Войны диадохов I

      Июль 321 года до нашей эры. Сагалассос. Эвмен       Птица, прокричавшая в тишине, разбудила Эвмена. Послышался недовольный вздох Артониды. Он вспомнил, где находился. Открыл глаза. Рассветало. Он сел.       — Уже?       Эвмен кивнул на светлеющий оконный проём.       — Пора.       Артонида поднялась и прильнула к нему, заглядывая в глаза.       — Я хотела бы смирить твои тревоги.       Эвмен коснулся ее поцелуем.       — Тревог нет. Мы просто ждем регента.       Она недоверчиво покачала головой, и погладила пальцем его лоб.       — Тогда почему эта линия становится только глубже?       — Мне уже много лет, — он притянул жену ближе, вдыхая запах ее молодости.       ***       После полудня прибыл посланник со срочным донесением из Египта.       Эвмен прочел и не поверил. Такое было трудно вообразить. Он оцепенел.       Пердикка, несчастная Аталанта, соматофилаки и приближенные к регенту — пали от рук предателей. Тот, кто писал ему, подвергался опасности. Цари оказались беззащитными. Регентами назначили Пифона и Арридея до сих пор обретавшегося в Египте.       Эвмен едва не засмеялся в приступе злого сумасшедшего гнева. Возвышение Арридея утвердило давние подозрения в сговоре того с Птолемеем.       Словно в насмешку над ним и над Аргеадами регентами стали убийца Пердикки и тот, кто отдал тело Александра, хотя был обязан защищать его до последнего вздоха!       И теперь близился Совет войска, созванного царями, а на деле — заговорщиками и убийцами.       Эвмен схватился за голову. Смысл произошедшего постепенно проникал, отравляя сознание.       За многие годы ни одна весть не была столь чудовищной. Ни об убийстве царя Филлипа, ни о смерти родного отца и даже самого Александра. Царь умер, оставив в его душе пустоту, и Эвмен оплакивал его искренне, но…       Но произошедшее в Египте было хуже. Притом что он не горевал о регенте. Он жалел то, за что они успели пожертвовать многим.       За это надрывались, получали ранения и погибали их воины, за это он не спал ночами.       Они ставили это выше своих жизней и, добившись победы, потеряли всё из-за горстки изменников!       Он заставил себя рассуждать бесстрастно.       Цари созывали Совет в Сирии, но не призвали его. Эвмен скривился — Трипарадис был выбран неслучайно — земли те, граничили с Египтом. И было ясно — не цари будут влиять на решения войска…       Иероним заглянул к нему позже. По лицу помощника читалось, что весть уже пошла среди командиров.       — Собери всех у меня, — сказал Эвмен и не узнал свой голос.       ***       После он с Иеронимом готовили послания.       Первое и самое короткое было для Алкеты, второе — Атталу, мужу погубленной Аталанты, третье — Олимпиаде, четвертое — Фарнабазу в Каппадокию.       Отправив гонцов, он отдал распоряжение отряду всадников готовиться для выдвижения в Термессос — ему нужно было повидать Алкету.       ***              Конец июля 321 года до н.э. Сагалассос. Артонида       Артонида открыла глаза. Сквозь закрытые ставни пробивались лучи. Кровать была пуста, она вскочила и побежала в купальню, надеясь, что ошиблась. Но там было пусто. Она поняла.       Около двух декад назад муж внезапно уехал. После он вернулся и сказал, что войны его не закончились.       Как будто она и так не догадывалась о том!       Тогда она вынудила Эвмена дать клятву, что он возьмет ее в свой обоз. Иначе она грозилась вновь пуститься за ним. Клятва был получена, но не принесла ей спокойствия. Артонида подслушала разговор стражников о смерти регента. Это ужаснуло ее.       Как он мог притворяться спокойным? Не проронить ей ни слова, только постоянно думать?!       Тогда она снова жалела его… как два года назад.       А сегодня она была зла!       Она ведь намеренно не говорила Эвмену про ребенка, зная, что иначе точно останется дома. И, как оказалось, тайна была бесполезной, он и без этого уехал, прикрыв окно. Без неё. Артониде хотелось кричать.       ***       Сентябрь 321 года до нашей эры. Каппадокия. Лагерь Эвмена.       Эвмен вышел на свежий воздух. Было рано, но солнце сегодня светило по-летнему. Эвмен снял плащ и отдал соматофилаку.       Он глядел на выжженную полынь, колючие кустарники, резкие выступы плато и сизые горы … и не видел их.       Прошло два месяца, как стало известно о гибели Пердикки. И каждый день напряжение только росло. Ни днем, ни ночью его не отпускали одни и те же мысли.       О том, как резко изменилась расстановка сил.       Какой малозначимой сейчас оказалась победа на Геллеспонте.       Как, сделав все правильно, они умудрились растерять преимущество.       О том, что произошло и происходит с царством и царями сейчас.       Алкета готовил месть — он набирал людей по всему юго-западу Малой Азии. Его овдовевший родственник, флотоводец Аттал, получил серебро Тира и теперь мог содержать войско наемников. Олимпиада горела ненавистью к Антипатру, но была заперта в Эпире. А сам он стоял с войском на юге Каппадокии.       Лазутчики со дня на день должны были явиться с вестями из Сирии.       Совет в Трипарадисе наверняка завершился. Добрых вестей не будет. Это Эвмен знал — ему донесли, что Совет тот откроет Антипатр с примкнувшим к нему Антигоном.       Но волновало, каким именно будет решение.       Эвмен протер глаза и, развернувшись, отправился к Фарнабазу.       ***       Ночь       Он снова был в Кардии. Он узнал ее по запаху ветра. Они с отцом сидели под дикой грушей. Отец говорил ему что-то о достоинстве свободного гражданина. Эвмен кивал, склонял голову, но ничего не понимал.       Из дома вышла мать, лица которой Эвмен не мог разглядеть из-за солнца за ее плечом. Она держала на руках ребенка.       Да… у него ведь когда-то был брат. Отец протянул руки.       Пухлый мальчик с темными кудряшками схватился за палец. Отец рассмеялся.       — Ты выбрал хорошее имя, отцу оно нравится, — с мягкой насмешкой в голосе проговорила мать.       ***       Над Каппадокией занимался новый день.       Кардия снилась ему нечасто. И верно оттого он не смог сразу выбросить сон из мыслей.       Отец и мать говорили что-то об имени.       Имени его сына. Он вспомнил тщетное старание Артониды скрывать то, о чем ему сразу доложили прислужницы. В груди потеплело. Странно заныли щёки. Он удивился, открыв, что губы его улыбались.       Значит, родится сын. Иероним — как его дед из Кардии.       Снаружи послышался говор и тяжелые шаги. Эвмен сел.       Полог шатра не успел распахнуться, а он уже угадал, кто явился к нему. Вошедший телохранитель предупредил:       — Стратег, вести из Сирии.       ***       Вечер того же дня       Стемнело. Он вышел и посмотрел на небо. На северо-востоке уже виднелись Плеяды. Он отослал телохранителя и сел на камень.       Как ни готовился Эвмен к приговору Совета, действительность все равно сразила его. И слом тот произошел не из-за самого очевидного.       Не требовалось идти к оракулу в Дельфы, чтобы знать, к чему придет Совет, возглавляемый Антипатром и Антигоном. Мог ли он ждать от них иного? Антипатр — непримиримый враг Олимпиады и любого, кто был близок ей, Антигон, желающий вернуть Великую Фригию, и презираемый многими безжалостный Кассандр. Они мстили жестоко. Но… он не уважал их. Ни один из них не был Александром.       Признание Пердикки врагом царей, оправдание казни его сестры и соратников, смертный приговор Алкете, Атталу и ему, Эвмену — все было давно предсказано им.       Потрясло другое. Странное чувство человека, выбравшего жить на верной стороне. На стороне царя, государства, ради которого они вершили великие завоевания. Человека, знавшего и чтившего законы. Человека, принуждавшего других подчиняться им. Он всегда был прав — в своих мыслях — в своем сердце. А теперь он — вне закона, вне дома Аргеадов, враг македонян.       Как предрек Кратер три луны назад — когда никто не мог даже вообразить подобного. «Теперь ты — враг македонян». Это ударило его сильнее угроз.       