Лечение не поможет

Две недели — это много и мало одновременно. Много, если считать дни, часы, минуты между занятиями, и Тэхён считает — в автобусе, перед сном, на уроках, когда ручка замирает над тетрадью, а мысли уходят куда-то далеко, в чужую квартиру, в чужую комнату, где пахнет кофе и тишиной. Мало, если смотреть на то, что происходит между ними, как тает лёд, как рушатся стены, как Чонгук садится рядом, плечом к плечу, и это уже не кажется странным, а даже правильным. Ещё четыре занятия за эти две недели. Тэхён перебирает их в памяти, когда не может уснуть, как фотографии, как те самые бутылочки, которые он покупает каждое утро. На одном из занятий Чонгук вдруг откладывает телефон — стекло экрана глухо стукается о деревянную столешницу — и говорит: — Хочешь посмотреть? — Что? — Море. Я говорил тебе, что люблю море. Тэхён не помнит, чтобы Чонгук упоминал море. Может, говорил, когда Тэхён думал о своём. Но он кивает, и Чонгук открывает галерею, они склоняются над экраном — две головы, почти соприкасающиеся макушками, два дыхания, которые смешиваются в тишине этой комнаты. Фотографии красивые. Настоящие. Море на них разное: спокойное, как зеркало, и бешеное, с пенными гребнями волн, которые будто рвутся наружу, за край экрана; закатное, оранжево-розовое, и утреннее, серое, туманное, когда вода сливается с небом и непонятно, где заканчивается одно и начинается другое; с палубы яхты, с пирса, с пляжа, с каменистого обрыва, где внизу бьются волны и брызги взлетают вверх, оседая на лице невидимой пылью. Чонгук листает одну за другой — пальцы скользят по экрану, замирают на секунду, снова скользят, его пальцы больше не дрожат. Или почти не дрожат. — Это где? — спрашивает Тэхён, указывая на фото с белым, высоким маяком на фоне синего неба и такой же синей воды. — Пусан. Мы ездили туда пол года назад, с родителями. Это было хорошее лето. — Ты был счастлив там? Чонгук задумывается, смотрит на фото, на маяк, на белую пену у его подножия, и Тэхён видит, как что-то меняется в его лице, будто оно становится мягче, уязвимее, моложе. — Наверное, — говорит он. — Тогда мне казалось, что всё ещё можно исправить. — Что — всё? — Себя. Свою жизнь. Свои привычки. Он не уточняет, что за привычки, но Тэхён понимает. Они оба понимают, и это слово повисает между ними — «привычки», — но никто не хочет его трогать, как будто прикосновение обожжёт. — А это? — Тэхён переводит разговор, показывая на другое фото — поле, сплошь жёлтое, до горизонта. — Чеджу. Прошлой весной. Там были цветущие рапсовые поля, жёлтые, как... — он замолкает, подбирает слово, на его губах мелькнуло подобие улыбки,— как банановое молоко. Тэхён негромко смеётся , скорее выдыхает смех, чувствуя, как в груди становится тепло. Чонгук не смеётся, но смотрит на него. В этом взгляде что-то, чего Тэхён не может прочитать, но что заставляет сердце биться быстрее. Они сидят близко. Ближе, чем нужно для просмотра фотографий. Плечо Чонгука прижимается к плечу Тэхёна — тёплое, живое, реальное, и Тэхён чувствует это тепло кожей, сквозь ткань рубашки, чувствует, как оно растекается, от плеча к груди, от груди к животу, от живота куда-то глубже. В горле резко пересыхает. Он хочет коснуться. Не случайно — намеренно. Протянуть руку, дотронуться до чужого запястья, до бледной кожи с проступающими венами. Просто взять и держать. И от этого желания ему становится страшно. Он резко отодвигается, как в тот раз в машине. Стул скрипит, и этот звук кажется оглушительным в тишине. Чонгук замечает, но ничего не говорит, только смотрит на него секунду — пристальнее, чем обычно, — потом убирает телефон и возвращается к учебнику. — Давай свои уравнения, — говорит он ровным голосом. И Тэхён решает, что это к лучшему. Что не нужно ничего усложнять. Что помощь — это просто помощь. Что молоко — это просто молоко. Что всё это просто так, и ничего больше. Но внутри что-то уже тронулось и он не может это контролировать.

