Войны диадохов I

      Конец июня 321 года до нашей эры. Предместье Газы        Все трое сидели, привалившись к низкому заборчику, огораживавшему виноградник. Время подходило. Скоро хозяева выйдут на работы, и им следовало быть осторожными.       Семитка опустила ладонь на землю, помогая себе подняться. Но ее задержала рука Данакта:       — Я должен передать кое-что господину Эвмену… Помнишь?       Талифа медленно склонила голову.       — Отвернуться…       Данакт послушался, а любопытный Аминта прикрыл ладонью глаза, подглядывая сквозь неплотно сжатые пальцы.       Семитка быстро размотала хитро завязанный платок. Запахло потом. Она распутала закрученную косу и принялась расплетать ее на пряди.       Густые, наполовину седые волосы влажными волнами падали на плечи. Она спрятала какую-то вещицу за пазуху и споро закрутила волосы и вернула платок на голову.       — Вот.       ***       Данакт повернулся — на ладони Талифы лежала распиленная пополам драхма.       В другое время он бы рассмеялся, оценив шутку. Но сейчас у него не было сил даже на радость. Эвмен не стал мудрствовать — он ждал от него полмонеты, чтобы когда-нибудь соединить со своей.       — Я буду молиться за вас, добрые люди…       — Найди своих детей.       Она кивнула, глаза ее увлажнились, но она не пролила слез. Семитка поднялась и зашагала в сторону дороги.       ***       Утро. Талифа       Она замедлилась, чтобы прибиться к веренице бедно одетых немолодых женщин, идущих в город.       У каждой был небольшой узелок или корзина — видимо, они шли в город на работу или рынок. Лица их были уставшими и понурыми, среди них Талифа не находила знакомых.        Наконец, они дошли до ворот. Македоняне смотрели на них презрительно, и это даровало Талифе облегчение. Они с брезгливостью провели досмотр и, не найдя ни у кого оружия, пропустили в Газу.       ***       Талифа озиралась — она не узнавала родную улицу — в этой части Газы почти не осталось старых домов. Вместо саманных построек тут и там возвышались высокие строения из песчаника и камня. Она едва не заголосила, осознав, что не видит своего дома. Кошмары, что мучили ее годами, сбывались.       Арамейка побежала к соседскому — тот сохранился. Надежда толкала ее вперед: вдруг остались те, кто подскажет: где ее дети?       Она постучалась, из окна выглянул пожилой мужчина. Он по-гречески прикрикнул. Талифа упала на колени в страхе, что грек отдаст ее стражникам. Но старик подозвал ее.       Ее постигло разочарование — новые жильцы переехали несколько лет назад и ничего не знали. И она пошла к другим дверям…       Тем временем солнце поднималось над Газой. Переходя от дома к дому, Талифа теряла силы: грудь сжималась, болела, к последнему она шла, еле волоча ноги. Она догадывалась, каким будет ответ.       Теперь здесь жили другие: все дома давно обжились незнакомцами. Талифа не могла перестать плакать. Куда ей идти? Где искать?! Надежда рассеивалась в прах.       ***       Стоявшая у дряхлой лачуги старуха дребезжащим голосом переспросила:       — Так ты Талифа — жена Асафа? … Ты жива?!       Талифа обмерла, также не веря глазам.       — Тётушка Рахиль?!       Они обнялись, громко рыдая.       Наконец, обе оправились, старуха заговорила, потрясая тощей рукой, указывая заскорузлой ладонью на юг. Талифа закивала, отерев заплаканное лицо. Она вновь обняла соседку и быстро зашагала в сторону южной окраины.       ***       То были не дома — скорее, землянки — ямы, вырытые в невысоком глиняном валу, сверху покрытые ветошью — тряпьем, ветками. Входы были прикрыты тряпками, давно превратившимися в лохмотья.       У одного из подобных жилищ сидела старуха, казавшаяся той же, от которой она только что пришла.       Встреча повторилась с теми же криками и слезами. Вдруг старая арамейка хлопнула себя по голове и, удивляя прытью, схватила Талифу за руку и побежала к дальней землянке с криком:       — Зоар, Зоар!       