Лечение не поможет

Апрель пришёл резко, без предупреждения, так обычно приходит то, чего долго ждёшь и уже перестаёшь верить, что дождёшься. Субботнее небо высокое, без единого облака, солнце садится медленно, оставляя на крышах рыжую полосу. Тэхён идёт рядом с Чонгуком по дорожке парка, листья над головой шуршат — мелкие, клейкие, если потрогать. Под ногами хрустит гравий, смешанный с прошлогодней листвой, которую так и не убрали за зиму, и этот ритмичный звук, как метроном, отдаётся в висках Тэхёна. Две недели — это пять занятий, если считать по календарю, и Тэхён их действительно считал, машинально, как раньше считал бутылочки в чужом рюкзаке или как считал дни между встречами, когда ещё боялся признаться себе, что считает дни вообще. Вторник, четверг, суббота. Субботу предложил сам Чонгук — написал просто «приезжай», без объяснений, и Тэхён приехал, не уточняя зачем, потому что было ясно с самого начала: дело давно не в уравнениях, не в контрольных, не в притворном репетиторстве, которым оба перестали даже пытаться оправдываться друг перед другом. Учебники на столе раскрыты, но почти нетронуты, лежат днями на одной и той же странице, заложенные одной и той же закладкой, выцветшей квитанцией из магазина, которую никто не удосужился заменить. Иногда они и правда занимаются : Чонгук решает, ручка скрипит по бумаге неровно, нервно, будто он торопится закончить, чтобы освободить руки и мысли для разговора, Тэхён проверяет, тычет пальцем в строку — здесь минус, пересчитай, и в этом жесте уже почти нет педагогики, только привычка касаться чужой тетради без спроса. Но чаще ручка падает на стол с глухим деревянным стуком через двадцать минут, через десять, иногда сразу, и начинается то, что оба молча, без всякого уговора, называют между собой просто «посидеть».

\\\

В тот вторник первой недели Чонгук рассказывал про учителя географии из средней школы, который путал Эстонию с Латвией третий год подряд, рисовал на доске границы криво, наугад, и однажды на полном серьёзе назвал Таллин столицей Латвии, чем вызвал смех всего класса и собственное искреннее недоумение. Чонгук болтал ногой, закинутой на спинку соседнего стула, разваливался на своём с непривычной для школьных стен расслабленностью, и параллельно рассказывал про водителя — пожилого мужчину, который возит его с детства, слушает по радио старую волну, трот-музыку семидесятых, с трескучими гитарами и хриплыми голосами, и каждый раз на поворотах делает звук тише, будто уверен, что это помогает рулю свернуть аккуратнее. — Спросил его как-то, нравится ему эта музыка вообще, — Чонгук листал телефон, не поднимая глаз, водил большим пальцем по экрану бездумно, не читая. — Не ответил вообще. Просто прибавил громче на минуту. Я решил — значит, да, нравится. Других вариантов трактовки не вижу. — А может, просто не услышал тебя. — Может, — он пожал плечами, бросил телефон на кровать экраном вниз, так что тот мягко стукнулся о покрывало, и уставился в потолок. Тэхён в тот вечер не настаивал на математике вообще, учебник лежал между ними закрытым все полтора часа, и оба знали об этом, и никто не сделал вид, что собирается его открыть.

\\\

В четверг же разговор зашёл про Минхёна. — Он считает, я просто испортился характером, — Чонгук сказал это, глядя в потолок. Почесал нос костяшкой пальца, помолчал секунд десять. — Капризный стал. Дёрганый, говорит. — А ты не дёрганый, думаешь? — Дёрганый. — Сел нормально, резко, как от толчка, выпрямил спину, взял учебник, открыл на случайной странице, явно не глядя, какая там тема. — Сделаем номер пять? Тэхён не переспрашивал лишний раз, просто достал ручку, придвинул тетрадь ближе к себе, и они решили номер пять, потом шесть, формулы выходили кривыми, неправильными, и оба будто специально не торопились их исправлять. Потом Чонгук сказал, что от цифр уже мутит в глазах, отбросил ручку, та откатилась к самому краю стола, чудом не свалившись на пол, и замолчал так надолго, что Тэхён успел дважды посмотреть на часы. — Знаешь, что бесит, — сказал он немного погодя, не поднимая глаз от учебника. — — Когда дома спрашивают «как дела». Не потому что хотят знать. Просто так положено спросить, ради формальностей, чтобы родительская обязанность была выполнена для галочки. — А что хочешь, чтобы спрашивали? — Не знаю. — Захлопнул учебник, не дочитав абзац, звук вышел резкий, как выстрел, почти как выстрел в тихой комнате, и Тэхён вздрогнул, хоть и не подал виду. — Может, и ничего не спрашивали. Может, просто чтоб были рядом и не спрашивали бы ничего, и этого хватало бы. Тэхён повернулся к окну, помолчал, считая фонари на той стороне улицы. — Тогда я больше не буду спрашивать «как дела», — сказал он наконец, тихо, почти про себя. — Да я не про тебя, — быстро ответил Чонгук, будто испугался, что его слова прозвучали как упрёк именно ему. — Значит мне продолжать или всё же оставить тебя одного? Чонгук не ответил. Взял учебник снова, открыл на нужной странице резко, будто закрывая разговор, и они доделали оставшиеся примеры молча, обмениваясь только «здесь минус» и «нет, не так, смотри ещё раз». Только перед самым уходом, когда Тэхён уже завязывал шнурки у двери, Чонгук добавил, негромко, в спину: — Я тоже не хочу быть один. Но по-другому у меня пока не получается. Тэхён замер, не разгибаясь, держа в пальцах недовязанный узел. — Почему не получается? — Не знаю, — сказал Чонгук, и в голосе не было жалобы, только усталость, давняя, въевшаяся, как пятно, которое уже не отмыть, только можно научиться его не замечать. — Просто каждый раз, когда подпускаю кого-то, что-то обязательно идёт не так. Он не продолжил. Тэхён тоже не стал спрашивать, что-то подсказало ему, что сейчас не время тянуть за эту нитку, что она оборвётся, если потянуть слишком резко, и под обрывком будет что-то такое, для чего обоим ещё нужно созреть и стать ещё ближе.