***

Банановый ритуал продолжается. Каждое утро Тэхён покупает жёлтую бутылочку с зелёной крышечкой. Продавщица уже не улыбается, просто кивает, пробивает чек. Каждое утро он ставит её ровно по центру чужой парты, поправляя этикетку. Чонгук никогда не говорит спасибо — это не их язык, слова благодарности не вписываются в их молчаливый договор, в который они оба вступили, не обмениваясь рукопожатиями. Но иногда, не каждый день, но иногда — он берёт молоко с парты, открывает крышечку и пьёт на перемене. Пьёт, глядя в окно, не оборачиваясь в сторону Тэхёна, не ища его взгляда. Просто пьёт — спокойно, привычно, как будто так было всегда, как будто это не Тэхён начал этот ритуал, а кто-то другой, и он просто подхватил. Тэхён видит это. И каждый раз у него внутри что-то переворачивается. Он отводит взгляд и делает вид, что занят учебником, но Хосок всё равно замечает. — Ты светишься, — говорит он однажды на перемене, когда Чонгук в очередной раз допивает молоко у своего окна. — Что? — Светишься. Как лампочка. Как только он эту хрень пьёт, ты аж сияешь. Это что, какой-то тайный сигнал? Типа, «миссия выполнена»? — Не выдумывай. — А я и не выдумываю. Я наблюдаю. Я, знаешь ли, очень наблюдательный, когда не сплю на уроках. Богом поднимает голову от телефона: — Он просто радуется, что его подарки принимают. Это нормально. Вот я когда Сонхва в прошлом году шоколадку подарил на Белый день, а он её съел, я тоже светился. — Ты ему на Белый день шоколадку подарил? — Хосок разворачивается к нему всем корпусом, и стул скрипит под его весом. — Вы встречались? — Нет, мы дружили. Это была дружеская шоколадка. — Дружеских шоколадок не бывает. — Бывает, если ты дружески влюблён. — Это как? Тэхён отключается от их перепалки. Он думает о том, что Богом прав — он радуется. Радуется, что Чонгук пьёт молоко. Радуется, что тот приходит на занятия — не опаздывает, не отменяет в последний момент. Радуется, что они сидят рядом и разговаривают о море и о чём-то, что не имеет отношения к математике. Радуется — и от этой радости ему страшно. Так страшно, что кончики пальцев холодеют. Потому что это уже не просто помощь. Он это понял уже, кажется, давно. На следующей перемене Чонгук подходит к их столу. Это происходит так же неожиданно, как в столовой — просто тень накрывает учебник, и Тэхён поднимает голову. Чонгук стоит над ним, засунув руки в карманы, плечи чуть приподняты, как будто ему холодно, хотя в классе тепло. Смотрит куда-то в пространство между Тэхёном и Хосоком. — У вас есть планы на выходные? Хосок удивлённо моргает. Богом откладывает телефон. — В субботу? — уточняет Хосок. — Ну, я думал в комп поиграть. А что? — Мне нужно выбрать подарок маме. У неё скоро день рождения. Я подумал — может, сходим в торговый центр. Вместе. Повисает пауза. Хосок смотрит на Тэхёна — быстрый взгляд, в котором читается вопрос. Тэхён смотрит на Чонгука, на его сжатые челюсти, на напряжённые плечи, на уши, которые начинают розоветь. Чонгук смотрит в стену, и только эти розовеющие уши выдают, что ему не всё равно, что он ждёт ответа. — Я не очень разбираюсь в подарках, — осторожно говорит Хосок, потирая затылок. — Но если надо... — Я пойду, — перебивает Тэхён, и голос его звучит твёрже, чем он чувствует себя внутри. — В субботу? Во сколько? — В двенадцать. У главного входа. — Хорошо. — Хорошо. Чонгук кидает на него короткий взгляд, резко кивает, разворачивается и уходит к своему столу, и его спина прямая, плечи расправлены, но в походке всё ещё чувствуется эта скованность. Хосок смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на Тэхёна. — Он просто так не позовёт, — тихо говорит Богом, наклоняясь ближе. — В смысле? — Чонгук. Я его сколько знаю — он никого никуда не зовёт. Всегда другие к нему идут. А тут подошёл, сам спросил. Это свидание. Точно. — Не неси бред,— отвечает Тэхен. Но уши у него тоже горят. Это он замечает уже потом, выходя из класса.

