Лечение не поможет

Утро понедельника начинается с мелкого, противного, моросящего уже третий час подряд дождя, так что асфальт блестит, и в каждой луже отражается серое низкое небо, и кажется, что весна никогда не наступит. Тэхён стоит под козырьком магазина, прячет в рукав бутылочку клубничного молока и смотрит, как вода собирается в лужи, как расходятся круги от капель, как в них тонут отражения фонарей, которые уже погасли, но будто всё ещё горят где-то на дне. Продавщица за кассой уже не спрашивает про молоко, просто кивает и пробивает чек. Она, наверное, думает, что у него зависимость. Может, так и есть. Только не от молока. В школу он приходит первым — специально, это уже часть системы, хотя он не называет это системой, просто так получается. Коридоры ещё пустые, шаги отдаются эхом, и только охранник внизу смотрит на него с привычным равнодушием. Тэхён заходит в класс, оглядывается — никого, доска ещё не стёрта с прошлого дня, стулья стоят где попало. Он подходит к парте Чонгука, ставит бутылочку ровно по центру, поправляет, чтобы этикетка смотрела вперёд, и быстро уходит к своей парте. Всё это занимает секунд десять. Он проверял. Сердце колотится, хотя давно должен был привыкнуть. Каждый раз — как в первый. Каждый раз — маленькое нарушение, шаг на чужую территорию, за которую его никто не звал, но он всё равно заходит. А вдруг кто-то войдёт раньше Чонгука и возьмёт? Или спросит, чьё? Или просто увидит, как он ставит, и сложит два и два? Ответа на этот вопрос он так и не придумал. Просто каждый день приходит первым и надеется. Чонгук появляется за пять минут до звонка — уже когда класс почти полный. Выглядит всё так же: бледный, с кругами под глазами, с кожей, которая кажется натянутой на скулах слишком туго. Но сегодня что-то немного другое. Может, взгляд менее стеклянный. Может, плечи не такие опущенные. Может, Тэхён просто выдаёт желаемое за действительное — потому что смотреть на него и не хотеть, чтобы ему становилось лучше, невозможно. Он смотрит, как Чонгук подходит к парте, замечает молоко, берёт его уже без удивления — привычным движением, как берут то, что всегда лежит на своём месте, — и вдруг поворачивается к Минхёну, который заходит следом с рюкзаком на одном плече и наушниками в ушах. — Держи. Минхён ловит бутылочку на лету, удивлённо вертит в руках. — Опять? Ты же их не пьёшь. Чего коллекционируешь? — Не коллекционирую я. Бери, пока дают. Минхён пожимает плечами, открывает крышечку и пьёт прямо стоя, запрокинув голову. Чонхо тянет руку через соседа: — Дай глотнуть. — Купи себе. — Жадина. Тэхён смотрит на это — на бутылочку в чужих руках, на розовую крышечку и не понимает, что сейчас чувствует. Молоко уходит не туда. Это должно быть обидно, наверное. Или не должно, потому что он вообще непонятно зачем это делает, и обижаться тут не на что и не на кого, тем более, что Чонгук сам отдал, никто не брал без спроса. Может, это и есть ответ — что ему всё равно. Что молоко для него просто молоко, а не то, что Тэхён в него вкладывал каждое утро, вставая раньше будильника. Интересно, что именно он в него вкладывал. Лучше не думать об этом слишком подробно. Он отводит взгляд и открывает учебник. Цифры расплываются, буквы сливаются, но он заставляет себя читать. Большая перемена. Коридор опустел — все разошлись кто в столовую, кто по классам, лампы гудят под потолком, и свет их ложится на пол жёлтыми квадратами. Тэхён вышел из туалета и увидел Чонгука. Тот сидел на подоконнике в конце коридора — один, спиной к окну, смотрел вниз, на развязавшийся шнурок. Наклонился, взял