Лечение не поможет

Утро начинается с того, что Тэхён тянется к полке с молоком и берёт банановое, рука уже сама проходит мимо привычного розового ряда, мимо клубничных бутылочек, которые он покупал неделями, и берёт жёлтую, с зелёной крышечкой, замечает это правда только тогда, когда пальцы уже сжимают прохладный пластик. Продавщица за кассой приподнимает бровь, но ничего не говорит — просто слегка улыбаясь, пробивает товар. Она уже привыкла к его странностям. Как и он сам. На улице всё ещё март, но сегодня в воздухе появляется что-то новое, едва уловимое. Может, свет стал чуть ярче не таким серым, а с проблесками чего-то почти золотистого. Может, ветер пахнет не только сыростью и выхлопными газами, но и землёй, почками, приближающейся весной, которая всё никак не наступит, но уже дышит в затылок. Тэхён идёт к автобусной остановке, сжимая в руке холодную бутылочку, и думает, что всё меняется медленно, незаметно, но меняется. Банановое вместо клубничного. Занятия по математике вместо тайных подкладываний. Прямые разговоры вместо молчания, в котором каждый боялся сделать первый шаг. Это уже не тайная миссия и не игра, в которую он ввязался сам не зная зачем. Это что-то другое. В класс он заходит за пятнадцать минут до звонка. Ставит бутылочку на парту Чонгука ровно по центру, как всегда, этикеткой вперёд, потому что это уже стало ритуалом, в котором важен каждый жест, и возвращается к себе. Достаёт учебники, раскладывает тетради, делает вид, что читает что-то в телефоне. Но краем глаза смотрит, ждёт, и это ожидание ощущается в груди, как пружина, которую закручивают всё туже. Чонгук заходит вместе с Минхёном за три минуты до звонка, когда учитель уже стоит у доски. Минхён первым замечает бутылочку, тянет руку привычным жестом, уже почти берёт в руку, как вдруг, Чонгук, не останавливаясь, не глядя на него, просто забирает её первым. — Эй, — говорит Минхён. Чонгук не отвечает. Садится за парту, ставит бутылочку перед собой. Долго и внимательно смотрит на этикетку, как будто проверяет, тот ли вкус, тот ли цвет. А потом — открывает крышечку и пьёт. Тэхён замирает. Ручка застывает в пальцах, сердце пропускает удар — один, долгий, такой, что в груди становится пусто, а потом бьёт снова уже быстрее. Чонгук сидит и пьёт молоко, которое Тэхён купил сегодня утром, в том же магазине. Не отдаёт Минхёну, как раньше, не убирает в рюкзак. Пьёт сам. Пальцы его не дрожат или дрожат, но Тэхён не замечает, потому что всё внимание приковано к кадыку, который дёргается в такт глоткам. Минхён смотрит на него с видом человека, которому только что тихо перешли дорогу. — Ты же их никогда не пил. — Вкус поменялся, — говорит Чонгук и допивает остатки до последней капли, так, что бутылочка становится прозрачной и видно, как свет из окна проходит сквозь неё насквозь. Теперь на столе стоит пустая бутылочка. Тэхён отводит взгляд. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые сжимают ручку так, что костяшки белеют. Заставляет себя смотреть в учебник, но буквы расплываются. Заметил. Чонгук заметил, что молоко другое. Заметил, что это не случайность, а ответ. И Тэхён ответил не словами, а действием, как будто хотел сказать: я слушаю, я запомнил, мне не всё равно. И Чонгук это заметил. И принял. Это глупо так радоваться. Это всего лишь молоко, всего лишь дурацкое банановое молоко. Но Тэхён всё равно чувствует, как внутри разливается что-то тёплое, даже почти неуместное, учитывая их отношения. Как будто в нём увидели не просто одноклассника, который помогает с математикой, а человека, который заботится. На следующий день на физкультуре их отправляют на улицу, погода впервые за месяц позволяет, поэтому учитель выгоняет всех на площадку. Тэхён стоит у запасного выхода, ждёт пока класс вытянется на улицу, и в этот момент дверь сзади открывается так резко, что он успевает сделать полшага в сторону, но этого было недостаточно. Чонгук выходит и задевает его плечом, инстинктивно хватает за локоть, чтобы оба не потеряли равновесие. Секунда. И вот чужие пальцы крепко держат его за локоть. Тепло, исходящее от руки Чонгука ощущается даже через ткань формы. Тэхён выпрямляется и быстро отступает на шаг, высвобождая руку. Чонгук смотрит на свою ладонь, потом на него, но ничего не говорит. Тэхён тоже, просто кивает и выходит на площадку. Весь урок он старается не стоять слишком близко. Это замечает только один человек. И этот человек — Чонгук.