Он всегда подчинялся прагме, логике, правилам. Как мог он в одночасье оказаться неверным отступником в глазах других?       Захотелось разом забыться — напиться крепкого вина и проспать две ночи подряд. Но… за ним стояло войско. Он уже не первый год вел за собой людей. Мог ли он сложить голову сейчас?       Эвмен задумчиво глядел на звезды слепоты — да, он еще мог различить каждую из семи. Однако он с радостью обменял бы зоркость на способность узреть первый ход победной стратегии.       Пронизывающий ветер трепал плащ, а он всё не мог оторваться от Плеяд — близились холода и следовало озаботиться зимовкой войска …       ***       Конец сентября 321 года до нашей Эры. Сагалассос. Дом Эвмена       Пинна       Пинна заплела косу и поцеловала спящих Мегелла и Илиаса. Она спешила на работу. Не как рабыня, как прислужница.       Она улыбнулась и выпрямила спину.       Летом Мегелл забрал ее из дома господина. Они хотели вернуться в Элладу, но этого не случилось. После подавления восстания в его родной Этолии было ничем не легче, чем некогда в разрушенных Фивах. Земляки, встретившие их в пути, отговорили Мегелла идти туда с семьей.       После нескольких дней раздумий она попросила его разрешить ей наняться в дом господину Эвмену. Пинна знала, что госпоже до сих пор было сложно доверять писидийкам. Вот только сейчас она хотела служить не рабой, а за плату.       Она помнила взгляд Мегелла — в нем была и досада, но и облегчение. У них не было денег, чтобы купить дом и жить лишь его трудами. И он согласился. Пинна не ошиблась — госпожа приняла обоих, разрешив жить вместе в небольшой пристройке.       И когда прошел месяц, ей дали десять серебряных драхм, которые она весь вечер пересчитывала, вызывая смех любимого мужа.       ***       Госпожа Артонида и Фила недавно поели и теперь отдыхали в покоях. Пинна собрала подсохший хлеб, чтобы потом отнести стражникам. Шади слила остатки для собак. Остальным они пообедают сами. Женщины убрали триклиний и собрались за столом в ойкосе.       Кора убаюкала Филу и присоединилась к ним.       Они макали кусочки хлеба в ароматную подливу, приготовленную Садаф. Пожилые писидийки негромко говорили на своем.       Пинна с удовольствием прожевала один кусок и пробормотала, потянувшись за вторым:       — Поверишь, теперь я еще больше ценю хлеб, молоко, даже обычную кашу…       Кора пожала плечами. С тех пор как Пинна вернулась, между ними было немало разговоров. Хотя она так и не поняла, почему подруга за считанные дни столь легко обменяла обретенную свободу на сытость.       — Здесь совсем не чувствуется, как много нужно труда, чтобы вдоволь поесть, найти кров, — продолжила Пинна. — Даже чтобы сварить простую кашу нужно купить пшеницу, котелок, дрова, развести огонь и натаскать воды из далекого колодца…       — Ешь быстрее, Илиас, наверное, голодный, — стараясь скрыть раздражение, проговорила Кора.       Слушая подругу, она раз за разом вспоминала Данакта.       «Как ты собиралась выживать? Ты, не зная этих мест, думаешь обрести свободу. Представляешь ли ты, как тяжел труд бедняков?»        В глубине души она пыталась честно ответить: удалось бы ей выжить, отпусти он ее той ночью?       Артонида       За ночь дом сильно остывал. С наступлением холодов, она снова стала брать Филу к себе. И теперь дочка тихо спала, согревая ей живот. Сама Артонида уснуть не могла — мёрзли ноги. Она не помнила, чтобы они так немели, когда ходила с Филой.       В те дни с ней была Талифа. Добрая и всегда грустная. Тогда они жили в столице, в доме первого помощника царя. А сейчас…       Сердце ее болезненно сжалось. Брат написал ей из Каппадокии. Он говорил, что врагов у ее мужа стало так много, что даже он, будучи верным ему, не мог советовать ей оставаться в Малой Азии, куда рано или поздно придет война. Из намеков Фарнабаза следовало, что лучшим для нее могло быть возвращение в Вавилон к брату Фарзаму.       