концы в руки. Остановился. Тэхён замер. Пальцы Чонгука держали шнурок, но не двигались. Просто держали как будто он забыл, что делать дальше, или знал, но не мог заставить руки выполнить то, что они делали тысячу раз. Несколько секунд. Потом опустил руки на колени. Шнурок так и остался развязанным. В коридоре никого. Только гул ламп и далёкий шум столовой. Тэхён подошёл. Молча, без предупреждения, присел на корточки и завязал — петля, узел, два узла, чтобы не развязался снова. Встал. Чонгук смотрел на него сверху вниз. Не удивлённо. Не благодарно. Просто смотрел, с привычным усталым выражением, при котором непонятно, видит ли он тебя на самом деле или смотрит сквозь. Тэхён кивнул и пошёл обратно. В ушах шумела кровь, и он считал шаги — один, два, три, четыре — потому что думать было не о чем. Или было, но не сейчас. Он завернул за угол, прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Выдохнул. Руки не слушаются. Это было первое, что он подумал — не сформулировал, просто почувствовал, и это ощущение осталось под рёбрами, неприятное, тупое, как синяк, который не видно снаружи, но чувствуешь, если надавить. В столовой он садится за их стол у окна. Хосок и Богом уже там, жуют, обсуждают что-то. Тэхён ставит поднос и только сейчас понимает, что голоден по-настоящему, до сосущей пустоты в животе. Ест быстро, почти жадно. Глаза сами находят Чонгука — тот сидит через несколько столов, не ест, только держит стакан с кофе. — Ты опять, — говорит Хосок, не переставая жевать. — Что — опять? — Смотришь. Ты уже вообще не скрываешься. — Я не смотрю. — Смотришь. У тебя взгляд стекленеет, как только ты в ту сторону поворачиваешься. Три раза за обед засёк. Богом поднимает голову от телефона: — Это точно влюблённость. Помнишь, как Хосок на Соён смотрел в прошлом году? Один в один. — Я не смотрел на Соён! — Смотрел. Даже стихи написал. — Это был текст песни! И я проиграл спор! Тэхён слушает их и не улыбается. Они не понимают. Не могут понять — потому что не знают, не видели, потому что он ничего им не рассказал. Это не влюблённость, не симпатия, не что-то лёгкое, о чём поют в песнях. Это другое — тяжёлое, растущее из того самого переулка. Просто не мог пройти мимо. Хотя это уже не ничего. После обеда, возвращаясь в класс, он замечает, что стул Чонгука отодвинут от парты, кто-то задел, проходя мимо. Тэхён оглядывается. Двое у окна, спиной к нему. Он, не сбавляя шага, пoдодвигает стул ногой — аккуратно, чтобы было ровно — и идёт дальше. Когда Чонгук возвращается и садится, Тэхён краем глаза видит, как тот на секунду замирает. Просто замирает, глядя на стул. Потом садится, открывает тетрадь, кладёт руки на обложку — и пальцы его чуть подрагивают. Заметил? Или просто задумался? Никакой обратной связи. Только догадки, в которые он сам верит и сам же опровергает. На следующий день на перемене Тэхён видит, как Чонгук роется в рюкзаке в поисках ручки — та завалилась на дно, и слышно, как звенят там нетронутые бутылочки, сталкиваясь друг с другом. Тэхён достаёт из пенала запасную, чёрную, гелевую, и ждёт. Держит ручку под партой и смотрит в учебник. Ждёт, пока Минхён отвернётся, пока Чонхо займётся своим телефоном, пока между ним и партой Чонгука не образуется хотя бы секунда без лишних глаз. Секунда появляется — Чонгук смотрит в окно, Минхён полез в рюкзак. Тэхён встаёт, проходит мимо как будто к доске, кладёт ручку на край парты Чонгука и идёт дальше. Чонгук оборачивается, видит ручку, хмурится. Смотрит по сторонам — медленно, внимательно. Тэхён в это время уже стоит у доски, переписывает