***

Второе занятие дома у Чонгука прошло раньше — во вторник, после школы. Та же машина у ворот, чёрная, с тонированными стёклами, тот же водитель в костюме, который даже не оборачивается. Только в этот раз они едут вместе. Молча, не обращая внимания друг на друга. Чонгук смотрит в своё окно, Тэхён в своё. Город проплывает мимо — школьный район с одинаковыми серыми домами, перекрёсток, где всегда пробка, мост, под которым река уже почти без льда. Водитель молча слушает радио. На светофоре перед поворотом машина тормозит резче, чем ожидаешь. Тэхёна качает вперёд, он успевает упереться рукой в спинку переднего сиденья, но вторая рука уже успела упасть на бедро Чонгука — всего секунда, не больше, но Тэхёну этого хватило, чтобы как можно быстрее выпрямится и отодвинуться к своей двери, повернув голову к окну. Чонгук не двигается. Он и не отодвигается, не придвигается. Но через несколько секунд поворачивает голову и смотрит на него недолго, Тэхён чувствует этот взгляд. Позже он всё же поворачивается к своему окну. Они не касаются друг друга до самого подъезда. Расстояние между ними, которое Тэхён сам же и увеличил, остаётся таким до конца поездки. В квартире тихо. Мамы Чонгука опять нет, она на работе, и только её запах, лёгкий, цветочный, витает в прихожей, смешиваясь с запахом дорогого дерева. Отец как всегда в разъездах. Домработница скользит из кухни в коридор, кивает Тэхёну без слов и исчезает так же бесшумно, как и появилась. Они одни в огромном пространстве, где каждый звук отдаётся эхом и тишина кажется наполненной, как будто стены хранят молчание всех, кто здесь жил и уходил. Они проходят в комнату Чонгука. Тэхён садится за стол, раскладывает учебники — математика, геометрия, сборник задач с потрёпанной обложкой. Чонгук снимает пиджак, бросает на спинку стула, и ложится на кровать. Тэхён смотрит на него секунду, потом открывает тетрадь и начинает писать. Страницы шелестят, ручка скрипит по бумаге, заполняя тишину. Проходит всего несколько минут, как Чонгук первым нарушает это молчание: — Твои друзья, — говорит Чонгук в потолок. — Хосок и этот второй. Как их зовут? — Богом. — А точно. Давно дружите? — С пятого класса младшей школы. С Богомом познакомились уже в средней. Чонгук молчит немного, переваривает. — А как познакомились? Тэхён откладывает ручку, поворачивается к нему не всем телом, просто чуть, так, чтобы видеть краем глаза. — Богом уронил на меня портфель на лестнице. Я не упал, но он очень расстроился. Просил прощения каждый раз при встрече, а мне было неловко, ничего же такого не случилось. Потом мы начали общаться и подружились. — Это всё? — Этого хватило. Чонгук смотрит в потолок. Потом: — А Хосок? — Хосок сел рядом со мной в столовой, потому что все места были заняты. Начал рассказывать про игру, которую я не знал. Я просто слушал. Он тогда решил, что мы теперь друзья. — А ведь ты мог не слушать. — Мог. Но было правда интересно. Снова молчание. Тэхён возвращается к тетради, выводит строчку за строчкой. Чонгук лежит, и Тэхён слышит, как он возится — переворачивается на бок, потом снова на спину. — Они знают, что ты здесь? — Нет. — Почему? Тэхён думает секунду. — Потому что тогда начнутся вопросы. — Какие вопросы? — Разные, — говорит Тэхён. — Они любят задавать вопросы. Чонгук хмыкает — коротко, почти беззвучно. Тэхён не уверен, что это смех, но похоже на него. — У тебя есть кто-нибудь? — Скорее говорит, чем спрашивает. — Девушка там. Ручка замирает. Тэхён не оборачивается, смотрит на последнее написанное слово, которое уже не имеет смысла. — Нет. — Почему. — Просто нет. — А парень? Пауза. Тэхён смотрит на слово в тетради — буквы снова не складываются. — Тоже нет. А зачем спрашиваешь? — Просто так, — говорит Чонгук, не оборачиваясь. Просто так. Вопросы вроде этого никогда не задают просто так. За каждым обязательно стоит что-то, что человек не может сказать прямо, что застревает в горле, как ком, который не проглотить. Но Тэхён не будет тянуть за эту нить. — А ты? — спрашивает он, и голос его звучит мягче, чем он хотел. — У тебя есть кто-то? — Нет. — И не было? Чонгук молчит. Тэхён слышит, как тот меняет позу, что-то шуршит, ткань по покрывалу. — Была, — говорит Чонгук наконец, и голос у него ровный, без интонации. — Девушка. Тэхён молчит, не оборачивается. — Она ушла, — продолжает Чонгук. Пауза слишком длинная, с чем-то, что Тэхён не хочет называть вслух, потому что не знает точного слова, — Просто ушла. — Понятно, — говорит Тэхён тихо. — Нет, — отвечает Чонгук, и это звучит не как возражение, а как поправка, которую он не собирается объяснять. — Не понятно. Тэхён кивает, хотя Чонгук не видит этого кивка. — Тогда не понятно, — говорит он. Наступает очередное молчание, но уже другое, не такое тяжёлое. Просто молчание, в котором что-то лежит, не требуя, чтобы его трогали. Тэхён смотрит в тетрадь, в записи про Чосон. Чонгук не стал объяснять. Тэхён мог начать спрашивать дальше, но не стал. Иногда чужое молчание — это не пустота, которую надо заполнить. А просто место, куда не надо лезть, если не приглашали. — У тебя был кто-нибудь, — говорит Чонгук, и теперь это уже вопрос. — Нет. Не было. — Совсем? — Совсем. — Странно. — Почему странно? — Потому что ты нормальный. Тэхён поворачивается. Чонгук лежит, голова откинута, смотрит в потолок. Лицо закрытое — то самое выражение, при котором непонятно, видит ли он тебя на самом деле или смотрит сквозь. — Это комплимент? — спрашивает Тэхён. — Это наблюдение. Тэхён думает секунду, потом разворачивается обратно к столу. — Что ж, — повернувшись полубоком к Чонгуку, улыбнулся краем уголка Тэ, — тогда спасибо за наблюдение. Чон ничего не сказал, просто смотрел на него молча, от чего странное, откуда-то взявшееся смущение пробежалось по лицу Тэ, и он первым отвернулся. Что это было? Он так смотрит, будто я... боже. Это же звучало как дешёвый флирт. К щекам Тэхёна начала приступать кровь, очень не вовремя, потому что он услышал, как Чонгук медленно встаёт с кровати и идёт прямо к нему. — Мне нужно в ванную, — резко встав, сказал Тэхён, когда Чонгук уже стоял напротив него, и обойдя его по кругу, будто боясь обжечься, поспешил из комнаты. В ванной он умывался холодной водой, не понимая, как что-то такое простое могло ввести его в краску и заставить переживать. Смотрел на своё отражение в зеркале, но в этих глазах не было ответа. — Что с тобой, Ким Тэхён? Он возвращается в комнату, когда Чонгук уже решает оставленные задачи. Они занимаются ещё час — молча, без разговоров, только изредка Тэхён что-то объясняет, а Чонгук слушает или не слушает, но задачи решает.

