Лечение не поможет

Утро понедельника вваливается в сознание Тэхёна раньше будильника, оставляя после себя липкое чувство недосказанности и тупую боль в висках. Он лежит, уставившись в потолок, и прокручивает в голове события прошедшей пятницы — как Чонгук стоял в дверях его квартиры в одежде на размер меньше, как его запах остался на подушке, как он сказал «в понедельник занятие как обычно будет?» и получил твёрдое «да». И вот это «да» теперь висело над ним грузом ответственности и смутного ожидания. Он приходит в школу раньше обычного, почти за полчаса до звонка, когда в классе только дежурные и запах влажной тряпки, которой только что протерли доску. Сердце колотится где-то в горле, когда он заходит внутрь, но парта Чонгука пуста. Тэхён выдыхает, сам не замечая, что задерживал дыхание. Кладет на край стола банановое молоко и садится на свое место, чувствуя, как пульс постепенно выравнивается. Чонгук приходит за восемь минут до звонка, когда класс уже почти полон. Тэхён слышит его шаги, не поднимая головы — эти шаги он научился узнавать среди десятка других. Краем глаза видит, как тот проходит к своей парте, как садится, как замирает, уставившись в одну точку на стене. Молоко он не замечает или делает вид, что не замечает. Взгляды не пересекаются ни разу — ни напрямую, ни в отражении оконного стекла, где оба видны размытыми силуэтами на фоне серого апрельского неба. Первый урок — литература. Учитель читает стихи, голос его монотонный, убаюкивающий, и Тэхён смотрит в тетрадь, но ручка застывает в пальцах, а строчки на доске сливаются в серую полосу. Через две парты от него Чонгук смотрит в окно, взгляд его расфокусирован, направлен сквозь стекло в пустоту за ним. На перемене Хосок толкает его локтем раз, другой, третий, и Тэхён наконец поворачивается. Хосок смотрит на него с явным беспокойством, брови сдвинуты к переносице, в голосе прорезается та самая интонация, которую Тэхён знает слишком хорошо — она означает, что Хосок уже всё заметил и не отстанет, пока не добьется правды. — Ты чего, заболел? — Нет. — Выглядишь, как будто призрака увидел и сам стал немного бледнее обычного. Я серьёзно, у тебя под глазами такие круги, будто ты всю ночь не спал. — Я всегда бледный. — Не настолько. Ты уже какой день ходишь сам не свой. Я, конечно, понимаю, что у тебя там с Чонгуком свои дела, но... Богом поднимает голову от телефона, и свет экрана падает на его лицо снизу, делая щёки серыми, как у персонажа дешёвого хоррора. Он не отрывается от экрана, но в его голосе слышится та самая едкая усмешка, которую он приберегает для особенно неловких моментов. — У него вид потерянный, как у человека, который не знает, что ему делать с тем, что он чувствует. Я такие лица только в дорамах видел, и то редко. — Я не потерялся, — отвечает Тэхён, но голос выходит неубедительным даже для собственных ушей, и он сам это слышит. Он косится в сторону украдкой, не поворачивая головы, и видит: Чонгук сидит за партой, уткнувшись в тетрадь, спина прямая, пальцы сжимают ручку, и суставы ноют от напряжения. Минхён подходит к нему, говорит что-то весёлое, явно пытаясь разрядить обстановку, и Чонгук отвечает резко, отрывисто, так что Минхён отступает на шаг и хмурится, поджимая губы. Чонгук замечает это, трёт переносицу и добавляет что-то ещё, тише, и Минхён кивает, садится обратно на своё место, но на его лице остаётся озабоченное выражение. «Они тоже видят, — думает Тэхён. — Они просто не знают, что именно видят». В столовой они сидят за разными столами, но Тэхён замечает его через два ряда. Чонгук пьёт кофе — второй стаканчик за обед, а к рису даже не притрагивается. Бутылочка бананового молока, которую Тэхён утром поставил на его парту, осталась на самом краю стола, нетронутая. Тэхён смотрит на неё и чувствует, как внутри закипает странное, глупое разочарование. Он ковыряет рис