***

Суббота. Торговый центр. Людей много — выходной же, все куда-то спешат, снуют между магазинами с пакетами в руках, смеются, разговаривают по телефону, и в этом шуме, в этом хаосе Тэхён чувствует себя странно. Как будто он и здесь, и не здесь. Они идут рядом — не касаясь друг друга, но близко, так близко, что иногда их локти почти соприкасаются, и каждый раз Тэхён чувствует это прикосновение сквозь ткань куртки, сквозь рукав свитера, — и каждый раз отодвигается чуть-чуть, чтобы не касаться снова. Чонгук одет не в школьную форму, а в обычную одежду, чёрные джинсы и тёмно-серый свитер, в котором он выглядит моложе, мягче, почти беззащитным. Как будто вне школы он позволяет себе быть чуть более настоящим, чуть менее защищённым. — Твои друзья не пришли, — говорит Чонгук, когда они проходят мимо фонтана в центре атриума. Вода в фонтане переливается, блестит под искусственным светом, и капли разлетаются в стороны, оседая на полу. — У Хосока турнир по игре. Он не мог пропустить. А Богом... — Тэхён пожимает плечами. — Сказал, что занят. — Понятно. Они заходят в магазин аксессуаров. Витрины блестят, свет отражается от стеклянных полок, на которых разложены шарфы, перчатки, шапки, кошельки. Всё дорогое, качественное, не то, что Тэхён привык видеть в своём районе. Чонгук перебирает шарфы, проводит пальцами по ткани, хмурится — меж бровей залегает складка человека, который не может принять решение. — У мамы всё есть. Я не знаю, что выбрать. — Что она любит? Какой цвет нравится? — Синий или зелёный. Что-то холодное. — Вот этот, — Тэхён достаёт с полки шарф глубокого синего цвета, с тонкой серебристой нитью, которая поблёскивает на свету, как иней на стекле. — Он красивый и холодный, как ты сказал. Чонгук берёт шарф из его рук, и их пальцы на секунду соприкасаются — тепло чужой кожи, мимолётное, как искра, и Тэхён отдёргивает руку, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Чонгук не замечает. Или делает вид, что не замечает. Смотрит на шарф, разглаживает его пальцами. — Хороший, — говорит он. — Возьму. Они идут на кассу — через весь магазин, мимо стеллажей с ремнями и сумками, — расплачиваются, выходят. Чонгук держит бумажный пакет с логотипом в руке и молчит. Они выходят из магазина, идут мимо кофейни, где сидят парочки, мимо детей, которые бросают монетки в фонтан. Шум вокруг заполняет пространство, но не проникает внутрь. — Ты странный, — вдруг говорит Чонгук, не глядя на него. — Ты уже говорил. — Я серьёзно. Ты общаешься со мной, хотя я тебя не просил. — Ты сам попросил стать репетитором. — Это другое. — Почему? Чонгук останавливается. Смотрит на него — прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде что-то такое, от чего у Тэхёна перехватывает дыхание. Что-то тёмное, глубокое, как море на тех фотографиях. Губы Чонгука сжаты в тонкую линию, пальцы сжимают пакет так, что бумага хрустит. — Ты не обязан, — говорит он, и голос его звучит глухо, как будто каждое слово даётся через силу. — Никто тебя не заставлял. Никто не просил лезть в мою жизнь. Но ты продолжаешь. Почему? Тэхён не знает, как ответить. Молчит, смотрит в пол, на плитку под ногами, на отражение света в лужице пролитой воды. Он мог бы сказать про переулок, про фонарь, про красные белки и точки-зрачки. Мог бы. Но он качает головой и говорит: — Не знаю. Так вышло. — Так не выходит. Так не бывает. — У нас бывает. Чонгук смотрит на него ещё секунду, потом отворачивается и идёт к выходу. Тэхён следует, чувствуя, как сердце колотится в горле. У стеклянных дверей они ждут, когда приедет такси Чона. За дверями — серое небо и машины на мокром асфальте. Тэхён смотрит на свои ботинки, опустив голову. — В среду занятие? — спрашивает Чонгук, уже открывая дверцу подъехавшей машины. — Да. — Не опаздывай. Дверца захлопывается, такси отъезжает, вливается в поток машин, и Тэхён остаётся один на тротуаре, глядя вслед удаляющейся машине. В ушах звенит последняя фраза — «не опаздывай» Два слова, которые мог сказать кто угодно кому угодно. Но Тэхён стоит и не двигается, пока машина не исчезает за поворотом. Не опаздывай. Это значит — я жду. Это значит — ты нужен. Это значит — приходи. Он идёт к метро, сунув руки в карманы, и думает, что всё зашло слишком далеко. Что он уже не может просто взять и перестать. Что он врос в эту ситуацию корнями — врос в чужую жизнь, в чужие привычки, в чужую боль, в чужую комнату с ковром, в который проваливаются ноги. И не знает, как выбраться. И не уверен, что хочет.