что-то с прошлого урока, спина прямая, плечи расправлены, лицо спокойное. Под которым внутри всё дрожит. Это становится игрой. Он подкладывает предметы, поправляет вещи, каждый раз ждёт, что его раскроют. Не раскрывают. Чонгук, кажется, уже знает. Или не знает. Или знает, но делает вид, что не знает, потому что так удобнее обоим. Тэхён не проверяет. Просто продолжает. На следующий день Минхён уже сам лезет в рюкзак Чонгука, пока того нет, вышел куда-то. Расстёгивает молнию, достаёт молоко, открывает, не глядя на этикетку. — О, свежая партия, — говорит он Чонхо. — Наш поклонник не сдаётся. — Ты хотел сказать — поклонница? — тянет Чонхо. — Тихоня из параллельного. Сидит, вздыхает, молоко таскает. — Или это ты сам. Признавайся. — Ага, размечтался. Чонгук возвращается в класс, видит Минхёна с бутылочкой, и что-то на секунду мелькает у него на лице. Потом гасит, закатывает глаза, садится. — Ты хоть спасибо скажи своему тайному благодетелю, — Минхён допивает молоко, вытирает губы и выбрасывает бутылочку в урну у двери. — Вкусный, кстати. Клубничный. — Я не просил, — тихо говорит Чонгук. — А тебя и не спрашивают. Получаешь подарки от вселенной — смирись. Чонгук не отвечает. Достаёт учебник, открывает, закладка выпадает на пол, он не поднимает. Взгляд нечитающий: скользит по строчкам, застревает, возвращается к началу. Тэхён смотрит на него и в его голове снова возникает одна неприятная мысль. Может, ему неприятна эта анонимная забота, которую он не просил. Может, он устал от молока, от ручек, от всей этой помощи, которую не просили. Может, лучше было не начинать. Эта мысль приходит иногда — редко, но приходит — и Тэхён каждый раз кладёт её обратно, потому что альтернатива — не делать ничего — почему-то кажется хуже. На уроке литературы их рассаживают для групповой работы. Тэхён оказывается с Хосоком и двумя девочками, Чонгук — с Минхёном и ещё кем-то. Хосок что-то говорит, машет руками, девочки пишут в тетрадях, а Тэхён видит краем глаза, как Чонгук роняет ластик — маленький, белый — и тот закатывается под соседнюю парту. Чонгук наклоняется, шарит рукой по полу, но не достаёт. Тэхён смотрит на это и не двигается. Урна как раз у того ряда — можно встать, подойти, бросить бумажку, толкнуть ластик ногой. Он уже почти встаёт. Но, Минхён сидит рядом, он точно заметит. Если встать сейчас, именно сейчас, когда Чонгук ищет ластик — это будет слишком очевидно. Он остаётся сидеть. Чонгук выпрямляется с ластиком в руках. Тэхён смотрит в свою тетрадь. Он сделал всё правильно. Иногда правильно — это не делать ничего. Он повторяет это себе ещё раз. И ещё. И почти верит.

***

Во вторник всё меняется. После уроков Тэхён задерживается в классе, переписывает домашнее задание с доски.. Хосок и Богом уже ушли. Тэхён сидит один, думает о том, что дома опять никого, что можно будет лечь и не шевелиться. Но что-то держит. Он сам не понимает что. В коридоре раздаются голоса. С тревогой. Тэхён откладывает ручку, та падает на пол — не поднимает, — подходит к двери и приоткрывает её ровно настолько, чтобы видеть. Чонгук стоит у окна в конце коридора, прижатый спиной к подоконнику, а за его спиной серая мартовская пустота и капли, стекающие по стеклу. Минхён и Чонхо стоят напротив, руки в карманах. — Ты где пропадаешь после школы? — говорит Минхён. — Вторую неделю нигде не видим. Ни в кафе, ни в зал, никуда. Прячешься? — Я не прячусь. Просто дела. — Какие дела? Ты бледный, не ешь ничего, пьёшь только кофе. Что с тобой происходит? — Ничего. — Чонгук. — Я сказал, ничего. Минхён переглядывается с Чонхо. Тот пожимает плечами. Минхён вздыхает, трёт переносицу. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но мы волнуемся. Если у тебя проблемы... — У меня нет проблем. — Ага. Конечно. Чонгук молчит. Тэхён видит, как дрожат его сжатые в кулаки пальцы, как побелели костяшки. Как дёргается уголок рта мелко, едва заметно. Как он закусывает губу изнутри. И тогда Тэхён выходит из класса. Это не решение. Ноги несут его в коридор раньше, чем он успевает подумать — зачем. Он подходит к троим спокойно, небрежно, как будто просто проходил мимо, и останавливается рядом с Чонгуком. — Он был со мной. Три пары глаз устремляются на него. Чонгук смотрит — удивлённо, непонимающе — и зрачки его расширяются, как тогда, в переулке. — В смысле — с тобой? — спрашивает Минхён. — Я помогаю ему с математикой. Занимаемся после уроков. У меня пятёрка за прошлый семестр, у него — проблемы. Вот, подтягиваем. Тэхён говорит это ровно, как будто речь идёт о погоде. Внутри всё дрожит, живот сжат, в горле пересохло, но снаружи — ничего. Он смотрит на Минхёна, потом на Чонхо, потом на Чонгука. — Извините, что украл вашего друга. Но у нас в этом году важные экзамены. Минхён переводит взгляд с Тэхёна на Чонгука, потом обратно. — Математика? Ты занимаешься математикой? — Приходится, — говорит Чонгук, и голос почти нормальный, только в конце срывается. Он расправляет плечи, выпрямляет спину. — Сам виноват, запустил. — Ну, — Минхён разводит руками, — тогда ладно. Чего сразу не сказал? — Стыдно было. Чонхо фыркает: — Стыдно ему. Перед нами-то. Ты забыл, как мы втроём контрольную по химии завалили? Учитель сказал, что мы — потерянное поколение. — Ладно, — Минхён хлопает Чонгука по плечу, тот чуть пошатывается. — Раз живой и занят делом — спокойны. Но в следующий раз предупреждай. А то мы уже начали думать всякое. — Какое — всякое? — тихо спрашивает Чонгук. — Неважно. Занимайтесь математикой. Только ешь больше. Спи больше. Кофе меньше. — Понял. Минхён и Чонхо уходят, голоса их затихают в конце коридора. Тэхён и Чонгук остаются вдвоём. Только ветер за окном и далёкий шум машин, который сюда, на третий этаж, доносится приглушённо. Чонгук медленно выдыхает. Прислоняется спиной к подоконнику, закрывает глаза, и плечи его опускаются. — Спасибо, — говорит он, не открывая глаз. — Не за что. — Есть за что. Ты спас меня. Снова. — Это была математика. Всего лишь математика. Чонгук открывает глаза. Смотрит на него — долго, прямо, без той механической улыбки, которую надевает для других. Опускает взгляд на свои руки. Тишина. — Ты хорошо врёшь. Тэхён не отводит взгляда. — Я не врал. У меня правда пятёрка. — А я правда запустил. — Уголок его рта чуть дёргается. — Так что это даже не совсем враньё. — Не совсем. — Не совсем, — повторяет Чонгук, и в этом повторении что-то есть — не согласие, не благодарность, что-то третье, для чего у Тэхёна пока нет слова. Они стоят ещё немного. Коридор пустеет, только где-то на первом этаже громыхают швабры уборщиц. — Мне пора. Водитель ждёт. — Иди. — А ты? Подвезти? — Я на метро. Тут недалеко. Чонгук кивает, отталкивается от подоконника, делает несколько шагов к лестнице. Но останавливается. Оборачивается. — Тэхён. — Что? — Никому ни слова, помнишь? — Помню. — Хорошо. Он уходит. Тэхён стоит, слушает, как затихают шаги — один пролёт, второй, третий. Потом в груди разливается странное опустошение. Как после стометровки, когда уже финишировал, а ноги ещё не поняли. Он возвращается в класс, собирает вещи, выходит. На улице всё тот же март — серый, холодный. Но почему-то теплее, чем утром. Или показалось.