на своей тарелке, перемешивает с овощами, но в рот не берёт, хотя Хосок с Богомом, сидящие рядом, обсуждают что-то, и голоса их сливаются в фон. — Тэхён, ты вообще нас слушаешь? — Богом машет рукой перед его лицом. — А? Да, конечно. — Тогда повтори, что я сказал. — Ты сказал... что-то про игру. Богом закатывает глаза. Хосок вздыхает и кладёт руку ему на плечо, сжимает его с тяжестью, которая означает «я здесь, я рядом, и я всё вижу». — Слушай, я не знаю, что у тебя там происходит с Чонгуком, но ты сам себя изводишь, а он даже не смотрит в твою сторону. Это же бессмысленно, Тэ. Ты тратишь на него столько времени и сил, а он сидит там с кофе, и ему на тебя плевать. — Не плевать, — тихо говорит Тэхён, и сам удивляется, как твёрдо звучит его голос. — Просто всё сложнее, чем ты думаешь. — Ой, да что там может быть сложного? Вы оба смотрите друг на друга так, будто боитесь, что мир рухнет, если ваши взгляды встретятся. Это же не нормально. Это... — Хосок замолкает, подбирая слово, и на его лице появляется странное выражение, почти озарение, но он не договаривает. Тэхён опускает взгляд в тарелку, и Хосок, кажется, понимает, что сейчас не время лезть в душу, и оставляет эту тему, переключаясь на Богома и его рассказ о проваленном уровне. После уроков, когда Тэхён уже почти доходит до метро, приходит сообщение. Он чувствует вибрацию телефона в кармане, и сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее. Достаёт экран, и буквы складываются в предложение, которое он не хочет понимать. «Сегодня не приезжай. Неважно себя чувствую». Тэхён перечитывает это сообщение раз, потом два, потом три, и каждый раз ему кажется, что он видит его по-новому. Сначала это звучит как отказ, потом как мольба, потом как попытка защитить себя от того, что произошло в воскресенье. Он пишет в ответ: «Что случилось?», пальцы дрожат на клавиатуре, и он печатает быстрее, чем думает. Ответ приходит через три минуты. «Ничего, просто устал». Тэхён узнает этот тон даже через сухие буквы на экране. «Устал» означает не усталость, а нежелание смотреть ему в глаза после всего, что было. После того, как Тэхён увидел его настолько уязвимым, после того, как он впустил его в свой мир, и теперь было слишком тесно для обоих. Он пишет «хорошо, отдыхай» и кладёт телефон в карман экраном вниз, но ноги уже сами несут его в другую сторону, к станции, ведущей в Ханнам-дон. Ехать в метро в этот час почти каторга. Вагон переполнен людьми, кто-то задевает его плечом, кто-то дышит в затылок, кто-то громко разговаривает по телефону. Тэхён смотрит на своё отражение в тёмном стекле, на бледное лицо с кругами под глазами, и видит, что сам он выглядит не лучше Чонгука. Он думает о том, что делает что-то не так, что молчание между ними становится слишком громким, что в то субботнее утро он, возможно, был слишком близко, слишком много позволил себе чувствовать. И теперь Чонгук отступает, потому что не знает, что делать с этим взглядом, с этим неожиданным пониманием, что кто-то может просто быть рядом. У подъезда он пишет: «Я внизу. Выйдешь?» и ждёт, считая секунды. Время тянется, как резина, и он сбивается со счёта на тридцать седьмой секунде, начинает заново. Дверь открывается, и на пороге появляется взлохмаченный Чонгук, в серой футболке и спортивных штанах, удивлённый появлением неожиданного гостя. В его глазах усталость и что-то похожее на облегчение, как будто, на самом деле, он ждал этого. — Зачем ты приехал, — говорит он, и голос звучит глухо с растерянностью. — Я же написал, что не надо. — Ты написал, что неважно себя чувствуешь. Я волновался. — Не надо было. — Не мог иначе. Они стоят друг против друга в тишине, и апрельский ветер треплет волосы, бросает в лицо влажный воздух, пахнущий приближающимся дождём. Между ними пространство в два метра, заполненное тем, что никто не решается произнести