***

Занятие в среду. Пятое или шестое — Тэхён уже сбился со счёта, и это его пугает: он не помнит, сколько раз они встречались, а должен бы. Но страшнее другое, а именно то, что ему всё равно. Они сидят за столом, разбирают уравнения. На этот раз это действительно математика — Чонгук решает, водит ручкой по бумаге, оставляет чернильные следы, Тэхён проверяет, поправляет, объясняет, и между ними рабочий, почти деловой настрой. Почти. Их руки снова соприкасаются. Это происходит естественно. Чонгук тянется к тетради, Тэхён наклоняется, чтобы показать ошибку, и они оказываются ближе, чем планировали. Плечо к плечу. Локоть к локтю. Тепло чужого тела сквозь ткань рубашки — такое привычное уже, что Тэхён не сразу замечает. А когда замечает, не отдёргивает руку как раньше, лишь замирает, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз, в живот, и там становится горячо, тесно, невыносимо. Чонгук тоже замирает. Его пальцы останавливаются на полуслове, ручка застывает в воздухе, и он смотрит — не на тетрадь, не на уравнение, которое только что решал, а на Тэхёна. Близко. Слишком близко. Так близко, что можно разглядеть крапинки в его глазах, тёмные, почти чёрные, и тонкую полоску вокруг зрачка, и то, как зрачки расширяются — медленно, едва заметно. Секунда. Две. Три. Время тянется, как резина, как в тот самый вечер, когда Тэхён сидел на скамейке и считал вдохи, боясь, что следующий окажется последним. Возвращение к тем воспоминаниям окатило Тэхёна как ведром ледяной воды, и он резко отодвигается. Встаёт со стула, и стул с грохотом отодвигается, ножки скребут по полу. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнят это касание. — Ты чего? — спрашивает Чонгук. Голос у него ровный, спокойный, но Тэхён слышит в нём что-то ещё — напряжение, ожидание, вопрос, который не задан вслух. — Ничего. Устал просто. — Мы всего полчаса занимаемся. — Я плохо спал. Ложь. Он спал нормально — восемь часов, без кошмаров, без пробуждений. Дело не в усталости. Дело в том, что он чувствует, и в том, что он не хочет это чувствовать. Дело в том, что он знает — это чувство никуда не денется. Оно будет расти, будет крепнуть, будет заполнять всё пространство, пока не останется ничего другого, как сорняк, который разрастается, занимая всё место. Будь в их мире ханахаки, легкие бы наверно уже все обросли ростками и листьями. Он понимает, к чему это может привести. Понимает слишком хорошо — от этого понимания внутри всё холодеет. Он видел, чем кончаются такие вещи. Видел, как люди страдают, как ломаются, как сходят с ума, когда их чувства не находят отклика, или когда находят, но это ещё страшнее. В их ситуации — страшнее. — Может, не будем больше встречаться? — говорит он, не смотря на Чонгука. Слова выходят глухими, как будто сквозь вату, как будто он не хочет, чтобы их услышали. — Бесполезно. Наступила тяжелая тишина. Тэхён слышит, как Чонгук встаёт со стула, слышит его тихие, босые, приближающиеся, шаги по ковру и каждый шаг отдаётся в груди, как удар сердца. — Что ты сказал? Голос у него меняется — становится ниже, жёстче, и в нём появляется что-то, чего Тэхён не слышал раньше. Не гнев. Не обида. Страх. Чистый, неподдельный страх, который делает голос чужим. Тэхён оборачивается и видит: Чонгук стоит в двух шагах от него, руки опущены, пальцы сжаты в кулаки, и в глазах у него — что-то, чего Тэхён не видел ни в переулке, ни в коридоре после разговора с Минхёном, ни когда они сидели в кофейне. Не пустота. Не усталость. Страх. — Я говорю — может, хватит? Может, мы оба понимаем, что это ни к чему не приведёт? Ты не хочешь заниматься, точнее, тебе это не нужно, твоей маме скажем что-нибудь. Я не могу тебе помочь. Это всё... — Но ты обещал. — Что? — Ты обещал помочь. Ты обещал не бросать. Голос у него дрожит. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но Тэхён слышит эту дрожь — она пробирает до костей, до того места, где он прячет свои собственные страхи. Чонгук стоит перед ним — высокий, бледный, с напряжёнными плечами, с пальцами, сжатыми в кулаки, — и дрожит. Не от холода. От страха. — Я не бросаю, — говорит Тэхён, но голос звучит неубедительно даже для него самого. — Я просто думаю, что так будет лучше. — Для кого? — Для тебя. — Ты не знаешь, что для меня лучше. Они стоят друг напротив друга в тишине, которая давит на уши. За окном — Сеул, вечерний, равнодушный, с тысячами огней. — Ладно, — сдаётся Тэхён. Слова выходят тяжело. — Я приеду в пятницу. — Приедешь? — Да. В пятницу будет занятие. Чонгук выдыхает медленно, как будто задерживал дыхание всё это время, как будто боялся, что если выдохнет, то Тэхён исчезнет. Его плечи опускаются, кулаки разжимаются, и он отступает на шаг. — Хорошо, — говорит он. — В пятницу. Тэхён собирает вещи — пальцы не слушаются, учебник падает, он поднимает его, застёгивает рюкзак. У выхода оборачивается. Чонгук стоит у окна, полубоком к нему, и смотрит на город. Плечи всё ещё напряжены, но уже не так, как минуту назад. — Пока, — говорит Тэхён. — Пока. Он уходит. Спускается на лифте, выходит из подъезда, идёт к остановке. В голове — пустота. В груди — тяжесть. Он думает о том, что почти сорвался. Почти всё испортил. Почти сделал то, чего боялся больше всего — бросил. Оставил. Но он не бросил. Он вернётся в пятницу. И в понедельник. И в среду. И будет возвращаться снова и снова, потому что «ты обещал» — это не просто слова. Это контракт, который он подписал ещё задолго, ещё в тот вечер в переулке, когда не прошёл мимо, когда не отвернулся. И — если честно — не хочет.

***

Пятница. Они заканчивают занятие. Чонгук решил все примеры без ошибок — впервые за всё время — и Тэхён улыбнулся, сам не заметив как. Он уже застёгивает рюкзак, и тут в комнату заглядывает мама Чонгука. Она редко бывает дома — Тэхён видел её всего пару раз, мельком. Но сегодня она здесь: в простом чёрном платье, с мягкой улыбкой и уставшими глазами. — Тэхён, останьтесь на ужин, — говорит она, и это не вопрос, а утверждение. Голос у неё мягкий, но твёрдый. — Мне неудобно... — Вы столько делаете для Чонгука. Я хочу вас отблагодарить. Он остаётся. Они сидят за столом втроём — он, Чонгук и госпожа Чон, — и едят удивительно простую домашнюю еду. Свежесваренный рис, прозрачный суп с тофу, несколько видов кимчи, нежное тушёное говяжье ребро, распадающееся на волокна, и маленькие пиалы с разнообразными закусками — пророщенной соей, жареными водорослями, маринованным папоротником и яичным рулетом.. Ничего ресторанного, ничего показного, никаких изысков, которые Тэхён ожидал увидеть в такой квартире. Тэхён ожидал, что в такой квартире и еда будет соответствующая — сложная, с названиями, которые он не выговорит, с украшениями из овощей и соусами, которые подают в отдельных пиалах. Но нет. Всё просто, по-домашнему. — Вы знаете, — говорит госпожа Чон, подкладывая ему ещё рыбы, и Тэхён смотрит на то, как вилка в её руке чуть дрожит — как у Чонгука, когда он