\\\

В первую субботу первой недели они сидели на полу спиной к кровати, вытянув ноги, так как Чонгук сказал, что стол надоел. Тэхён принёс банановое молоко, три бутылочки, поставил в холодильник, как у себя дома. Чонгук взял одну, открыл, сделал глоток, поставил рядом с собой на ковёр, крутанул донышком по ворсу. — Хочешь прикол, — сказал он, глядя на бутылочку. — Я их теперь сам покупаю, иногда. Иду в магазин за чем-то другим, а рука сама тянется к этому ряду на полке, как будто без меня решает. — Представляю. — Мама говорит, я подсел на молоко. — Усмехнулся, криво, одним уголком рта, ковыряя крышечку ногтем. — Сказала за завтраком, серьёзным таким голосом. Я чуть не подавился. Тэхён хотел улыбнуться в ответ, но улыбка застряла где-то на середине пути, будто уже почувствовал, к чему всё идёт. — Подсел, значит, — повторил он, осторожно. — Ну. — Чонгук покрутил бутылочку в пальцах, поставил обратно, ровно, в один и тот же след на ковре. — Мама смешная. Поседела бы на месте, если б знала, на что я ещё подсел, кроме молока. Он сказал это легко, почти весело, бросил фразу, как мяч мимо корзины, не глядя, попадёт или нет, и тут же сам дёрнул плечом, будто хотел вернуть слово обратно. Тишина после этой фразы стала другой немного плотнее, осязаемой почти физически, будто воздух в комнате внезапно загустел. Тэхён не стал спрашивать прямо, не стал давить, хотя внутри всё уже сжалось в тугой узел предчувствия. — Расскажешь? — спросил он только это, негромко. Чонгук смотрел на ковёр долго, тёр ворс между пальцами, скатывал в маленький катышек, отбрасывал в сторону, делал это снова раз, другой, третий, будто этот механический жест помогал ему не думать о словах, которые нужно произнести. — Не сейчас, — сказал он наконец. — Как-нибудь расскажу. Просто не сейчас, ладно? — Ладно. Молока в холодильнике осталось ещё две бутылочки. Допили их в следующий вторник, Чонгук достал сам, без напоминания, и Тэхён не подал виду, что заметил в этом что-то особенное лично для себя.

\\\

Во вторник второй недели Чонгук рассказывал про домработницу. — Нашла мои крышечки, — сказал он, лёжа на полу, глядя в потолок. — Те, что на полке. Спросила, не собираю ли я их специально, может, подарить мне на день рождения такую же коллекцию. — А ты что? — Сказал — да, коллекционирую. Теперь она мне их сама приносит, чистит даже. — Он фыркнул, потёр лицо ладонью. — Вчера принесла семь штук с кухни, выстроила в ряд, как солдатиков. Я не знал, куда деться. — Мог сказать правду. — Какую правду? — Чонгук повернул голову, посмотрел на него искоса. — Что я не все подряд собираю, а только твои, так ещё и храню их как дурак? Она решит, что я того. — Может, и решит, — Тэхён улыбнулся в сторону, не показывая, и записал что-то в тетради, хотя писать там было нечего. — Вот именно поэтому не сказал. Чонгук помолчал, глядя в потолок, потом вдруг спросил, не меняя позы: — Тебя дома кто-нибудь ждёт вообще? По вечерам там, а то постоянно у меня сидишь до поздна. — Мама. Когда не на смене. — А когда она на смене? — Никто. — Как у меня. — Он сказал это просто, без жалости к себе, будто сверял факты. — Только у меня смена никогда не кончается. Тэхён не нашёл, что ответить, и промолчал, и Чонгук, кажется, не ждал ответа — просто хотел сказать об этом кому-нибудь вслух.