вслух. Чонгук вздыхает, отводит взгляд на фонарь, который уже загорается жёлтым, хотя солнце ещё не зашло. — Пойдём в парк, — говорит он наконец, и в его голосе слышится такая усталость, что Тэхёну хочется шагнуть вперёд и просто обнять его, но он сдерживается, потому что знает — сейчас это будет неправильно. Они идут молча. Дорога до парка занимает минут десять, Тэхён смотрит на Чонгука, на его опущенные плечи, на пальцы, сжатые в кулаки, на то, как он закусывает губу изнутри — жест, который Тэхён научился узнавать как сигнал тревоги. Они садятся на ту самую скамейку у пруда, где провели субботу неделю назад. Темнеет, и фонари теперь зажигаются один за другим — сначала ближний, потом дальше по аллее. Свет их дробится в пруду на жёлтые полосы, которые колышутся от ветра, и утки спят, спрятав головы под крыло. Только одна из них вздрагивает время от времени, перебирая лапами во сне, Тэхён думает, что она, наверное, тоже не может уснуть спокойно, как и они. Чонгук долго молчит, но Тэхён не торопит, как всегда. Он слышит, как чужое дыхание выходит коротко, рывками, и видит, как пальцы Чонгука теребят шов на джинсах, проводя по нему снова и снова, будто это помогает собраться с мыслями. Тот зашёл домой перед прогулкой и переоделся в более теплую одежду, поэтому теперь на нем джинсы та же серая футболка, но куртка другая не та, что раньше, позже Тэхён узнает, что Чонгук выбросил её в ту же субботу. Где-то у дальнего берега всплёскивает вода, и обе утки одновременно вздрагивают, но не просыпаются. Чонгук смотрит на этот всплеск, потом отводит взгляд обратно, на собственные колени, и грудь его поднимается медленно, перед тем, как сказать что-то трудное, нужно набрать полные лёгкие воздуха. — Я не знаю, что со мной, — говорит наконец Чонгук, и голос выходит низким, сдавленным, будто слова приходится выталкивать силой. — Мне не всё равно на тебя, и это бесит. Это бесит меня самого. Тэхён замирает. Сердце пропускает удар, а потом бьёт снова, быстрее и громче, отдаваясь где-то в горле. Он смотрит на чужой профиль, подсвеченный фонарём сбоку, на острые, напряжённые скулы, и видит, как на одной из них едва заметно дёргается мышца, один раз, и тут же замирает. — Потому что я не должен, — продолжает Чонгук, и голос его становится тише, почти шёпотом. — У меня всегда были девушки. Меня всегда привлекали только девушки, всегда. А теперь... я смотрю на тебя, и внутри всё переворачивается. Я не знаю, что это. Я думал, что знаю себя. Я был уверен, что знаю, чего хочу. А теперь я просыпаюсь и думаю о тебе. Я иду в школу и ищу тебя взглядом. Я считаю минуты до наших занятий. И это ненормально. Это не я. Ты не должен был... ты не должен был появляться в том переулке. Всё было бы проще, если бы ты просто прошёл мимо. Голос его срывается, и он замолкает, сжимая колени сильнее, так что костяшки белеют под тонкой кожей. Тэхён смотрит на эти побелевшие костяшки и сам неосознанно сжимает кулак на собственном колене, повторяя чужой жест без всякого умысла. — А сейчас? — тихо спрашивает Тэхён. — Что ты чувствуешь сейчас? Молчание длится секунд десять, может пятнадцать, и за это время одна из уток меняет позу во сне, поворачивая голову на другой бок. — Сейчас я не знаю. Ты даже не нравишься мне особо, если честно. Ты зануда, который суёт нос не в своё дело. Ты слишком много смотришь, слишком много замечаешь. Ты всегда рядом, даже когда я тебя не звал. И это бесит. Тэхён фыркает с горькой усмешкой, но без обиды, и уголки его губ ползут вверх сами собой, потому что он знает — это неправда. Или не вся правда. — Спасибо, — говорит он с мягкой иронией. — Но когда тебя нет рядом, я думаю о тебе всё время, — продолжает Чонгук, и голос его становится совсем тихим, почти неслышным. — Мне тебя не хватает, и это ненормально. Совсем. Я не знаю, как это объяснить. Я не знаю, как это