У входа показался смуглый подросток — он был тощ, но жилист и достаточно высок. Он напомнил Талифе кого-то… Она ахнула. В голове зашумело. Темная пелена застлала ей глаза, и Талифа повалилась на пыльную землю…       *** Талифа        Она открыла глаза в полумраке землянки, больше напоминавшей нору, нежели человеческое жилье. Рядом сидела Абихаиль — сестра старой госпожи Рахили.       Старуха гладила ее по голове, бормоча:       — Это чудо. Чудо! Господь наш, это — чудо.       Размазывая слезы по лицу, Абихаиль прошептала:       — Может быть, и мои дочки когда-нибудь вернутся…       Юноша сидел у входа и с настороженностью и недоверием смотрел на них.       Срывающимся слабым голосом Талифа позвала его:       — Зоар…       Смятение отразилось в его глазах. Тонкие губы его дрогнули, он скривился, подавляя надежду.       — Зоар, сынок.       Она села и в глазах вновь потемнело.       — Лежи, Талифа, не то снова упадешь.       При звуке ее имени, он вздрогнул и сгорбился. В комнате послышались всхлипы. Талифа потянулась к нему.       — Живой, живой…       ***       Зоар отстранился и отёр лицо. Обернулся и взял в углу кувшин.       — Я принесу воды.       — Поберегись, — напутствовала Абихаиль. Он кивнул и вышел, всколыхнув жалкую занавесь.       Талифа не поняла.       — Он вырос, — пожала плечами соседка. — И лучше бы ему не выходить при свете дня.       Внутри похолодело.       — Те люди — они не любят наших мужчин, отлавливают и угоняют, — с тяжким вздохом произнесла Абихаиль. — В прошлом году Зоар был совсем щупленьким и мог выходить в поля, а теперь ему остается работать лишь по ночам.       — Но тогда зачем он ушел?! — в страхе воскликнула Талифа.       — Он — сын, ты — мать, — пожала плечами соседка. — Разве тебя не мучает жажда?       Талифа мотнула головой и поднялась с пола. Не для того она прошла пол-ойкумены, чтобы стать причиной гибели сына. Она шагнула к дыре, сквозь которую Зоар выбрался на улицу.       — Куда ты?       Абихаиль вышла за ней.       Свежий воздух вернул Талифе способность думать. По спине пробежал холодок, и она еле слышно спросила:       — Что случилось с остальными? Ты знаешь?       Абихаиль помотала головой.       — Зоар придет и сам расскажет. Я скажу лишь, что мать твоего мужа, Наама, умерла шесть лет назад. Без нее бы никто из них не выжил.       Талифа зажмурилась. «Их было четверо, марта. Четверо!» — в голове пронеслись ее собственные слова. Но слабый голос робко шептал: «Твой сын жив». И она вняла последнему.       — Вон он, — указала пальцем Абихаиль.       По пыльной дороге под слепящими лучами бежал Зоар.       Грудь ее щемило: ему было больше семнадцати, а он походил на подростка.       Она представила его жизнь в жалкой лачуге. Разве можно было тут выжить?!       ***       Они снова оказались в землянке. Она обняла сына. Он замер, а потом осторожно отодвинулся, неловко подсунув ей кувшин. Талифа выпила воды и усадила его подле.       — Расскажи, как ты жил? — ласково, как только могла, спросила она.       Лицо его помрачнело, он отвел глаза.       — Да, о чем тут говорить! Разве не видно! — вдруг зло начала Абихаиль. — Нету тут жизни, все мы гнием здесь.       Старуха поперхнулась и зарыдала:       — Прости, прости меня, Талифа, но я не лгу. И плачу не о себе, — она яростно замотала головой и показала на Зоара. — Мне жаль их. Скольких я схоронила, а скольких угнали при мне!       Как у многих стариков плач Абихаиль оказался кратким, но пока рыдания ее не стихли, она продолжила бормотать:       — Проклятые македоняне. Они забрали всё. Нету больше Газы, не осталось её.       — Мама… — тихо сказал Зоар. — Вы голодны?       Талифа улыбнулась его голосу и покачала головой. Она забыла о еде, хотя в последний раз ела ночью.       — Я не хочу, но у меня есть хлеб, будешь?       Она нащупала свой узел и вытащила пол лепешки.       Зоар сглотнул и отказался.       — Бери, бери, сынок, — она протянула весь кусок ему.       Он разломал хлеб на четыре части и взял себе одну. Абихаиль взяла два куска, один всучила Талифе, другой спрятала за пазуху.       