***

В четверг Чонгук отменяет занятие. Короткое, сухое сообщение, без приветствия и без подписи: «Сегодня не получится». Тэхён перечитывает его три раза, стоя у шкафчика после уроков. «Не получится». Ни объяснений, ни извинений, ни обещания перенести. Просто два слова, которые могут означать что угодно — усталость, занятость, нежелание видеть, срыв, возвращение в тот переулок. Тэхён отвечает: «Хорошо. В пятницу тогда». Ответ не приходит ни через минуту, ни через час, ни вечером. Телефон молчит, и эта тишина становится громче любого звука. Весь вечер он не находит себе места. Сидит над учебниками, раскрытыми на одной и той же странице, но строчки расплываются перед глазами, мысли соскальзывают куда-то в сторону, в темноту. Чонгук мог сорваться. Мог вернуться в тот переулок — в темноту, под моргающий фонарь. Мог сделать что-то, от чего Тэхён отворачивается, как отворачивался когда-то от той закрытой двери в детстве. Красные белки, зрачки, синеватые губы — и внутри всё снова холодеет. Пальцы сжимают ручку так, что она трещит, ногти впиваются в ладонь, и он не замечает этого, пока не чувствует боль. Ночью он не спит. Лежит в темноте, слушает, как тикают часы на стене, как ветер скребёт ветками по стеклу, как за окном редкие машины проезжают по мокрому асфальту. Ворочается с боку на бок, считает вдохи, сбивается, начинает заново. Ничего не помогает. Перед глазами — лицо Чонгука. Чонгук — не его ответственность. Не его друг, не его брат, не его парень. Просто одноклассник. Просто парень, которому он помогает с математикой. Просто кто-то, кто попросил молчать, и Тэхён молчал, и будет молчать, сколько нужно. Но он всё равно не спит. Ворочается до рассвета, пока за окном не начинает сереть. Когда встаёт, то в голове уже туман, в глазах песок, а в груди тяжесть. Одевается, завтракает через силу, покупает банановое молоко по привычке, и руки его дрожат, когда берёт бутылочку с полки. Едет в школу, хотя каждая клетка тела хочет остаться дома. В классе он видит Чонгука. Тот сидит на своём месте, подперев голову рукой. Локоть соскользнул, чуть не упал, и выглядит так, как будто не спал ещё дольше, чем Тэхён. Круги под глазами почти чёрные, кожа серая, губы сухие, потрескавшиеся. Перед ним большой стакан кофе, пар от которого поднимается к потолку. Пальцы дрожат сильнее, чем раньше, когда он подносит стакан к губам, кофе выплёскивается через край, обжигает руку, но он не замечает, или делает вид, что не замечает. Тэхён ставит молоко на парту и задерживается на секунду дольше, чем нужно. Пальцы не хотят отпускать бутылочку. — Что случилось? — тихо спрашивает он, наклоняясь чуть ближе, чтобы никто не услышал. Чонгук поднимает на него глаза. В них виднеется что-то тёмное, затравленное. То, чего Тэхён не видел с того самого переулка. — Ничего. — Ты выглядишь... — Я сказал, ничего. Он резко отворачивается к окну, и Тэхён видит, как дёргается его кадык, как напрягаются желваки. Разговор окончен. Тэхён отходит к своей парте, садится, но не может отвести взгляда. Чонгук не прикасается к молоку. Всё утро, первый урок, второй, перемена — бутылочка стоит на краю парты, нетронутая. Чонгук сидит, уставившись в одну точку на доске, пальцы на коленях сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Тэхён смотрит и внутри всё сжимается в тугой узел. На перемене Чонгука окружают Минхён и Чонхо. Они что-то говорят, Тэхён не слышит, но видит их озабоченные лица, жесты, то, как Минхён кладёт руку на плечо Чонгука, как Чонхо наклоняется, заглядывая в глаза. Чонгук отмахивается резко, почти грубо, встаёт, выходит из класса, и дверь за ним хлопает так, что вздрагивают те, кто сидит рядом. Тэхён хочет пойти за ним, ноги уже поднимаются, тело уже поворачивается к выходу, но он останавливает себя. Не сейчас. Не здесь. Не при всех.