Она представила бесконечный путь меж великими реками. Усмехнулась — Фарнабаз не догадывался о ее положении. Представила роды в дороге среди зимы.       Нет, она не покинет мужа. Даже если ей суждено родить в повозке — эта повозка будет ехать к нему, а не от него. Артонида мысленно позвала ребенка, но тот не шелохнулся — он тоже спал, как и Фила.       Но, Боги, как ей одиноко и страшно сейчас!       Артонида прошептала имя матери — за долгую жизнь с отцом та изъездила всю ойкумену и не роптала, каким бы гонениям он не подвергался. Ей показалось, что ребенок неуловимо мягко погладил ее. Артонида прерывисто вздохнула.       Она прикрыла веки и вспомнила первую встречу с Эвменом — средь свадебного пиршества в Сузах, он подошел и коснулся ее. Его лицо было спокойным и еще чужим. И тогда ни он, ни она не могли вообразить, что она сумеет полюбить так, что даже приговор царей не мог отвратить ее от него.       ***       Конец сентября 321 года до нашей эры. Близ Сагалассоса. Данакт и Аминта       Больше трех лун сменились с той ночи в Газе. Худые и загоревшие Данакт с Аминтой остановились у небольшой выемки горы и подождали арамейцев. Днем Аминта замыкал шествие, следя чтобы никто не отстал.       Но наступал вечер. Они шли по извилистой горной дороге. В темное время следовало быть осторожными. И порядок их изменился — вооруженный ксифосом Аминта поменялся с Зоаром.       За время долгого перехода, они потратили все. То, что было заработано, сопровождая обоз в Писидию, несчастные драхмы Талифы и даже тот самый кусок распиленной монеты, который он должен был вернуть Эвмену …       Иначе было нельзя — арамейцам пришлось купить обувь, как только они ступили на гористые земли Киликии и Писидии. А еще требовалась еда для пятерых. В последние дни их спасали плоды, что собирали Талифа с дочкой по дороге. Они не ели хлеба уже несколько дней.       С каждой ночью в предгорьях все сильнее ощущалось приближение зимы. Девчонка, которой Данакт в первый день пути обрезал косы, чтобы она издали казалась мальчишкой, была закутана в тряпье из узла Талифы. И все равно стук ее зубов иногда доносился до него по ночам.       И тогда он, скрепя сердце, разводил огонь в укромном закутке, рискуя выдать их…       Но и это было не самым страшным.       Куда бы они ни приходили, с кем бы ни сталкивались — разговоры были одни и те же. Война.       Та, которой они с Аминтой еще в молодости наелись вдосталь. Но которой теперь, казалось, не будет конца. Им требовалось идти, скрываясь от вербовщиков днем и разбойников — ночью. Хотя терять им было уже нечего, кроме своих жизней.        И здесь, в нескольких стадий от Сагалассоса, они спрятались от холодного ветра, сидя в низенькой нише, накрывшей их пологом.       Семитка развязала платок и подала им плоды диких груш и яблок. Сама она не ела, а просто сидела, обняв молчаливую дочь.       ***       Артонида       Фила громко бубнила:       — Ма-ма-ма-ма-ма…       Артонида давно привыкла к первым словам и уже не так радовалась, однако взгляд на миленькое лицо вызвал в ней прилив нежности. Она склонилась к дочери и поцеловала.       — Доченька…       Филе исполнилось полтора года. Следовало озаботиться ее обучением. И даже если вторым ребенком также окажется девочка, дочери благородных семей должны изучать науки и знать книги, пусть им и не придется вершить большие дела.       Стоя у открытого окна, она скользнула взглядом по окружающим горам, городской стене. Струйки дыма вились вдалеке — над домами ремесленников, что обжигали посуду. Ниже шла торговля — там сновали люди с груженой скотиной — ослами и лошадьми. Ей даже почудилось, что она слышит их резкий говор, который она не понимала.       Подумалось о том, что она напрасно не взяла с собой ученые свитки из Вавилона. Но до того ли ей было!       Она простерла руки к дочери, и Кора передала ей дочь.       