать за ребенком, прежде чем та угомонилась. Хозяйка лишь недавно пришла в себя и вновь стала проявлять внимание дочери.       Благодаря этому Кора могла, наконец, переночевать в спальне рабынь — в первые недели после отъезда господина госпожу Артониду мучило уныние, и ей приходилось дни и ночи быть при маленькой госпоже.       Она вошла в комнату, которую делила с Пинной — огонь был потушен, стало быть, Илиас спал. Тихонько, чтобы не разбудить их, она прошла к кровати. Уставшая за день Кора со стоном легла на кровать, расправляя онемевшие члены и, мечтая скорее забыться сном.       Пинна с тяжелым вздохом перевернулась на бок.       — Что с тобой?       — Не могу уснуть, — в шепоте подруги Коре почудилась тревога, голос дрогнул, но Пинна договорила. — Думаю о том, как там Мегелл.       Кора поджала губы — вид Артониды, мыслями не покидающей господина, сменился горестным шепотом Пинны, которую страшила война. Невзирая на закрытое существование женщин, слухи и сплетни доходили до них. Все знали, что идет война и, быть может, уже случилась битва господина с вражеским войском, исхода которой они еще не знали.       — Мегелл справится — он прошел до края света и вернулся живым, что с ним станет теперь? Приедет и заберет вас в Элладу.       Но вместо ожидаемого успокоения подруги, Кора услыхала горестные всхлипы.       — Боги знают, я не перенесу его гибели.       — Перестань. Он выживет и выкупит вас, — щадя, а потому стараясь не выказать раздражения, ответила Кора.       — Думаешь, мне так нужна свобода? — Пинна зарыдала, не заботясь об Илиасе. — Если он не вернется, зачем мне она?! Если богам угодно, чтобы я осталась рабой, я согласна, лишь бы Мегелл остался живым.       — Не говори глупости, Пинна! — Кора сжала челюсти и прикусила губу, чтобы не наговорить лишнего.       Она могла понять ее страх, но не столь легкое отступничество от освобождения. Выдохнула и произнесла мягко, насколько смогла заставить себя:       — Он — силен и неглуп, Мегелл вернется живым. Удел хорошей жены — молиться и ждать.       Под мерное бормотание Пинны, просящей у олимпийцев милость для Мегелла, Кора засыпала. На самой грани дрёмы и сна, ей привиделся Данакт — сидящий у костра, боком к ней, с отросшими темными кудрями, он добродушно улыбался товарищам, но профилем немного напоминал ей большую хищную птицу …       ***