***

Пятница. Занятия нет — Чонгук так и не ответил. Тэхён выходит из школы вместе с Хосоком и Богомом. — Пошли к Богому, у него дома никого, — говорит Хосок, идущий впереди всех. — У меня есть новая игра и остатки чипсов, — подтверждает Богом. Тэхён говорит «ладно» — не потому что очень хочет, а потому что альтернатива это пустая квартира и учебники, раскрытые на одной и той же странице. Они идут пешком, минут двадцать. Хосок рассказывает про учителя по химии, который поставил ему тройку за правильный ответ, потому что формула была записана по-другому. — Смысл тот же, — говорит Хосок. — В химии смысл — это и есть формула, — возражает Богом. — Это несправедливо. — Это точность. — Это придирки. Тэхён идёт рядом и слушает. На деревьях первые листья — мелкие, острые, ещё не раскрывшиеся. Апрель запоздал в этом году. У Богома дома пахнет едой. Его мама оставила острый суп с тофу на плите. Они разогревают, едят в небольшой столовой, суп хороший, тот самый, который прогоняет остатки уличного холода. После еды Богом включает приставку. Объясняет суть игры минут пять, очень воодушевлённо, с жестами. Хосок берёт второй джойстик и садится рядом. Тэхён же устраивается на диване, подтягивает колени к груди и достаёт телефон. Полистав ленту минут семь, его взгляд цепляется за инфографик про реформы Кап-о — кто-то выложил с хорошим объяснением, как раз про связь с тем, что было раньше. Читает, сохраняет почти автоматически и думает, что надо будет показать... Закрывает приложение. Откладывает телефон на диван. На потолке у Богома наклейки — звёзды, светящиеся, из тех, что клеят в детстве. Богому уже восемнадцать, а звёзды всё ещё висят там. Тэхён когда-то спрашивал почему. Богом тогда сказал, что просто лень отдирать. Хосок же сказал, что это потому что Богом сентиментальный. Богом возмутился так громко, что, наверно, было слышно в соседней квартире. Интересно, когда Богом их клеил, он думал, что они останутся так надолго? Он ведь просто клеил, не думая? Просто делал то, что казалось правильным в тот момент. — Тэ, — говорит Хосок, не отрываясь от экрана. — Ты сегодня тихий. — Я всегда тихий. — Нет. Ты бываешь тихий и бываешь вот так. Это разные вещи. Тэхён смотрит в потолок. Богом делает вид, что не слушает, но ухо явно повёрнуто в их сторону. — Устал. — Ладно, — говорит Хосок. И через секунду, не поворачиваясь: — Если что, ты знаешь. — Знаю. — Хорошо. Они замолкают. На экране что-то взрывается, Богом вскрикивает, Хосок говорит «я же говорил». Вечер проходит как обычно. После получаса непрерывной игры Богом встаёт за чипсами. Тянется к полке, задевает стакан — тот резко опрокидывается, чай разливается по всему столу, попадая прямо на наушники Тэхёна. Богом ловит стакан, но уже поздно наушники ушли под чайную гладь. — Ой, — говорит Богом. Тэхён поднимает наушники и обтирает насухо, вставляет их, но понимает, что один из, полностью захлебнулся и перестал работать. — Оба? — говорит Хосок. — Да, теперь оба. Правый и так уже не работал, — Тэхён достаёт наушники, проверяет. — А левый добили. — Богом. — Я не специально! Стакан сам упал. — Стаканы не ходят, чтобы падать. — Этот ходил. Тэхён смотрит на наушники. Потом убирает их в карман. — Ничего, — говорит он. — Куплю завтра новые, всё равно давно хотел. — Я заплачу, — сразу же говорит Богом. — Не надо. — Я настаиваю. — Богом. — Но всё же.. — Оплатишь двадцать процентов, согласен? — Тэхён мог бы полностью оплатить сам, но знал, что тот не успокоится, прям как при их первой встрече. —Договорились, — улыбаясь, соглашается Богом. — Иди чипсы неси, как моральный ущерб. Они играют ещё час. Тэхён в итоге берёт джойстик, просто потому что стало скучно сидеть без дела, и в итоге проигрывает три раза подряд. Богом комментирует каждую смерть персонажа с искренним удовольствием. Хосок говорит, что у Тэхёна нет будущего в киберспорте. Тэхён согласен, это не его. В девять он встаёт и начинает собирать вещи. — Уже? — говорит Богом. — Мама скоро вернётся. — Ладно. В следующий раз не оставляй наушники не в кейсе. — В следующий раз не разливай чай. — Справедливо. Тэхён спускается по лестнице, так как лифт у Богома не работает почти никогда, и выходит на улицу. Апрельский вечер, тёмный, прохладный. Он идёт к метро, спрятав руки в карманах. В правом кармане — сломанные наушники. Он привык к тишине с одной стороны. Правый не работал уже несколько недель, он просто не замечал, потому что уже привык. Думал лишь: потом куплю. Потом. Потом. Оказывается, можно так долго откладывать, что перестаёшь замечать, чего не хватает, что что-то не так.