Артонида села, усадив Филу на колени, и на память завела строфу из Илиады:       — «Μῆνιν ἄειδε, θεά, Πηληϊάδεω Ἀχιλῆος» (Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына), — она постаралась звучать распевно и торжественно.       Фила рассмеялась и повторила:       — Афилэос, Афилэос!       Артонида замолчала. Пригладила кудрявую макушку дочери и покачала головой.       В спальню заглянула Пинна, лицо ее было взволновано:       — Госпожа, стражники говорят — пришел человек. У него послание для господина Эвмена.       Артонида вскрикнула. Услыхав имя мужа, ей померещилось, что прибыло письмо от Эвмена, или даже сам Эвмен?! Она поспешно сняла дочь с колен и поспешила вон из комнаты.       Пинна бросила на оставшуюся невозмутимой Кору испытующий взгляд, и, схватив плотную накидку, побежала за госпожой.       ***       Укутавшись так, чтобы скрыть живот от мужчин, она вошла в андрогей, где в присутствии двух стражников ее ожидал посланник. Артонида с трудом узнала в исхудавшем человеке в истрепанном одеянии того сильного и статного наемника, что привел их сюда. Радость ее испарилась. Послание для мужа заключалось в том, что Талифа была доставлена в Газу. И отдала ему обещанный предмет — половинку драхмы.       Да, она слышала что-то от Эвмена про монету…       Разочарованная несбывшимися ожиданиями Артонида не сумела порадоваться за семитку и рассеянно спросила:       — И где та монета?       Наемник развел руками и улыбнулся несколько жалкой улыбкой:       — В пути пришлось обменять ее на хлеб.       Глаза Артониды скользнули по худому лицу Данакта, его обросшим кудрям.       — Благодарю тебя за работу. Ступай к стражникам — тебя накормят.       Она кивнула охранникам, стоящим у входа и собралась уходить.       Но ее остановили слова мужчины:       — А Кора?       Рядом ахнула Пинна. Артонида покосилась на просиявшее лицо рыжеволосой фиванки. И ахнула сама! Она вспомнила, чего хотел Данакт!        Кору.       ***        — Мне показалось, ты сказал, что у вас кончились деньги…       Наемник кивнул.       — Так не лучше взять серебро за труды?       Артонида краем уха услышала, как заёрзала Пинна. Она строго взглянула на прислужницу.       — Моя госпожа, я пришел за Корой, — как ни смиренно был дан ответ, в нем слышалась твердость.       — Но уговор с господином был о принесенной вещи, — она развела руками. — Ты же пришел пустой.       — Я отвел семитку в Газу и пусть монета потеряна, у меня есть другие доказательства.       Ее не интересовали его доказательства. Уговор не был исполнен. Но для правнучки царя было зазорным пускаться в препирательства с наемником. Существовал более простой выход. Нужда заставит его выбрать деньги.       Артонида спросила:       — Помнится, ты жил в Вавилоне?       Он кивнул:       — И надеюсь вернуться туда в скором времени.       — Как это сделать без серебра?       Данакт улыбнулся и вновь стал похож на того наемника, что не раз спасал их.       — У меня есть то, что может заинтересовать вас.       — Заинтересовать меня? — брови Артониды приподнялись — большего она, задетая дерзостью, себе не позволила.       — У меня есть хорошая рабыня       Артонида, желавшая уйти, остановилась.       — Эллинка, — с надеждой спросила она.       Он покачал головой:       — Нет — семитка из Газы.       — Молодая, сильная?       — Скорее старая, но выносливая — она прошла с нами долгий путь…       Артонида развернулась. Разговор стал неинтересен. Наемник не принес монету. Отказался от денег. Так тому и быть.       — Талифа говорила, что вы с радостью примете ее обратно.       ***       Октябрь 321 года да нашей эры. Сагалассос       Эвмен       Войско было распущено на зимовье. Командиры его рассредоточили отряды по городам и селениям Каппадокии и Пафлагонии. Лошадей отправили на зимние пастбища. Сам Эвмен держал путь в Сагалассос. Он ехал за семьей. После Трипарадиса он решил перевезти жену в Газиуру. В Каппадокию.       Сагалассос был надежен, то был город-крепость. Однако.       