\\\

Все эти разговоры, обрывками, без всякого порядка, всплывают в памяти Тэхёна сейчас, пока они идут вдоль пруда в парке этим апрельским субботним днём. Чонгук сегодня в куртке нараспашку, руки в карманах джинсов, идёт совсем иначе, чем в школьных коридорах, не вытягивая спину, не следя за каждым жестом, как будто кто-то снял с него тяжёлую невидимую сбрую, которую он носит всё остальное время. Останавливается у пруда первым, кивает на воду с неожиданным детским интересом. — Гляди, эта точно с характером, — говорит он, указывая на утку у берега. Утка бьёт крыльями по воде с явным раздражением, переступает лапами неловко, будто земля под ней слишком тесная для её собственного достоинства, и в этом движении столько нелепого возмущения, что Тэхён невольно фыркает. — А та, — Тэхён кивает на вторую, спокойную, плывущую с белым пятном на груди, держащую шею прямо и уверенно, — полная противоположность. — Той просто всем плевать на происходящее. Плывёт себе с видом королевы, никого не замечая. — Может, ей просто хорошо живётся, и нечего из себя строить. — Может, — пожимает плечами легко, без всякого скрытого груза в этом жесте, и улыбается не специально, не для публики и друзей, просто потому что ему действительно смешно смотреть на эту мелкую птичью драму, которую они же сами разыграли. Они придумывают характеры остальным уткам по очереди, спорят, какая из них холерик, какая прячется в тени ивы намеренно, избегая компании, какая гоняется за хлебными крошками, которые бросает девочка в розовой куртке неподалёку. Разговор лёгкий, ничего не весит, такая редкая для них обоих передышка. Рядом с ивой, чуть в стороне от пруда, есть свободное место — деревянная лавка, выкрашенная зелёным когда-то давно, теперь облупленная, с торчащим в одном месте гвоздём, о который легко зацепиться одеждой. Чонгук садится первым, вытягивая ноги. — Посидим тут немного. Тэхён садится рядом, оставляя между ними ладонь свободного пространства, привычка, от которой он давно хотел отказаться, но руки сами держали эту дистанцию, как охранную полосу. Молчат несколько минут, смотрят на воду, на то, как солнечный свет дрожит на поверхности пруда мелкой рябью. — На следующей неделе контрольная по геометрии, — говорит Чонгук, не очень охотно, эта новость сама по себе была неприятной обузой, которую лучше отложить на потом, но...— Надо позаниматься плотнее, наверное. Может, во вторник и среду вместе, а не как обычно по одному разу. — Можно так, — кивает Тэхён. — А в пятницу у меня не получится. — Почему не получится? — Меня позвали, — Чонгук пожимает плечом, как будто это совсем не важная деталь. — Один парень со старой школы. Давно не виделись, вот вспомнил вдруг про меня. Тэхён смотрит на него чуть дольше, чем требуется для обычного разговора о планах на неделю. — Что за компания будет там? — Да так. — Чонгук водит носком кроссовка по гравию у скамейки, оставляя на земле тонкую полосу. — Не знаю толком, кто именно будет. Может, никого особенного вообще, может, человек пять-шесть. — А может, кто-то особенный всё-таки будет. — Может, — он не отпирается и не подтверждает, просто оставляет слово висеть между ними. Молчит немного, потом добавляет тише, почти неслышно: — Не люблю туда ходить вообще-то, если по правде. Но и не пойти неловко, обидится человек, столько лет всё-таки знакомы. — Так не ходи, если правда не хочешь. — Хочу — не хочу, тут не совсем так работает, — он трёт лицо ладонью, устало, и усталость эта явно не от одного проведенного дня— Там обычно... в общем, бывает всякое. Не хочу врать тебе, что не бывает ничего. Тэхён не спрашивает сразу, что означает это «всякое» — чувствует, что Чонгук сам идёт к признанию своим темпом, и торопить сейчас означало бы захлопнуть дверь раньше, чем тот успеет шагнуть через порог собственной откровенности. — Помнишь, в субботу спрашивал, на что я подсел, — говорит Чонгук наконец, глядя уже не на воду, а себе в колени, разглядывая собственные пальцы внимательно, будто видит их впервые в жизни. — Я тогда сказал, мол не сейчас. — Помню, конечно. — Вот это самое и имею сейчас в виду. Там точно... Тэхён молчит, ждёт, не подталкивает дальше. — В прошлом году, на похожей какой-то тусовке, — начинает Чонгук медленно, подбирая слова с трудом, — кто-то дал мне таблетку. Сказал — расслабит, ничего такого не случится, у них там, кажется, у всех заготовлена одна и та же фраза заранее, как по написанному сценарию. Я подумал, ну один раз, просто чтобы посмотреть, что это вообще такое на самом деле. — А потом был второй раз. — А потом я сбился со счёта, если совсем честно, — усмехается невесело, одним углом рта. — Знаю, что это звучит глупо, — продолжает он, не дожидаясь вопроса от Тэхёна. — Сам себе постоянно повторяю, что это глупо, как мантру какую-то, и всё равно иду туда снова и снова. — И всё равно пойдёшь в эту пятницу. — И всё равно иду, — голос его просто констатирует факт, ровно, почти буднично. — Знать, что это плохо, и перестать делать это — оказывается, совершенно разные вещи, которые между собой никак не связаны на самом деле. Я раньше думал по-другому: если ты понимаешь, что плохо, значит, дальше само получится остановиться, силой воли просто. Не получается так совсем. Ни капли не получается. — Но можно попытаться бросить, — говорит Тэхён тихо, без нажима, просто проговаривая вслух то, во что отчаянно хочется верить самому. — Можно. — Чонгук повторяет это слово медленно. — Только смешно слышать такое от человека, который вообще никогда в жизни ничего такого не пробовал, а уже точно знает наверняка, что можно бросить легко. Со стороны всегда легче советовать. Колкость попадает в цель не сильно, но ощутимо, тонкой иглой под ребро, почти безболезненно в момент самого укола, но саднящая после, ноющая ещё долго. — Зато я видел вблизи, совсем близко, что бывает с теми, кто не смог остановиться сам, — отвечает Тэхён, не отступая, хотя голос чуть дрогнул на последнем слове помимо его воли. Чонгук резко поворачивается к нему, лицо напрягается мгновенно. — Это сейчас вообще про кого? Тэхён мог бы рассказать всё, но вместо этого говорит коротко, отрезая себе путь к дальнейшим объяснениям: — Это сейчас неважно совсем. — Важно вообще-то, по-моему. — Не сейчас, — повторяет он же чужие слова намеренно, и Чонгук, кажется, узнаёт их сразу, фыркает почти беззлобно, понимающе кивая самому себе. — Один — один тогда. Справедливо вроде. Достаёт сигареты из заднего кармана джинсов, крутит мятую пачку в руках несколько секунд, не открывая сразу, разглядывая упаковку и крутит в руках, будто решает там что-то важное про себя. — Закуришь прямо тут? — Тэхён кивает на пачку, без всякого осуждения в голосе, просто спрашивая факт. — А что запретишь мне, что ли? — в голосе мелькает что-то похожее на вызов, но не злой, скорее, проверяющий границы. — Просто запах этот не люблю, и всё. Чонгук смотрит на него долгую секунду, потом без единого слова поднимается со скамейки, отходит на пару шагов в сторону, к краю дорожки, где никого больше нет рядом. Закуривает там, спиной к лавке, и апрельский ветер уносит дым в другую сторону, к воде, не к Тэхёну, мелочь, но Тэхён замечает её, как замечает всегда каждую мелочь, касающуюся этого человека. Тэхён сидит, смотрит в чужую спину, на дым, поднимающийся неровными клубами в густеющих вечерних сумерках и медленно тающий в воздухе без следа. — Поздно будет, когда твоё бездыханное тело найдут где-нибудь после передоза, — говорит он, не повышая голоса, в спину, не зная даже, услышит ли Чонгук сквозь шум ветра и далёкие крики детей у качелей. — Никогда не поздно, Чонгук. Слышишь меня? Пока ты дышишь, никогда ещё не поздно остановиться. Спина за несколько метров от него не вздрагивает. Не услышал. Сигарета тлеет оранжевой точкой в сгущающейся темноте, разгораясь ярче с каждой затяжкой и угасая в перерывах, и Чонгук стоит так долго, очень долго, не оборачиваясь, докуривая до самого фильтра медленно, прежде чем наконец вернуться обратно к скамейке тяжёлым, нарочито спокойным шагом. Тэхён молчит, не настаивает на разговоре дальше, понимая, что большего от этого вечера требовать нельзя.