***

В субботу с утра он едет в торговый центр. Бродит по магазинам, примеряет одни наушники, потом другие, третьи, и продавец начинает смотреть на него с лёгким раздражением. Тэхён в итоге берёт первые, просто потому что уже сам устал выбирать. Идёт на второй этаж, в магазин с учебными пособиями, ему нужен сборник задач по алгебре, тот, который он рекомендовал Чонгуку, но тот так и не купил. Потом просто бродит. Заходит в магазин с наклейками и покупает пачку с планетами, сам не зная зачем. Может звёздочки Богома, так повлияли. Стоит у витрины с кроссовками, смотрит на ценник, сразу же идёт дальше. Чем выше этаж, тем больше цены. Торговый центр гудит — люди, музыка, голоса, детский смех, — и этот шум немного успокаивает, заглушает то, что внутри. А потом он видит его. Чонгук сидит в маленькой кофейне, спрятанной в углу шестого этажа, за стеклянной стеной, сквозь которую видно, как люди проходят мимо, не заглядывая внутрь, один, перед пустой чашкой с коричневыми разводами на белой керамике. Телефон лежит на столе экраном вниз. Плечи опущены, спина сгорблена, и во всей позе такая усталость, что у Тэхёна перехватывает дыхание. Ноги несут его вперёд, мимо людей, мимо официантки с подносом, и он садится напротив без приглашения, без спроса, как будто его ждали здесь. — Привет. Чонгук медленно поднимает глаза. В них ни удивления, ни раздражения. Только пустота — глубокая, холодная, как колодец, в который смотришь и не видишь дна. — Привет. — Как ты? — Нормально. — Ты врёшь, — говорит Тэхён. Чонгук смотрит на него — секунду, две. Потом что-то в его лице чуть меняется, уголок губ дёргается вниз и сразу обратно. — Я не ты, это же ты у нас хорошо врёшь, — говорит он. — Я помню. — Это не то, всего лишь математика. — Ага. Они смотри друг на друга, и от этого взгляда молчание становится острым, но не тяжёлым. Чонгук первым опускает взгляд на пустую чашку. — Я ничего не принимал, — говорит он. — Если ты об этом. — Я не спрашивал. — Но ты подумал. Тэхён не отрицает. Он действительно подумал. Думал об этом всю ночь с четверга на пятницу, весь день в школе, всё сегодняшнее утро, пока выбирал наушники. Каждый раз, когда Чонгук исчезает, когда не отвечает на сообщения, когда смотрит в одну точку пустыми глазами, Тэхён думает о том переулке. — Я просто не спал, — продолжает Чонгук. — Три ночи. Иногда так бывает — сон не идёт, и всё. Лежишь, смотришь в потолок, считаешь часы до будильника, и ничего не помогает. Тэхён смотрит на него — на синяки под глазами, на дрожащие пальцы, на потрескавшиеся губы — и не знает, верить или нет. Верить хочется до дрожи в коленях, но он помнит тот переулок. Помнит красные белки и зрачки. Помнит запах рвоты и дождя, который до сих пор не выветрился из ноздрей. — Ты мне не веришь, — говорит Чонгук, и это не вопрос. — Я хочу верить. — Но не веришь. — Я не знаю. Чонгук медленно кивает, как будто ожидал этого. Отодвигает пустую чашку, кладёт руки на стол, смотрит на свои дрожащие, бледные пальцы, с обкусанными ногтями. — Я понимаю. Я бы тоже себе не поверил. В кофейне играет музыка — что-то мягкое, с гитарой и тихим женским голосом, и бариста за стойкой переговаривается с посетителями, звенит посуда, шуршит кофемолка. Обычная суббота. — Можно, я посижу с тобой? — спрашивает Тэхён. — Зачем? — Просто так. Мне скучно одному. Чонгук пожимает плечами. Уголки глаз чуть расслабляются — едва, почти незаметно, но Тэхён замечает. — Сиди, если хочешь. Они почти не разговаривают. Чонгук заказывает ещё один кофе, Тэхён берёт горячий шоколад, и они сидят вдвоём, глядя каждый в свою чашку. Говорят немного и в основном о пустяках: школе, экзаменах, погоде. Слова сейчас не главное. Иногда ведь достаточно просто быть рядом — не спасать, не задавать вопросов, а просто сидеть напротив. — Спасибо, — говорит Чонгук, когда они стоят у выхода из кафе. — За что? — За то, что не проверяешь. Тэхён не спрашивает, что это значит. Он и так понимает. — Я не буду проверять, — говорит Тэхён. — Если ты говоришь, что не принимал, — значит, не принимал. — А если я вру? — Тогда это твой выбор. Не мой. Но не бойся — верю я или нет, я тебя не оставлю. — Правда? — Правда. Чонгук смотрит на него. Долго. Его взгляд оживает, становится немного испуганным,, но не как раньше, а скорее, как у человека, который не умеет принимать то, что ему дают просто так, без условий, и не знает, как на это реагировать, и поэтому просто стоит и смотрит, пока это не осядет внутри. Потом резко кивает, как будто принял какое-то решение. Лифт, в котором они спускаются довольно маленький, рассчитан на четырёх человек, но это если стоять близко. Они заходят вдвоём, и Чонгук нажимает на кнопку нужного этажа, и двери закрываются. На этаже ниже заходят две женщины с сумками, они проталкивают их внутрь, и пространство резко уменьшается. Тэхён делает шаг в сторону, упирается спиной в плечо Чонгука позади, он не отодвигается, потому что в этот раз некуда. Женщина нажимает на второй, и лифт едет дальше. Тэхён смотрит в потолок. Плечо Чонгука тёплое даже через пальто. Это просто физика. Тепло тела через ткань — это просто физика, у любого человека так было бы. На втором этаже женщины выходят и пространство снова освобождается. Тэхён резко отшагивает к стене и замирает там, хотя мог бы просто спокойно шагнуть вперёд. Двери открываются на первом этаже. Чонгук выходит первым. Тэхён следом, и в коридоре наконец можно дышать нормально, потому что тут высокие потолки и много воздуха, и он пользуется этим воздухом по полной программе. — Тебе куда? — спрашивает Чонгук. — Я домой. — Давай я вызову машину. — Он смотрит на телефон. — Подождёшь? — Нет, я на метро, спасибо. Они смотрят друг на друга ещё секунду. Потом Тэхён кивает и идёт в сторону метро, а поток людей заполняет пространство между ними, как вода заполняет след от камня. Быстро как будто ничего и не было. На улице прохладно, апрель только вступил в силу и ещё не добрался до тепла, но в воздухе уже что-то другое, едва уловимое. Он надевает новые наушники и направляется в сторону метро.