держит ручку, — наследственное, — Чонгук очень изменился в последнее время. Я не знаю, что вы делаете, но это работает. У него улучшились оценки, он стал чаще улыбаться. Даже ест теперь нормально. — Мам, — тянет Чонгук, и Тэхён видит, как краснеют кончики его ушей — быстро, ярко, как будто их только что ущипнули. — Что? Я говорю правду. Тэхён, вы нравитесь моему сыну. Как репетитор, — добавляет она с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке столько тепла, столько материнской гордости, что у Тэхёна что-то сжимается в груди. — Он никогда не отзывался так хорошо ни об одном учителе. Чонгук смотрит в тарелку, уставившись в рис, как будто это самое интересное зрелище в мире. Уши горят уже полностью, так что даже мочки стали розовыми. Тэхён чувствует, как его собственные щёки теплеют в ответ, как жар поднимается к лицу. Улыбается, натянуто, вежливо, и говорит, что ему очень приятно, что он рад помочь, что Чонгук способный ученик, что у него всё получится. — Расскажите о себе, — говорит госпожа Чон. — Вы же в одном классе? — Да. Раньше я учился в школе ближе к дому, но мои друзья поступили в одну старшую школу ближе к их домам, и я решил тоже там учиться. Немного далековато, но я уже привык. — Это так мило с вашей стороны. А как вы решились предложить помощь? Чонгук не из тех, кто легко принимает. Тэхён думает секунду. — Он сам попросил. Ему нужно было сдать контрольную. Госпожа Чон кивает, смотрит на сына коротко, по-матерински. Тот продолжает изучать содержимое своей тарелки. — Удивительно, раньше его было трудно заставить заниматься с репетитором дома. — Выпускные экзамены, а математика его слабое место. Думаю он понял это и решился. — Да, у него и раньше были сложности с математикой, — говорит она, и голос её становится чуть тише, — В прошлом году он пропустил почти два месяца. Совсем перестал ходить в школу. Программу потом наверстать было трудно. Госпожа Чон резко замолкает, отводя взгляд, Чонгук тоже не поднимает глаз. Пауза затягивается на секунду, на две, и никто её не заполняет. — Понятно, — говорит Тэхён. — Поэтому я рада, — продолжает госпожа Чон, и в голосе снова тепло, как будто той паузы не было. — Что он нашёл кого-то, с кем можно заниматься. Вы терпеливый, Тэхён. Это редкость. — Он сам старается, — говорит Тэхён. — Я только объясняю. — Значит, хорошо объясняете. Чонгук наконец поднимает взгляд — на Тэхёна, не на маму. Быстро, украдкой, сквозь ресницы. Потом снова в тарелку. Госпожа Чон спрашивает о школе, об экзаменах, о планах на будущее — и смотрит так тепло, так по-матерински, что Тэхён почти верит, что это его собственная мама сидит напротив. Тэхён отвечает вежливо, коротко, и всё это время чувствует на себе взгляд Чонгука. Не прямой, а боковой, украдкой, но ощутимый, как тепло от камина. После ужина они идут в комнату. Чонгук закрывает дверь и приваливается к ней спиной, глядя в пол, его руки скрещены на груди. — Извини за неё, — говорит он. — Она иногда слишком... — Она хорошая. Она тебя любит. — Знаю. Просто не всегда знает, как это показать и может сказать лишнего. Тишина. Чонгук отталкивается от двери, подходит к столу, начинает собирать учебники — складывает их в стопку, ровно, по краю, как будто это важно. Тэхён стоит у окна и смотрит на вечерний Сеул — огни, мосты, далёкие машины, ползущие по дорогам, как светлячки, которые спешат куда-то в темноту. — До понедельника? — говорит Чонгук, не оборачиваясь. — До понедельника. — Хорошо.