***

Солнце садится быстрее обычного, апрельские сумерки все еще наступают резко, до лета еще слишком далеко. Чонгук поднимает воротник куртки, прячет подбородок в ткань. — Замёрз немного, — говорит он. — Тогда идём тогда обратно. Они встают, идут к выходу из парка не торопясь, как бы холодно не было, и тёмные силуэты деревьев по сторонам дорожки становятся всё гуще, всё чернее на фоне темнеющего неба. У выхода уже ждёт чёрная машина, водитель приехал, как обычно, заранее. Садятся на заднее сиденье, и автомобиль плавно выезжает на вечернюю дорогу, вливается в поток других машин с зажжёнными фарами. Через десять минут пути Чонгук замолкает на полуслове, голова его клонится набок, и через минуту падает на плечо Тэхёна, без единого сомнения, будто тело само решило, кому можно доверить всю эту тяжесть. Тэхён замирает, чувствует тепло чужой щеки через ткань куртки, тяжесть склонённой головы, ровное, медленное дыхание, касающееся его шеи тёплыми, едва заметными волнами. Он не шевелится всю дорогу, боясь спугнуть это хрупкое равновесие, хотя спугнуть, по сути, некого Чонгук спит крепко, и небольшое движение его вряд ли разбудит. Тэхён смотрит в окно на мелькающие огни города, на мосты, проплывающие мимо в свете уличных фонарей, и хочет, чтобы дорога эта никогда не заканчивалась, хочет ехать так можно было бесконечно, с этой тяжестью на плече, с этим теплом, исходящим именно от одного конкретного человека. Машина подъезжает к дому Тэхёна слишком быстро, как ему кажется. — Приехали уже, — тихо говорит он, и Чонгук просыпается сам, резко, моргает несколько раз подряд, выпрямляет спину рывком. — Прости, я не заметил как уснул. Долго так спал? — Немного. — Извини, наверное, тяжёлый был. — Ничего страшного совсем. Прощаются коротко, без лишних слов, обмениваясь только взглядами. Машина отъезжает, сворачивает за угол дома, и Тэхён стоит на тротуаре ещё несколько секунд, прежде чем подняться к себе наверх.