***

В среду, перед первым уроком, Чонгук сам подходит к его парте. Тэхён как раз достаёт учебники, и пальцы его замирают на полпути к пеналу. Хосок рядом рассказывает про новую игру, Богом спорит вполголоса — и вдруг тень. Тэхён поднимает голову. Чонгук стоит над ним бледный, с кругами под глазами, но собранный. Взгляд сосредоточенный. — Можно тебя на минуту? Хосок и Богом переглядываются. Тэхён кивает, встаёт, выходит с ним в коридор. Они отходят к окну, тому самому, у которого вчера стояли Минхён и Чонхо, и на подоконнике ещё остались разводы от чьих-то рук. — Мама Минхёна рассказала моей маме, — говорит Чонгук. — Про репетитора. Что я занимаюсь математикой с одноклассником. А моя мама теперь хочет знать, кто. И просит заниматься дома — говорит, занятия где-то там после уроков несерьёзно. Что нормальный репетитор должен приходить домой, что так принято, что... Он замолкает. Смотрит в окно. Тэхён видит, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. — Короче, — говорит он наконец, почти шёпотом, — ты не мог бы стать моим репетитором по-настоящему? С занятиями. У меня дома. Тэхён молчит. В голове — белый шум. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Я знаю, это слишком, — продолжает Чонгук. — Ты и так уже сделал больше, чем должен был. Но если мама узнает, что я её обманул, начнутся вопросы. А мне не нужны вопросы. Тэхён понимает. Слишком хорошо — до боли в челюсти, которую он сжимает. Вопросы ведут к ответам, ответы к правде, а правда к тому переулку. К запаху, который до сих пор стоит в носу, когда он закрывает глаза. — Хорошо, — говорит он. — Я помогу. — Правда? — Чонгук, кажется искренне удивлён, он видимо, и не надеялся, что Тэхён готов будет помогать и врать всем дальше, ради него — Правда. Чонгук выдыхает и кивает — резко, как будто ставит точку — и разворачивается уходить. Но останавливается. Шаг назад. Лезет в карман пиджака и достаёт бутылочку — маленькую, жёлтую, с зелёной крышечкой. Банановое молоко. — Держи, — говорит он и ставит бутылочку на подоконник рядом с локтем Тэхёна. — Мне больше нравится банановый вкус. А клубнику я терпеть не могу. Тэхён смотрит на молоко. Потом на Чонгука. — Ты мог просто сказать. — Мог. Но не говорил. А теперь говорю. — Чонгук отступает на шаг. — Завтра поедем ко мне. Машина будет ждать у ворот. — Ладно. — Ладно. Он уходит в класс быстрым шагом, не оборачиваясь. Тэхён остаётся в коридоре с бутылочкой в руках. Она холодная — только что из магазина, значит, Чонгук купил её сегодня утром. Специально. Потому что знал, что скажет. Планировал. Готовился. Думал о нём. Это мысль, которую Тэхён немедленно убирает обратно туда, откуда она пришла. Убирает и тут же достаёт снова, потому что она не уходит. Почему то она приятна. Все эти недели — клубничное, клубничное, клубничное. А надо было банановое. Он не знал. Откуда бы он знал, если Чонгук ни разу не сказал, не намекнул, просто брал что давали или отдавал Минхёну. Но ведь мог сказать. С самого начала мог. Почему не сказал — это вопрос, ответ на который, если честно, Тэхён немного боится искать. Звенит звонок. Он открывает крышечку и пьёт прямо здесь, в коридоре. Вкус сладкий, чуть приторный. Раньше банановый казался ему слишком сладким, но сейчас, кажется, нравится. Даже больше, чем клубничный. Определённо больше. Он убирает пустую бутылочку в рюкзак и идёт в класс, положив жёлтую крышечку в карман.

***

На следующий день, после последнего урока, он выходит из школы и видит у ворот чёрную машину с тонированными стёклами. Садится на заднее сиденье, застёгивает ремень. За окном проплывает Сеул — не его Сеул. Чужой. Дорогой. С фонарями, которые горят ровно, без моргания. Чонгука сегодня в школе не было, какие-то семейные дела, поэтому он едет один и думает о том, как всё началось. Молоко на парте. Ложь, произнесённая спокойным голосом. И вот теперь — машина с водителем, элитный район, дом, в который он никогда бы не попал, если бы не свернул в тот переулок. Всё это началось с того, что он просто не прошёл мимо. Машина сворачивает в закрытый жилой комплекс. Шлагбаум поднимается. За окнами аккуратные газоны, голые деревья, фонари в кованом железе — горят ровно, уверенно. Квартира Чонгука находится на седьмом этаже, пентхаус с панорамными окнами. Тэхён заходит, разувается, пол под ногами тёплый. Старается не пялиться по сторонам, но