***

Следующее занятие во вторник. Третье по счёту настоящее, то есть с учебниками, задачами и хотя бы видимостью того, что они занимаются математикой. Чонгук выглядит лучше. Круги под глазами всё ещё есть, но уже не такие чёрные, скорее просто тени, чем провалы. Кожа уже не серая, а просто бледная. Пальцы дрожат меньше, или Тэхён уже привык и не замечает. Чонгук садится за стол без протестов и открывает учебник. — Моя мама говорит, что у меня успехи по математике, — сообщает он, и в голосе что-то похожее на иронию. — Представляешь? — Ты на прошлой контрольной три из пяти решил. — Откуда ты знаешь? — Смотрю оценки в электронном журнале. Чонгук смотрит на него, его брови приподняты, уголки губ чуть опущены: — Ты следишь за мной. Это не обвинение — голос ровный, просто констатация факта: небо серое, трава зелёная, Тэхён следит за ним. Тэхён пожимает плечами: — Я помогаю тебе с математикой. Было бы странно не следить за прогрессом. — Ты помогаешь мне не только с математикой. Тэхён не отвечает. Не знает, как объяснить, почему он делает всё, что делает. Сам до конца не понимает. Просто делает. Просто не может иначе — как тогда, в переулке, когда ноги сами понесли его к лежащему телу. Они сидят за столом. Чонгук решает примеры медленно, с ошибками, останавливается на каждом шагу, переспрашивает, но решает. Пальцы его уже почти не дрожат, когда он держит ручку. Тэхён проверяет, поправляет, объясняет заново терпеливо, не торопясь. Их головы склоняются над тетрадью, плечи почти соприкасаются, и Тэхён чувствует тепло чужого тела слишком близко, и от этого тепла внутри разливается что-то, чего здесь не должно быть, и он отодвигается — резче, чем нужно. Стул скрипит. Чонгук замечает и откладывает ручку — та оставляет на тетради чернильную кляксу, смотрит на Тэхёна прямо, без той механической усмешки, которую надевает для других. — Слушай, — говорит он. — Ты иногда от меня так шарахаешься. Это из-за всего, что ты знаешь? Неловко? Тэхён смотрит на него. Прямой вопрос, без обиняков. У Чонгука это редко. — Нет, — говорит он. — Тогда всё это из-за жалости? — Чонгук кивает куда-то в сторону — на тетради, на стол, на всё разом. — Молоко, математика, взгляды твои, которые видно в отражении окон, но как только повернусь, ты сразу прячешь взгляд. Тебе ведь просто жалко меня, да? — Нет. — Тогда почему? — Просто не мог пройти мимо. — Это не ответ. — Другого нет. Чонгук смотрит на него долго и пристально. Будто сканирует своим взглядом, словно он ищет трещину, фальшь, то место, где Тэхён сейчас соврёт. Но так и не находит. Отворачивается к окну, там огни начинают зажигаться в сумерках, серое небо без звезды и просвета. Его отражение в стекле бледное, размытое. — У меня ничего нет, — говорит он тихо. — Только деньги и мои «увлечения». Ты уверен, что хочешь влезать в это? — Не уверен. Но уже лезу. Чонгук поворачивается к нему. Что-то меняется в его лице — не сразу, медленно, как когда долго смотришь на один и тот же предмет и вдруг видишь его иначе. Он молчит ещё секунду. — Ладно, — говорит Чонгук. И возвращается к примерам.

***

Обед в школе. Обычный день и привычный шум. Тэхён сидит за своим столом у окна с Хосоком и Богомом, ковыряет рис. Хосок что-то рассказывает про новую игру, Богом спорит, жестикулирует, а Тэхён не слушает или слушает, но пропускает мимо. Глаза сами блуждают по столовой. Чонгук должен быть где-то здесь — он видел его утром в классе, значит, в школе. Но за столом у окна Минхён и Чонхо без него. У раздаточной стойки — нет. У автоматов с напитками в дальнем углу — тоже нет. Тэхён отводит взгляд, смотрит в тарелку, жуёт. Через минуту глаза снова скользят по залу — по лицам, по спинам, по проходам между столами. Бесполезно. Нигде. Ушёл куда-то, или ещё не пришёл, или сидит в слепой зоне, которую отсюда не видно. Или вообще не обедает — он часто не обедает. Тэхён это знает, потому что замечает такие вещи, хотя не