***

Пятница начинается обычно, ничем не предвещая того, что случится вечером. Занятие отменено заранее, ещё в среду на телефон пришло короткое сообщение от Чонгука: «иду к тому парню, помнишь, говорил», без вопросительного знака на конце, будто факт, который уже не подлежит обсуждению. Тэхён ответил коротко: «помню», и весь день прошёл в обычном школьном ритме, без особых тревог, хотя где-то в глубине сознания всё это время тлела тревога. Чонгук стоит у зеркала в прихожей и смотрит на себя. Бледное лицо. Круги под глазами. Он думает, о том, что не хочет идти, что, наверное, лучше бы остался дома, мог бы даже позвать Тэхёна, просто чтобы как в прошлый раз сидеть на полу и болтать ни о чём. Но он уже обещал. Уже сказал «приду». Уже вызвал водителя. Вечером в квартире знакомого играет музыка, басы дрожат, отдаются вибрацией через подошвы ботинок прямо в кости. Несколько человек развалились на диванах, кто-то курит кальян у приоткрытого окна, дым стелется низко, цепляясь за края мебели. Чонгук пьёт пиво медленно, не торопясь, разглядывая чужую гостиную. Выглядит дорого, но безвкусно, с постерами на стенах, наклеенными явно без всякого замысла о сочетании цветов и стилей. Через час кто-то приносит кальян и протягивает ему шланг, и Чонгук затягивается, дым горячий, сладкий, оседает на языке привкусом яблока с мятой. Голова чуть плывёт, контуры предметов в комнате теряют резкость, музыка становится мягче на слух, более обтекаемой. — Есть отличная штука, — говорит знакомый, протягивая маленький пакетик через стол, не глядя по сторонам, привычным жестом. — Ничего серьёзного совсем, проверено уже сто раз. Чонгук смотрит на пакетик. Не сразу тянется, рука замирает на полпути, зависает над столом, и он сам не понимает, чего ждёт. «Не надо, — говорит себе Чонгук. — Просто не бери». Музыка бьёт в пол, отдаётся в ступнях. Здесь шумно, душно, и хочется, чтобы это кончилось. Или чтобы началось что-то другое. Он смотрит на пакетик и вдруг вспоминает. Не прошлый раз, не этот диван. Вспоминает, как неделю назад сидел на кухне с Тэхёном. Тэхён заваривал чай и говорил что-то про свою маму, про то, как она не любит, когда он задерживается. Чонгук тогда почти не слушал, смотрел в окно и думал о своём. А Тэхён вдруг замолчал, поставил перед ним кружку и сказал: «Ты если устал просто посиди. Ничего не надо делать». Чонгук тогда не ответил, но запомнил. Он смотрит на пакетик: «Тэхён сейчас, наверное, дома. Сидит с телефоном. Ждёт, когда я напишу». И внутри становится тесно, потому что он знает: Тэхён не будет проверять. Просто будет ждать, как тогда на кухне. Рука не двигается. «А с другой стороны, — шепчет другой голос, тот, что всегда находит лазейку, — что он узнает? Ничего. Посидит, подождёт, устанет и ляжет спать. А мне просто нужно полчаса. Полчаса тишины. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. И всё. Я же могу. Всего один раз. Завтра уже точно не буду». Он слышит себя и знает: это неправда. Он уже говорил эти слова. Не раз. И каждый раз находил причину, чтобы сделать исключение. «Только сегодня» — самое удобное обещание, потому что его не нужно выполнять. Завтра наступит, и всё повторится. Рука всё ещё лежит на колене. Пальцы не шевелятся. Он смотрит на пакетик. На белый край бумаги. На резинку, которая перетягивает его посередине. Потом берёт его в руки. И почти сразу всё внутри меняется. Напряжение, которое жило в его плечах столько недель исчезает. Не уходит постепенно, не тает, просто перестаёт существовать, будто его и не было вовсе. Будто кто-то невидимый снял с позвоночника тяжёлый рюкзак, который Чонгук носил так долго, что уже перестал замечать его вес. И теперь он чувствует, как распрямляются позвонки, как разжимаются челюсти, которые он сжимал, сам того не замечая, как мышцы шеи, плеч, спины — каждая по отдельности — отпускают то, что держало так долго. Он делает вдох. Полный. Свободный. Такой, какой не получался уже очень давно. Лёгкие расправляются без усилия. Воздух входит и выходит легко, как вода, как свет, и Чонгук чувствует, как вместе с этим дыханием в него заливается что-то тёплое, жидкое, текучее от макушки до кончиков пальцев ног. Он смотрит на свои руки. На свои пальцы. Они перестали дрожать совсем. Он не помнит, когда в последний раз они были такими спокойными. И это чувство, просто смотреть на свои руки и не видеть, как они трясутся, кажется ему почти чудом. Мир вокруг становится другим. Не просто ярче, он становится объёмным. Глубоким. Чонгук слышит музыку так, будто она вливается прямо в него через кожу, через кости, через каждую клетку. Он слышит бас, который пульсирует у него в груди, гитару, которая вибрирует в пальцах, голос певца, который проникает куда-то под рёбра и остаётся там. Звуки больше не слипаются, не наваливаются друг на друга. Каждый живёт отдельно, чистый, прозрачный, идеальный. Цвета вокруг другие. Чонгук смотрит на диван, он синий, глубокий, прохладный, как вода в океане, когда ныряешь с головой. На лампу в углу, она горит красным, как огонь в костре. На стеклянную поверхность стола, где отражаются золотистые огни, они стекают по краям, как мёд. Он протягивает руку, касается столешницы и чувствует гладкость, прохладу, идеальную поверхность без единой пылинки. Тактильные ощущения теперь тоже другие. Он трогает край куртки, ткань кажется не просто тканью, а чем-то живым, дышащим, тёплым, как вторая кожа. Он смотрит на лица вокруг. На людей, которые сидят рядом, смеются, разговаривают. Раньше они казались ему шумными, раздражающими, слишком громкими. Сейчас же каждый жест красивый и осмысленный. Чонгук видит, как улыбается парень напротив — легко, искренне, без задней мысли. Как девушка рядом поправляет волосы, и движение её руки кажется ему самым грациозным в мире. Как свет лампы ложится на их лица, и тени падают ровно и мягко. Ему легко. Ему просто. Ему хорошо. Он смеётся. Не над чем-то конкретным, просто смеётся, потому что не может не смеяться. Смех выходит свободным, громким, настоящим, таким, каким он не смеялся очень давно. Кто-то смеётся рядом, кладёт руку ему на плечо, говорит что-то, Чонгук не разбирает слов, но это не важно. Смысл не важен. И он думает: вот оно. Вот что значит быть здесь. Вот что значит не бояться. Не думать о завтра, о прошлом, о том, что будет через час. Есть только этот момент. Чонгук откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза. Улыбается. Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Потому что это, единственное, что было настоящим за последние полгода. Помимо правда лишь Тэхена... И от этой мысли внутри становится теплее. Спокойнее. Как будто он уже не один. Но тепло не может длится вечно. Комната, которая минуту назад казалась живой, начинает меняться. Цвета теряют насыщенность. Синий диван становится просто тёмным, тусклым, с потёртостями на подлокотниках. Красная лампа в углу уже не пылает, просто дешёвый плафон, под которым видна трещина. Золотые отсветы на столе меркнут, стекло кажется мутным, грязным. Чонгук трёт глаза ладонями. Когда убирает руку, мир не становится чётче. Наоборот, края предметов расплываются, теряют очертания. Он моргает раз, другой., всё без толку. Парень напротив всё ещё улыбается, но улыбка выглядит по-другому. Натянутой, искусственной что ли. Губы двигаются, звук доносится, но будто сквозь воду. Голова начинает гудеть. Глухо, тяжело, отдаётся в висках пульсирующим давлением. Чонгук сглатывает, горло сухое, язык прилипает к нёбу. Облизывает губы, они тоже сухие, потрескавшиеся. Во рту появляется привкус металла. Он переводит взгляд на стол. Пакетик лежит скомканный и пустой. Чонгук смотрит на него, и внутри поднимается тошнота. Резкая, неожиданная, от которой всё тело покрывается холодным потом. Он хватается за край дивана, пальцы впиваются в ткань. — Ты в порядке? — спрашивает кто-то рядом. Чонгук не отвечает. Не может. Голос застревает где-то в горле. Кивает, просто чтобы отстали, чтобы не смотрели. Кивок выходит резким, дёрганым. Он медленно встаёт, держится за стену. Ноги дрожат, колени подгибаются, но он заставляет себя идти. Спускается по лестнице, ступенька за ступенькой. Перила холодные под ладонью, металл липкий от пота. Голова тяжелеет с каждым шагом, в висках пульсирует, перед глазами темнота набегает волнами. Первый этаж. Входная дверь. Он толкает её плечом и выходит на улицу. Ночной воздух бьёт в лицо холодом, но легче не становится. Свежий воздух смешивается с тем, что уже внутри, тошнота поднимается резче. Чонгук отходит от подъезда, делает несколько шагов к ближайшему дереву. Сгибается, упирается ладонями в колени. Рвотный спазм накатывает внезапно, выворачивает наизнанку. Горло жжёт, во рту появляется кислый привкус. Он сгибается сильнее, плечи ходят ходуном, ладони скользят по джинсам. Тошнота не останавливается. Вторая волна, третья. Желудок пустой, но тело продолжает выталкивать воздух спазмами. Он кашляет, давится, сглатывает. Во рту сухо, горло саднит. Чонгук выпрямляется медленно, держится за ствол дерева. Шершавая кора впивается в ладонь. Замирает так на несколько секунд, просто чтобы не упасть. Голова кружится, земля под ногами кажется нестабильной. Он смотрит вниз на свои кроссовки — белые, грязные, на носках тёмные пятна. Не помнит, чтобы пачкал их. Ноги дрожат сильнее. Мышцы сводит сначала в икрах, потом выше, в бёдрах. Мелкая дрожь переходит в крупную, тело бьёт, как в лихорадке. Чонгук обхватывает себя руками, пытается согреться, но пальцы ледяные, тепло не возвращается. Холод пробирается под кожу. Сначала пальцы рук, потом кисти. Чонгук смотрит на них — они белые, с синевой у ногтей. Трёт друг о друга, не чувствует трения. Только ледяная пустота поднимается выше, до запястий, до локтей. Зубы начинают стучать. Он сжимает челюсти, пытается остановить, но мышцы не слушаются, нижняя челюсть ходит ходуном, ударяется о верхнюю с глухим стуком. Прижимает ладонь ко рту, закусывает костяшку пальца. Острая боль на секунду перебивает всё остальное и возвращает в реальность. Сосредотачивается на этом ощущении, на том, как зубы впиваются в кожу, как во рту появляется вкус крови. Пот на лбу застывает холодной коркой. Чонгук проводит по лицу рукавом — куртка мокрая на плечах, ткань прилипает к коже. Задирает воротник, пытается спрятаться, но ветер пробирается под одежду, ледяными нитями скользит по спине. Он отходит от дерева. Делает шаг, второй. Шатает так, что приходится останавливаться, опираться на стену ближайшего здания. Чонгук прижимается к нему лбом. Глаза закрываются сами, а внутри сплошная темнота. Стоит так, не открывая глаз, пока дрожь не становится невыносимой. Тело требует движения, требует тепла, требует чего угодно, лишь бы прекратилось это колотящееся состояние. Чонгук открывает глаза, смотрит на пустую, тёмную улицу, с редкими фонарями. На углу стоит машина. Водитель курит, открыв окно, пар от сигареты поднимается в холодный воздух. Чонгук смотрит на этот оранжевый кончик сигареты. Пальцы нащупывают в кармане пачку, достают. Сигарета дрожит в пальцах, когда он подносит её к губам. Зажечь с первой попытки не получается, пальцы соскальзывают с колёсика зажигалки. Со второй тоже. Он сжимает зубами фильтр, сосредотачивается, нажимает сильнее. Огонь вспыхивает, освещает лицо на секунду. Чонгук затягивается глубоко, дым заполняет лёгкие. Кашель возвращается. Он резкий, сухой, такой, что раздирает горло. Выдыхает дым вместе с кашлем, дым выходит серыми клубами, смешивается с паром от дыхания. Курит жадно, быстро, обжигается. Сигарета исходит на треть за один раз. Пальцы перестают дрожать, просто замирают, онемевшие, белые. Докуривает до фильтра, кидает окурок в лужу, смотрит, как тот шипит и гаснет. В груди тяжело, дышать всё ещё трудно, но тошнота отступила, оставила после себя лишь слабость, такую тяжелую, что ноги не держат. Чонгук садится прямо на тротуар, спиной к стене, вытягивает ноги перед собой. Асфальт холодный, пробивает через джинсы. Сидит, глядя на свои кроссовки. На теперь уже грязные белые носки. На лужу, в которой отражается фонарь. Где-то далеко сигналит машина. Где-то смеются люди. А он сидит на мокром асфальте и не может пошевелиться. В кармане снова вибрирует телефон. Чонгук не достаёт его, сидит, чувствует каждую вибрацию через ткань куртки. Три, четыре, пять раз подряд. Потом тишина. Потом снова один короткий сигнал. Чонгук видит уведомление на заблокированном экране, но не может ответить, палец дрожит над стеклом телефона, буквы расплываются перед глазами в нечитаемое пятно. Мимо проходит девушка, тоже выпившая больше, чем следовало бы, держится за перила нетвёрдой рукой, спускаясь вниз. Слышит, как у сидящего на полу парня раздаётся настойчивый звонок, но тот будто специально не попадает по кнопке «принять», наклоняется без особого интереса и берет телефон в свои руки. — Алло, — говорит она в трубку равнодушным, скучающим голосом, явно не понимая толком, что происходит и зачем она это делает. — Чонгук? Кто это? Где Чонгук? Он в порядке? — голос Тэхёна на другом конце дрожит от едва скрываемой тревоги. — Ваш друг обдолбался слегонца, приезжайте, — равнодушно отвечает девушка, называя адрес дома. Кладёт телефон обратно в карман куртки Чонгука без всяких церемоний и уходит дальше вниз по лестнице, цокая каблуками, не дожидаясь никакого ответа от собеседника. Чонгук не понимает до конца, что только что произошло. Сидит, прислонившись спиной к холодной стене, пытается дышать медленно, успокаивая собственное сердце.