Зоар склонился над краюхой и зажевал. Талифа сжала челюсти. Она вспомнила, сколько остатков они отдавали собакам в доме господина.       — Бери еще, — она протянула сыну оставшийся хлеб.       Он отвел ее руку, хотя глаза жадно скользнули по куску.       — Это — Гиле.       Талифе показалось, что разум ее покидает. Застыв, она не смогла вымолвить ни слова. Жар затопил ее голову. Господь наш, не так ли приходит безумие?!       — Ты сказал — Гиле?!       И процедила сквозь одеревеневшие челюсти:       — Гила! Она … жива?       И Абихаиль уверенно кивнула, укоряя Зоара:       — А что ж ты сразу не сказал матери? Конечно, жива, как иначе?       ***       Зоар       Зоар открыл рот, чтоб оправдаться. Женщина, которую он еще не привык называть матерью, напряженно вглядывалась в него.       — Она работает… — неуверенно ответил он.       Мать сунула ему свой хлеб и поднялась:       — Я хочу к ней, — она с мольбой обратилась к бабушке Абихаиль. — Прошу, отведи меня к Гиле.       Посмотрев на него, она сказала:       — Подожди здесь.       — Но…       — Нет. Тебе нельзя выходить, — она многозначительно переглянулась с бабушкой Абихаиль.       — Но я не ребенок! — неожиданно ему стало обидно.       — Поэтому — посиди здесь, — она кинулась и крепко прижала его, так что он едва не хрустнул костьми. — Я не позволю тебе пропасть снова.       Губы его невольно скривились — будто не она — а он исчез отсюда на десять лет.       Бабушка Абихаиль не тронулась с места.       — Сядь, Талифа, — возразила она. — Что толку идти? Шеламит не отпустит Гилу, даже если ты придешь. Дождись вечера. Зоар пойдет туда работать.       Глаза матери яростно сверкнули:       — Она запретит матери увидеться с ребенком?!       — Мама, — он замялся. — Хозяйка Шеламит кормила нас… Я жил с ними, пока работал днем…       — Верно, верно, — подтвердила старая Абихаиль. — Пока работал — жил с ними, а вот уж год, как ютишься здесь.       Мать поникла.       — Я буду почтительной с хозяйкой, но мне надо увидеть Гилу сейчас же!       ***       Талифа       Дом, в котором работали ее дети, стоял неподалеку. Это был один из небольших глинобитных домов в последнем ряду застроек. За ними начинались землянки. И принадлежал он работавшему в гавани Зайдуллаху и жене его Шеламит. То были набатейцы, что пришли в Газу через несколько лет после ее падения.       — Твоя свекровь пока могла, работала у них вместе с Ароном.       Талифа скорбно качнулась. Дух ее вырвали, и в груди ее разрасталась пустота.       Ей сказали, что Арона забрали в прошлом году. Абихаиль говорила о нем, как об умершем. Пути в родной город у него не было. Один Господь ведал, где он обретался теперь.       Сын сказал, маленькая Орит умерла в первые дни — так им с Гилой рассказывала бабушка, сам он почти не помнил сестрёнку.       — Ваш дом стоял в хорошем месте, и македоняне забрали его, — поведала Абихаиль. — Наама с детьми какое-то время побиралась, а потом пришла сюда. В благословенные дни мы и подумать не могли, что здесь можно жить.       На окраинах Газы были поля, и сотни голодных горожан не померли в первый год только благодаря земле.       — Теперь это дома иудеев, набатейцев, ханаанцев, — Абихаиль горько рассмеялась. — Они заселились в наши дома, а когда те кончились, то построили себе новые.       Талифа не могла больше ждать. Она, согнувшись, выбралась из землянки.       ***       Они остановились у невысокого глиняного забора, за которым росли колючие кусты. Зоар прошел внутрь двора. Собака подошла и завиляла хвостом. Он открыл дверь и вошел в дом.       Абихаиль и Талифа остались ждать.       — Странные здесь дома…       — Все набатейцы так строят, — безнадежно пожала плечами старуха.       Низкий дом без верхних спален. Таких обычно не строили в городе, внешний двор, в котором умещались небольшие постройки и кусок земли с зеленеющими посадками.       В дверях показалась высокая смуглая женщина. Она махнула рукой и Талифа поспешила к ней.       Во дворе сильно пахло навозом.       