должен. Что-то холодное касается его плеча. Он оборачивается. Чонгук стоит сзади с подносом в руках — пластиковым, зелёным, таким же, как у всех. Смотрит на него со спокойным выражением. — Кого ищешь? — Никого, — говорит Тэхён, и это выходит на секунду позже, чем надо, из-за чего верный ответ уже лежит на поверхности. Чонгук чуть дёргает уголком рта и ставит поднос рядом с Тэхёном. Настолько близко, плечом к плечу, так, что локти почти соприкасаются. Садится. Открывает рис и ест — молча, без лишних движений, как будто это нормально. Как будто он всегда здесь сидел. Хосок замолкает на полуслове. Богом замирает с открытым ртом, ложка застывает в руке на полпути ко рту. — Эм, — говорит Хосок, прокашливается. — Привет? — Привет, — отвечает Чонгук, не поднимая глаз от тарелки. — Ты... перепутал стол? — Нет. — А, — Хосок переглядывается с Богомом. — Ну, ладно. Добро пожаловать, наверное. — Спасибо. Тэхён сидит, замерев. Уши горят — жар поднимается к лицу, и он не может это остановить. Сердце колотиться в горле, отдаваясь где-то в висках. Они теперь что ли настолько близкие друзья? А если друзья Чонгука их увидят? Он всегда боялся этого — что кто-то заметит, что он помогает Чонгуку, что между ними что-то есть, пусть даже просто «что-то». Боялся вопросов, взглядов, того момента, когда тайное станет явным. А Чонгук просто взял поднос и сел. Без объяснений, без предупреждения. Как будто никаких тайн не существует. Как будто это давно должно было случиться. Чонгук наклоняется к нему — совсем близко, почти касаясь губами уха, и Тэхён чувствует его дыхание, тёплое, с запахом кофе: — Завтра в четыре? — Да, — выдыхает Тэхён, и голос хрипнет, срывается. — Хорошо. И он возвращается к своему обеду, как ни в чём не бывало. А Тэхён сидит и не может пошевелиться, не может перестать чувствовать его дыхание так близко к уху и шее, как оно отдаётся эхом в голове, в груди. Хосок и Богом переглядываются, но ничего не говорят. Может, понимают, что сейчас не время. Может, боятся спросить. На них не похоже. Четвёртое занятие. Они сидят близко — плечо к плечу, локоть к локтю, и это уже не кажется случайностью, не ошибкой, не неловкостью, которую нужно исправлять. Это становится привычкой. Тэхён объясняет логарифмы, водит ручкой по тетради, чертит графики, показывает ошибки, а Чонгук слушает — внимательно, не перебивая, и даже задаёт вопросы. Настоящие, по теме. Прогресс. — Проверь вот это, — говорит Чонгук и пододвигает к нему тетрадь. Тэхён наклоняется, смотрит на пример — и в этот момент Чонгук тоже наклоняется. Их пальцы встречаются на бумаге. Указательный палец Тэхёна касается мизинца Чонгука. Случайно. Или не случайно. Тэхён уже не может отличить. Оба замирают. Секунды растягиваются. Мир вокруг сужается до этой точки касания, до тепла чужой кожи, до ощущения, которое пробегает по руке, по плечу, по позвоночнику и оседает где-то в груди — лёгкое, как помехи на радио, как нота, которую не можешь опознать, но не можешь перестать слышать. Тэхён не дышит. Чонгук не двигается. Секунда. Вторая. Третья. Чонгук убирает руку первым — медленно, осторожно, не делая резких движений. Отодвигается, смотрит в окно туда, где уже темнеет и зажигаются фонари один за другим, уши порозовели совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Тэхён сидит достаточно близко, чтобы заметить. Тэхён тоже отодвигается. Сердце бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнят это касание. — Там, кажется, всё правильно, — говорит он, и голос звучит хрипло. — Хорошо. Они больше не говорят об этом. Но молчание между ними изменилось. Оно стало своим, общим, наполненным. Границы, которые они оба выстраивали годами, будучи просто одноклассниками, стали тоньше, немного прозрачнее. Когда Тэхён уходит, Чонгук не говорит «спасибо», не говорит «пока». Просто стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрит ему вслед, пока Тэхён не скрывается за углом коридора.