***

Тэхён выскакивает из дома в одной куртке, не успев толком обуться нормально, шнурки на ботинках развязаны, болтаются при каждом шаге по асфальту. На улице ловит такси быстро, на удивление быстро, машина стояла прямо у соседнего подъезда, будто специально его дожидалась. — Подождите меня там немного, я ненадолго совсем, — говорит он водителю, садясь на заднее сиденье, и голос его звучит резче, чем он сам того хотел. Водитель молча кивает, ничего не спрашивая лишнего. Тэхён смотрит неотрывно в окно всю дорогу, сжимая телефон в кулаке так сильно, что экран нагревается от тепла ладони. Набирает ещё раз, потом ещё, и каждый раз сброс происходит после третьего гудка, без единого ответа. Адрес выводит его не к подъезду, а в проулок рядом с домом, тёмный, плохо освещённый. Тэхён выходит из машины, оглядывается, не сразу замечает его, сначала взгляд цепляется за пустую улицу, за людей выходящий из дома, и только потом, у самой стены здания, замечает тёмный силуэт, сидящий на асфальте, прижавшись спиной к кирпичу. — Чонгук! Бежит к нему, не разбирая дороги, наступает прямо в лужу, чувствует, как вода заливается в развязанный ботинок, но даже не замечает этого толком. Чонгук сидит, вытянув ноги, голова свешена набок. Куртка нараспашку, на груди тёмное пятно, то ли от пота, то ли от чего-то ещё, не разобрать сразу в таком свете. Лицо бледное, почти серое, губы потрескавшиеся. Глаза приоткрыты, но смотрят мимо, никуда конкретно. Тэхён садится перед ним на корточки, хватает его за плечи, встряхивает аккуратно, но настойчиво. — Эй. Чонгук. Смотри на меня. Голова поворачивается медленно, с явным усилием, будто шея отвыкла держать вес. Зрачки расширены неестественно широко, и в свете фонаря в них пока нет понимания кто перед ним. — Тэ... — выходит хриплым шёпотом, едва слышно сквозь стук собственных зубов. — Я здесь. Слышишь меня? — Холодно, — говорит Чонгук, и зубы стучат так, что слово выходит рваным, разделённым на части. — Очень холодно. Тэхён снимает с себя куртку рывком, накидывает на чужие плечи, застёгивает молнию неловкими пальцами, потому что собственные руки тоже начинают дрожать, хотя ему самому совсем не холодно. — Вставай давай. Машина рядом стоит. — Не могу, — голос тонет в новом приступе дрожи. — Ноги не слушаются совсем. — Слушаются. Обопрись на меня. Тэхён подныривает плечом под чужую руку, обвивает второй рукой талию и тянет вверх. Чонгук поднимается рывками, ноги подгибаются на первом же шаге, и весь его вес наваливается на Тэхёна сразу, неожиданно тяжёлый для человека такого роста. — Прости, — бормочет Чонгук, спотыкаясь о собственную ногу. — Я такой идиот. — Молчи и иди. Они идут до машины медленно, и каждый шаг отдаётся в теле Чонгука крупной дрожью, которая передаётся через руки к Тэхёну. Водитель, увидев их издалека, выходит сам, открывает заднюю дверь, помогает усадить, придерживая голову от удара о косяк. В машине Чонгука трясёт сильнее, чем на улице, тепло салона, видимо, обманывает тело, заставляя его требовать ещё больше тепла, которого нет. Зубы стучат громко, на весь салон, и он обхватывает себя руками, сжимается в комок на сиденье. — Холодно, — повторяет он снова, уже почти неразборчиво. Тэхён притягивает его к себе, обнимает крепко, прижимает спиной к своей груди, накрывает обеими руками поверх куртки, пытаясь передать хоть какое-то тепло через одежду. — Сейчас приедем, согреешься. — Прости, — снова говорит Чонгук, голос срывается на середине слова. — Ты приехал из-за меня. — Конечно приехал. — Зачем ты вообще... Не заканчивает фразу, замолкает посреди дороги, голова откидывается назад, на плечо Тэхёна, и дыхание становится тяжёлым, со свистом на каждом вдохе. Дома тихо, мама на смене, придёт только под утро. Тэхён помогает ему подняться по лестнице, держа почти весь его вес на себе, ключи дрожат в свободной руке, не сразу попадает в замочную скважину. В квартире ведёт его прямо в свою комнату, укладывает на кровать, стаскивает мокрую куртку, до этого сняв свою собственную, снимает кроссовки, те самые, белые, теперь окончательно испорченные грязью. — Повернись на бок, — говорит, поворачивая его сам, подкладывая подушку под голову. — Если вырвет — не захлебнись. Чонгук послушно поворачивается, веки уже почти не держатся открытыми. Тэхён ставит на тумбочку стакан воды, упаковку аспирина, ведро рядом, на полу. Накрывает пледом и садится рядом. — Ты злишься? — шепчет Чонгук, не открывая глаз. — Нет. Спи. — Точно не злишься? — Точно. Спи давай. Постепенно дыхание становится глубже, размереннее, дрожь в плечах стихает. Через пару минут он уже крепко спит. Тэхён сидит на краю кровати ещё долго, смотрит на чужое бледное лицо, с пересохшими губами, с тёмными кругами под глазами, которые в свете ночника кажутся почти фиолетовыми. Потом идёт в ванную, мочит полотенце холодной водой, выжимает, возвращается, кладёт его на лоб спящего аккуратно, чтобы не разбудить. Только потом берёт со своей кровати подушку, плед, уходит в гостиную, ложится на старый диван. Долго не может уснуть сам, слушает через приоткрытую дверь, как дышит Чонгук в соседней комнате, и каждый раз, когда дыхание сбивается на секунду, замирает, считая мысленно секунды до следующего вдоха. Что же ты такое со мной делаешь... Засыпает только тогда, когда за окном начинает медленно сереть ранний рассвет.