Сагалассос стоял на земле Алкеты…       Складка пролегла меж бровей бывшего стратега-автократора. Отвратительное чувство — недоверие к своим, тихонько травило его. Аттал и Алкета — ближайшие соратники по их делу, неявно, но заметно выказывали ему пренебрежение, будто не понимая, насколько то разрушительно.        Они въехали в город. Спустя четверть часа он будет дома. Губы его дрогнули — жена, наверняка, изменилась с их последней встречи.       Стражники приветствовали его и тотчас пропустили в дом. Он с удивлением отметил среди них Мегелла, что ранее рвался уехать в Элладу.       Войдя в покои, Эвмен увидел смуглую короткостриженую девочку-подростка*, играющую с Филой.       Увидев его, дочка закричала:       — Афилэос! — захихикала и протянула к нему руки. — Афилэос!       — И где же твоя мама? — спросил он, подхватив на руки Филу.       По запаху благовоний он догадался, что Артонида уже здесь.       Эвмен обернулся и увидел ее в дверях.       Она всегда радовалась его возвращениям. Но сейчас по щекам жены текли слезы. Гримаса страдания кривила лицо.       — Артонида.       Она изменилась. Но не совсем так, как он предвидел. Без сомнений, просторная одежда ее уже не могла ничего спрятать. Но как же поменялись глаза! Кроме любви теперь там плескалась боль. Эвмен сделал шаг вперед, но она осталась неподвижной.       — Я приехал за вами, — произнес он мягко.       Губы дрогнули, она прошептала с укором и с темных ресниц капнула слеза:       — Когда я уже отчаялась ждать…              Ноябрь 321 года до нашей эры. Северная Сирия       Антигон и Деметрий       Кассандр подошел к Антигону в разгар его беседы с сыном. Тот подавал большие надежды, хотя ему порой не хватало выдержанности.       Они как раз вернулись после смотра боевых слонов. И Деметрий, впечатленный их мощью, до сих пор излучал воодушевление.       Вновь назначенный стратег Малой Азии* уловил зависть в брошенном на сына взгляде Кассандра. Золотовласый Деметрий славился красотой. Мужественной и одновременно тонкой. А рядом с невзрачным хилиархом он и вовсе казался Апполоном.       — Приветствую, Кассандр.       — Вам письмо от отца, — проговорил тот и отдал сложенный папирус.       — Незапечатанный? — выразительно посмотрел он на хилиарха единственным глазом.       Тот поджал губы:       — Оно было приложено к моему.       Антигон кивнул — распри с будущим родственником* были сейчас ни к чему.       И, верно, Кассандр оценил, но глядя на Деметрия, не удержался:       — Отец пишет, что Фила отправляет вам пожелания скорейшей победы.       Антигон покосился на юного сына, но тот уверенно выдержал взгляд хилиарха.       — Мы победим, и я обязательно поблагодарю ее при встрече, — ровно ответил он, и стратег с гордостью и неким злорадством увидал потемневшие глаза Кассандра.       — Прекрасная сестра весьма мила, она всегда умела нравиться мужьям. Даже Кратер …       Юный Деметрий улыбнулся:       — Кратер — великий герой. И я горд тем, что помогу будущей супруге вырастить его сына.       Кассандр утратил интерес к разговору и вскоре ушел.       Антигон одобрительно хохотнул.       Деметрий покачал головой:       — Неужто он думал вывести меня ревностью? Зачем же тогда я постигал риторику столько лет?       Антигон с гордостью поглядел на сына;       — Ты прав. Союз этот стоит дороже прекрасных юных дев, коих и так будет вдоволь. С ним мы вернем наш дом и поразим всех врагов. Примечание * История Коры, Данакта и Талифы с детьми в бонусной части (почти без исторических личностей). * На Совете в Трипарадисе Антигон получил звание Стратега Малой Азии, Эвмена лишили его званий. Кассандр получил звание хилиарха. * После раздела в Трипарадисе Антипатр и Антигон решили поженить Деметрия и Филу. На тот момент Деметрию было шестнадцать лет, Филе, дочери Антипатра, около тридцати. Разница в возрасте не имела значения в династических браках. Это был ее третий (если считать Балакра) брак.