***

Дома он не включает свет. Проходит в комнату, падает на кровать и смотрит в потолок. За окном всё тот же равнодушный Сеул, но сейчас Тэхён не видит огней — он видит другое. Уши Чонгука, которые краснеют, когда мама говорит о нём. Его пальцы, сжимающие бумажный пакет в торговом центре. Его голос, который дрожит, когда он говорит: «Ты обещал». Ты обещал. Он закрывает глаза, и перед ними встаёт Чонгук таким, каким Тэхён запомнил его в тот вечер в переулке. А потом этот образ сменяется другим: Чонгук на фотографиях с моря, Чонгук с бутылочкой бананового молока у окна, Чонгук, который сидит рядом и решает уравнения. «Почему?» — спросил он тогда в торговом центре. «Ты продолжаешь. Почему?» И Тэхён не ответил. Не потому, что не знал, а потому, что боялся произнести это даже самому себе. Но сейчас, в темноте, когда никто не видит, когда некому врать, он вдруг понимает, что устал бояться. Потому что ты мне нравишься, — мысленно говорит он пустоте. Потому что, когда ты пьёшь это молоко, у меня внутри что-то переворачивается. Потому что я считаю дни до занятий. Потому что я боюсь, что ты исчезнешь — и мне станет нечем дышать. Потому что я искал тебя каждый день, когда ты пропадал из виду. Я хотел тебя найти. Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. А потом я просто хотел быть рядом. Слова льются, как вода, которую он не мог выплеснуть наружу столько недель. Они катятся одно за одним, тихие, почти неслышные, и в этой темноте кажутся особенно настоящими. Ты говорил, что я веду себя странно. И ты был прав. Потому что я не знаю, что мне с этим делать. Я никогда раньше... Он замолкает. Потому что это неправда. Раньше, конечно, было. Тогда он думал, что знает, что такое влюблённость. Лёгкое волнение, бабочки в животе, желание понравиться, но это было не то. Всё, что было раньше — тень, картонная декорация по сравнению с тем, что он чувствует сейчас. Сейчас он чувствует себя так, будто его грудную клетку разрывают изнутри — сотней маленьких ростков, которые прорастают сквозь рёбра, сквозь кожу, сквозь всё, что он думал о себе. Ханахаки. Он вспоминает эту историю, которую когда-то читал. Болезнь, при которой в лёгких прорастают цветы, если твоя любовь безответна. Тогда ему казалось это красивой метафорой. Теперь он понимает, что это ужас. Потому что это не метафора — это он. Это его чувства, которые он не может остановить, которые растут вопреки его воле, заполняют каждую клетку, каждый вдох, каждую мысль. Он садится на кровать, упираясь локтями в колени, и закрывает лицо руками. В ладонях темно и тепло, и в этой темноте он наконец позволяет себе произнести это так тихо, чтобы даже стены не услышали. — Я влюблён в него. Слова падают в тишину, как камни в воду — тяжело, неотвратимо, расходясь кругами, которые уже невозможно остановить. — Я влюбился в Чонгука. Он замирает, вслушиваясь в собственные слова, и они звучат... правильно. Страшно правильно. Не жалость. Не ответственность. Не «просто не мог пройти мимо» — всё это было правдой, но это не всё. Что-то другое, что-то, что пугает его до дрожи в коленях. Он влюбился в человека, которому нужна не любовь, а помощь. В человека, который борется с демонами, о которых Тэхён знает слишком мало — и с каждым днём понимает, что знает ещё меньше, чем думал. Это глупо. Это опасно. Он знает чем это чревато, знает слишком хорошо, но.. это правда. Он не знает, что будет дальше. Не знает, что скажет в понедельник, когда увидит Чонгука в классе. Не знает, заметит ли тот, что Тэхён смотрит на него больше чем на друга. Но одно он знает точно. Он знает, что не сможет остановиться. Не сможет перестать покупать молоко, приходить на занятия, сидеть рядом. Не сможет перестать ждать этих встреч, прокручивать в голове каждое слово, каждый взгляд. Он уже пробовал. И что в итоге? Он здесь. И он придёт в понедельник. И в среду. И будет приходить снова и снова, потому что не может иначе. Он ложится обратно, смотрит на серый от света фонарей потолок, и сердце колотится как бешеное. В груди всё ещё тесно, но теперь по-другому. Не как перед падением, а как перед взлётом. За окном всё так же горят огни Сеула. А в маленькой комнате, где воцарилась тишина, мальчик, который только что признался самому себе в любви к другому мальчику, закрывает глаза и впервые за долгое время улыбается — невесомо, едва заметно, но искренне.