***

Чонгук просыпается от яркого утреннего света, бьющего прямо в глаза через незакрытые с вечера занавески. Голова гудит тупой, давящей волной от самого затылка к вискам, во рту совершенно сухо, язык будто покрыт мелкой наждачной бумагой изнутри. Он не сразу понимает, где находится: чужие обои в мелкий узор, незнакомый белый потолок, запах стирального порошка от подушки, чистый, простой, без всякой примеси дорогого парфюма, к которому он давно привык дома. Он медленно садится на кровати, опускает голову на собственные руки. На тумбочке рядом лежат полный стакан воды и упаковка аспирина, оставленные явно специально для него. Берёт одну таблетку, проглатывает её с трудом, запивая водой, сидит так неподвижно несколько минут, пытаясь сложить вчерашний вечер по разрозненным кускам в памяти. Вечеринка. Громкая музыка. Маленький пакетик в чужой протянутой руке. Эйфория, обвалившаяся внутрь резким провалом. Холодная улица. Чей-то звонок. Тэхён, поднимающий его по ступенькам. Память возвращается полностью, целиком, кусок за куском, и вместе с ней приходит тяжесть от того, что это случается снова и снова, что он опять втянул Тэхёна во всё это, заставил приехать ночью на такси, тащить его на себе. Дверь комнаты открывается без стука. Тэхён входит тихо, видимо, боясь разбудить. Он стоит в домашних шортах, в обычной серой футболке, волосы мокрые, прилипшие ко лбу неровными прядями, явно только что вышел из душа. Он похоже не ожидал, что Чонгук уже не спит, поэтому так и замирает в дверном проёме, держа в руке полотенце. Чонгук смотрит на него и совершенно забывает, что хотел сказать секунду назад. Тэхен перед ним выглядит самым обычным парнем, каких миллион вокруг. И при этом самым необычным, притягивающим взгляд поневоле. Взгляд скользит по чужому лицу, по плечам, по футболке, на которой проступают влажные пятна от мокрых волос, по голым коленям под краем домашних шорт. Он впервые видит Тэхёна именно таким — без школьной формы, без той собранности, с которой тот держится постоянно в классе, дома у Чонгука, везде вообще. Чонгук сжимает край одеяла в кулаке, садится ровнее на кровати, поправляет джинсы, в которых уснул вчера, машинально, не отдавая себе отчёта толком, зачем он это делает прямо сейчас. Тэхён подходит к шкафу. Тянется на верхнюю полку за чистой одеждой. Футболка задирается, обнажает лишь часть поясницы, но Чонгуку хватает, чтобы почувствовать странный ком в горле и отвести взгляд к окну быстрее, чем понимает зачем, однако уже через секунду возвращает обратно. Тэхён оборачивается, протягивает ему аккуратную стопку одежды. Он не замечает ничего необычного сначала. Думает, Чонгуку просто плохо после вчерашнего, неловко, оттого и взгляд такой напряжённый. Но потом ловит направление этого взгляда. Чувствует, как тот скользит по его телу. Отводит глаза первым резким движением. Замирает, а пальцы сжимают край футболки, которую достал. — Держи вот. Штаны будут короткие тебе, но ладно уж, других нет. Их пальцы соприкасаются на секунду, когда Чонгук берёт одежду из рук. Оба замирают почти одновременно, едва заметно, на долю секунды дольше, чем положено. Тэхён первым отдёргивает руку, отступает на шаг назад. — Ванная направо по коридору, — говорит он, и голос выходит слегка севшим, будто горло некстати перехватило. Чонгук молча кивает, забирает одежду, идёт в указанную сторону. Утыкается лбом в холодную плитку стены, стоя под душем, вода стекает по затылку и спине, смывая постепенно весь запах вчерашнего вечера с кожи. Чувствует, как тело реагирует само, без всякого спроса, без всякой логики, и заставляет себя думать о чём-то совершенно другом, о расписании занятий на следующую неделю, о домашнем задании по литературе, о чём угодно отвлечённом. «Это просто обычная реакция организма, — говорит он себе мысленно. — У меня давно ни с кем ничего не было толком». Списывает всё на банальную физиологию. Но в глубине души знает прекрасно, что дело не совсем в этом. Но признавать это сейчас, после такой ночи, не готов совершенно — слишком много всего навалилось за одни сутки, слишком тонкая грань между обычной благодарностью и привязанностью.

***

За завтраком они сидят по разные стороны небольшого кухонного стола. Чонгук в одежде Тэхёна, штаны коротки на пару сантиметров, обнажая лодыжки, и запах чужого стирального порошка ему неожиданно нравится, хотя он не признаётся в этом даже самому себе. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Тэхён, разливая горячий чай по двум кружкам. — Нормально вроде. — Голова не болит уже? — Уже почти нет. Тэхён жуёт тост молча, смотрит в окно, где утреннее солнце пробивается через тонкую занавеску мутными косыми полосами. — Это повторится снова? — спрашивает он, не поднимая глаз от собственной тарелки. Чонгук молчит дольше, чем требуется для простого короткого ответа. Крутит кружку с чаем в обеих руках, смотрит на разводы заварки на внутренних стенках. — Не знаю точно, — говорит он наконец, тихо. — Не буду тебе врать, что больше точно никогда не повторится. Тэхён кивает, не выглядит при этом ни особо разочарованным, ни довольным внешне, просто принимает сказанное так же спокойно, как принимал всё остальное до этого: молча, без выставленных условий, без попытки силой заставить дать другой, более удобный ответ. После завтрака Чонгук забирает свою куртку, ещё влажную после вчерашнего дождя, мятую насквозь, пахнущую табаком и чужим домом. — Пойду уже. Водителя сейчас вызову, — говорит он, доставая телефон из кармана джинсов. — В понедельник занятие как обычно будет? — Да, — отвечает Чонгук твёрдо, без малейшего колебания в голосе. — Не опаздывай тогда. Чонгук усмехается слабо. Один один, Ким Тэхён. Обувается у самой двери, перекидывает рюкзак через плечо одним движением. У выхода останавливается на секунду и оборачивается. — Спасибо тебе, — говорит он тихо. — Не за что. — Ты... — Чонгук замолкает на полуслове, не заканчивая фразу до конца. Что именно хотел сказать дальше, остаётся неизвестным даже ему самому. Открывает дверь и выходит молча, не дожидаясь ответа от Тэхёна. Тэхён стоит в коридоре один, слушает, как затихают постепенно шаги на лестнице. Прислоняется лбом к холодному дверному косяку, медленно, будто всё это время до сих пор неосознанно сдерживал дыхание. Усталость накрывает его сразу же, тяжёлой волной, вместе с огромным облегчением. Он возвращается на кухню, убирает со стола быстро, почти механически, чтобы хоть чем-то занять руки. Моет две кружки, тарелку из-под тостов, вытирает стол влажной губкой два раза подряд, хотя крошек там почти и не было изначально. Потом идёт в свою комнату и начинает перестилать постель. Стягивает простыню одним рывком, выбивает подушку как следует, держа её за оба угла и хлопая о край кровати. Подушка отчётливо пахнет Чонгуком — табаком, чужим домашним одеколоном. Тэхён задерживает её в руках на секунду дольше, чем требуется, потом резко встряхивает и надевает обратно чистую наволочку. Заправляет кровать до самого конца, расправляет все складки тщательно, поправляет уголки одеяла. Смотрит на итоговый результат — аккуратная, совершенно безликая постель, как будто никого здесь ночью вообще не было.