это трудно. Светлые тона, дизайнерская мебель, картины на стенах, которых он не понимает. И тихо. Слишком тихо для такого пространства. — Мамы нет дома, уехала только, что по делам — говорит Чонгук. — Отца тоже. Можешь не стесняться. — Я и не стесняюсь. — Ага. У тебя плечи к ушам прижаты. Тэхён сознательным усилием расслабляет плечи. Чонгук усмехается и уходит в свою комнату. Тэхён идёт следом. Комната большая, светлая. Кровать застелена идеально, без единой складки. Стол у окна — монитор, книги стопкой, ручки в подставке. На полу ворсистый ковёр, в который ноги проваливаются, а дома у Тэхёна везде голый линолеум, кроме комнаты сестры. Вокруг идеальный порядок, ни следа человеческого присутствия. Как будто здесь живут, но очень осторожно. Словно стараются не занимать слишком много места. Вдруг на одной из полок он замечает их. Ряд маленьких розовых крышечек. Шесть штук, аккуратно, на одинаковом расстоянии друг от друга. Тэхён смотрит на них недолго, но дольше, чем следовало. Главное, чтобы Чонгук не заметил, не хотелось его смущать. Но с чего вообще Тэхён решил, что это крышечки от его молока, вдруг может, Чонгук сам их покупал, или прислуга не знала, что с ними делать, и сложила на полке, чтобы в случае чего её ни в чём не обвинили. Тэхён не знает. Эти мысли всё равно ни к чему не приведут, даже если он их собирал сам — это может ничего не значить. Но почему-то от их вида внутри всё равно растекается что-то тёплое. Не выкинул. — Садись куда хочешь, — говорит Чонгук и падает на кровать, вытаскивает телефон. Тэхён садится за стол, достаёт учебник по истории. Открывает нужную страницу, начинает читать. Тишина. Только шелест страниц и редкие звуки из телефона Чонгука. Вот он, Ким Тэхён, сидит за чужим столом с видом на полгорода, а Чон Чонгук лежит на кровати и смотрит в телефон. И это называется репетиторством. Нет, он знал, что это всё лишь прикрытие для Госпожи Чон, но всё равно странно. Минут через двадцать он застревает на дате. Имджинская война — то ли 1592, то ли 1597. Хмурится, грызёт ручку, перелистывает страницы. — 1592. Тэхён оборачивается. Чонгук стоит у него за спиной — неожиданно близко, почти над плечом. Когда встал, как подошёл — не заметил. — Что? — Имджинская война. 1592 год, закончилась в 1598. Ты написал 1597. Тэхён смотрит в тетрадь. Действительно. — Ты знаешь историю наизусть? — Если понимаешь причины, даты сами запоминаются. — У меня наоборот. Помню формулу, но не помню откуда она. Чонгук садится на соседний стул, у окна. Заглядывает в тетрадь. — Тут ещё ошибка. Неправильный год. И имя — Ли Сунсин был адмиралом, а не генералом. — Откуда ты всё это знаешь? — Читал. Мне нравится история. Особенно флот. Тэхён смотрит на него и впервые за всё время видит что-то живое в его лице — что-то, что было до всего, что сейчас с ним происходит. Что-то, что осталось. — Историю знаешь. Но с математикой всё ещё проблемы. — Поэтому ты здесь. — Поэтому я здесь. Они замолкают, и это молчание другое — не такое, как в переулке, когда каждый вдох казался последним. Спокойное. Как будто они уже давно сидят так, и ничего говорить не нужно. — Как ты вообще выучил историю? — спрашивает Тэхён. — У нас учитель скучный, на его уроках спать хочется. — Не в школе. Сам. Книги, документалки. Когда не спится по ночам. История отвлекает. — От чего? Чонгук не отвечает. Смотрит в окно — серое небо, огни города, машины на мостах. Тэхён понимает, что спросил лишнее, и возвращается к тетради. Через час Тэхён собирается. Чонгук провожает до двери. — В пятницу опять? — спрашивает Тэхён. — Если ты не против. — Я сам согласился. Значит, не против. — Тогда в пятницу. — Тогда в пятницу. Он почти выходит — но Чонгук говорит, тихо: — Тэхён. — Что? — Ты нормально объясняешь. Для любителя. И захлопывает дверь, не дожидаясь ответа. Тэхён стоит в коридоре, смотрит на закрытую дверь и чувствует, как губы сами расползаются в улыбке, такой широкой, глупой, неконтролируемой. Он спускается на лифте, выходит из подъезда, идёт к остановке и только там замечает, что всё ещё улыбается. Как дурак. Как самый настоящий дурак, который влез в чужую жизнь, в чужую боль, в чужую тайну. И не жалеет. В кармане — жёлтая крышечка. Маленькая, тёплая, чуть липкая от молока. Он нащупывает её пальцами и держит — всю дорогу до метро, в вагоне, пока за окном мелькают огни. Не выбрасывает.