***

Ночь. Та же ночь, что после четвёртого занятия. Чонгук не спит. Просто лежит в кровати, глядя в потолок, где танцуют тени от проезжающих машин, простыни сбились, а одеяло давно сползло на пол. Перед глазами не формулы, не логарифмы. Перед глазами — пальцы на тетрадном листе. Его собственные и чужие. Тёплые, замершие в одном прикосновении, которое длилось меньше секунды, но отозвалось где-то так глубоко, что игнорировать это уже невозможно. Не знает, почему это застряло в голове. Почему прокручивает этот момент снова и снова, как зацикленную запись. Прикосновение всего меньше секунды, случайное, то, что можно не заметить, а он чувствует его до сих пор. Чувствует где-то глубоко внутри, там, где уже давно ничего не чувствовал — ни боли, ни страха, ни тепла. Ничего. Он встаёт с кровати. Идёт на кухню босиком по холодному полу, в темноте, не включая свет. Открывает холодильник и свет от него падает на пол, выхватывает босые ноги и край пижамных штанов. На полке — ряд бутылочек. Клубничное молоко, которое терпеть не мог, но которое кто-то клал на его парту каждое утро, ровно по центру. Он знает кто. Он срывал крышечки просто так, по привычке, просто руки делали это сами и убирал бутылочки обратно. Не пил. Просто держал. Просто оставлял зачем-то. Он берёт одну и открывает — пальцы почти не дрожат. Пьёт. Вкус всё тот же приторный, клубничный, нелюбимый, от которого морщит нос и сводит скулы. Но теперь в нём есть что-то другое. Что-то, что не имеет отношения к вкусу. Что-то, что связано с утренними бутылочками на парте, с банановым молоком вместо клубничного, с тем, как Тэхён сидел в кофейне и просто был рядом, не задавая вопросов, на которые у него нет ответов. Он допивает молоко до последней капли. Стоит в темноте кухни, глядя на огни ночного Сеула за окном — тысячи огней, тысячи людей. — Вот чёрт, — говорит он вслух. Голос звучит глухо, как камень, брошенный в колодец. Тишина ему не отвечает. Он возвращается в комнату. Ложится и закрывает глаза. Он никогда не любил клубничный вкус. Раньше он думал, что привычки — это то, что трудно изменить. А оказывается, достаточно одного человека.