Талифа низко поклонилась перед настороженно вглядывающейся набатейкой.       — Зоар сказал, ты их мать, что вернулась из плена?       — Да, госпожа. Я — Талифа, жена Асафа, мать Зоара и Гилы.       Брови Шеламит приподнялись, она посторонилась.       — Входи.       Последовавшей за ней Абихаиль Шеламит кратко бросила:       — Не ты. Она.       ***       Абихаиль обиженно насупилась и пошла со двора.       На Талифу сразу обрушились звуки — плач ребёнка, странное бормотание и тихое пение. После яркого солнца, внутри дома Талифе показалось, что она вновь вошла в землянку. Окна были малы, так что воздух казался ей спертым и влажным, почти как в κοίλη корабля.       Глаза ее искали Гилу, но еще не привыкли к сумраку.       — Садитесь.       Они расположились на полу. Хозяйка подложила под себя кожаную подушку, Талифа и Зоар остались сидеть на камышовой циновке. Позже Талифа смогла понять, откуда доносится бормотание. Она сумела разглядеть фигуру человека, сидевшего в углу. Он раскачивался и мерно произносил что-то на непонятном языке.       — Расскажи, откуда и как ты пришла?       — Можно мне увидеть Гилу? — умоляющим тоном попросила Талифа.       — Она скоро придет. Ребенок расплакался.       Талифа смирилась и повела рассказ сквозь бормотание раскачивающегося незнакомца. О том дне, когда не стало Асафа, когда ее оторвали от младенца и троих детей. О пути в Вавилон с другими рабами.       Голова Зоара склонялась ниже. А она продолжала говорить.       Незаметно детский плач стих. На пороге показалась невысокая тонкая фигура, она скользнула бочком и села на застеленный шкурой выступ, тянущийся вдоль стены.       — Каждую ночь я молила дать мне увидеть их вновь, и Господь услышал, — Талифа закончила и вскрикнула, увидав сидящую девочку с младенцем на руках.       ***       Она бы упала вновь, но хвала Господу, рядом был Зоар.       — Мама, это — Гила.       Вмиг утратив дар речи, Талифа молчала. Гила сидела не шелохнувшись.       Шеламит кивнула ей и протянула руки.       — Подойди к ней, не бойся.       Гила передала спящего младенца хозяйке и, беззвучно ступая, подошла.       — Гила, девочка, — Талифа зарыдала — дочь, словно бесплотная тень, стояла перед нею, не проронив ни слова, не пролив ни слезинки. — Гила, доченька…       ***       Шеламит       Шеламит поморщилась, причитания незваной гостьи были неприятны.       — Гиле здесь хорошо, она уже привыкла. Ей не приходится работать под солнцем.       — Благодарю, благодарю тебя и твоего мужа, — женщина упала перед ней. — Я никогда не забуду вашей доброты.       Шеламит немного смягчилась.       — Я помню старую Нааму. Саад был тогда маленьким, как сейчас Вахаб, — она кивнула на ребенка. — Мы только обживались, и она помогала нам.       При звуке имени Саад замычал и стал сильнее раскачиваться.       Женщина вздрогнула, посмотрев в угол.       Шеламит покоробило выражение ее лица:       — Гила, успокой его, — она улыбнулась сквозь сжатые губы. — Они хорошо ладят.       ***       Талифа       Гила послушно двинулась в угол комнаты. Талифа успела разглядеть там полного подростка с пухлым лицом.       Тонкими ручками она погладила его по голове, но он пронзительно закричал. Тогда она склонилась к уху несчастного, зашептала что-то, и тот успокоился.       — Он слушается только ее.       Хозяйка устало вздохнула, в голосе ее послышались слезы:       — Я знаю, что значит любить детей.       Талифа скорбно кивнула и отвела взор. Сейчас она не могла сказать: чья участь тяжелее?       — Не бойся, Талифа. Мой муж хорошо кормит нас. У Гилы будет сытая жизнь. Пока мы с мужем живы, Саад и его жена не будут нуждаться.       — Госпожа, — она неуверенно переспросила. — Госпожа говорит…       — Сааду двенадцать, через два-три года он станет взрослым…       Нутро Талифы противно сжалось, но она успела скрыть чувства. Ее малышка — ей ведь уже четырнадцать.       — У вас великая душа, — прошептала она, заметив краем глаза, плотно сжатые губы покрасневшего Зоара.