принять. Потому что это не я. Это какой-то другой человек, который живёт внутри меня, и я не узнаю его. Он замолкает, глядя на свои руки, которые слегка дрожат. Поворачивает их ладонями вверх, потом вниз, будто видит их впервые в жизни и не узнаёт. Тишина между ними становится плотной, осязаемой, и Тэхён чувствует, как в груди разрастается что-то тёплое и одновременно пугающее. — Ты молчишь, — говорит Чонгук, не поднимая глаз. — Думаю, что сказать. — Можешь просто сказать правду. Хуже уже не будет. Мне кажется, я уже всё для себя решил, и у меня нет шанса ошибиться. Это уже случилось, я просто не знаю, что с этим делать. Тэхён смотрит на воду ещё секунду, собираясь с духом. Он чувствует, как холодный воздух щиплет кончик носа, как пальцы в карманах куртки сжимаются в кулаки от напряжения. — Я тоже о тебе думаю, — говорит он тихо, и голос его почти не дрожит. — Я думаю о тебе каждое утро, когда покупаю молоко. Я думаю о тебе на уроках, когда ты сидишь в двух партах от меня, и я не могу оторвать от тебя взгляд. Я думаю о тебе вечером, когда я ложусь спать, и мне кажется, что я слышу твой голос. Я не знаю, что это, Чонгук. Я тоже не узнаю себя. Но я знаю одно: я не хочу, чтобы ты исчезал. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Чонгук поворачивается к нему резко, будто ждал этих слов и не верил, что они прозвучат вслух, и их лица оказываются близко — ближе, чем за столом с тетрадями, ближе, чем в машине, когда голова падала на плечо, ближе, чем в любой момент до этого. Тэхён видит чужие глаза — тёмные, с расширенными зрачками, в которых отражаются фонари, отражается он сам, отражается всё, что они не решались сказать. И видит губы — сухие, потрескавшиеся, но мягкие на вид, с тонкой линией, где кожа уже зажила после прежних трещин. Чонгук проследил за его взглядом и ответил тем же, он смотрит на его губы всего на секунду, но Тэхён замечает это и чувствует кожей, как чужой взгляд проходится по его лицу, как внутри становится горячо и тесно. Дыхание Чонгука сбивается на полувздохе, и грудь его поднимается резче обычного, а пальцы на колене разжимаются, будто готовятся к движению. Тэхён не двигается, ждёт, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в районе горла, отдаваясь пульсацией в ушах. Он видит, как Чонгук подаётся вперёд почти незаметно, всего на миллиметр, но этого достаточно, чтобы мир вокруг сузился до их дыхания, до тишины, в которой можно было бы раствориться. Но Чонгук останавливается. На мгновение замирает, глядя ему в глаза, и в этом взгляде столько страха, столько отчаяния и надежды одновременно, что Тэхён чувствует, как его собственное сердце разрывается на части. — Я не могу, — шепчет Чонгук. — Я не знаю, как...это все... Он резко отворачивается. Встаёт со скамейки так, что та скрипит, и листья, сорванные ветром, кружатся у его ног, оседая на мокрый асфальт дорожки. Стоит, спиной к Тэхёну, и плечи его дрожат, а руки сжаты в кулаки. — Пойдём, — говорит он, не глядя. Шаги звучат гулко в пустом парке, и Тэхён смотрит на спину Чонгука, на его опущенные плечи, и думает о том, что это, наверное, самое трудное признание, которое тот мог сделать и Тэхён не знает, что с этим делать. Он только знает, что не хочет, чтобы Чонгук уходил. У подъезда Чонгук останавливается, держится за ручку двери, и его пальцы чуть дрожат. — Ты приедешь завтра на занятие? — спрашивает он, не оборачиваясь, и голос его звучит глухо, почти безжизненно. — Да. — Хорошо. Он открывает дверь, и металл звенит, но Чонгук замирает на секунду, прежде чем шагнуть внутрь. — Спокойной ночи. — Спокойной. Дверь закрывается, и Тэхён остаётся под фонарём один, глядя на тёмные окна седьмого этажа. В груди тесно, там распирает что-то горячее, не помещающееся в рамки грудной клетки, он разворачивается, идёт к метро пешком, хотя мог бы вызвать такси. Ему нужно время, чтобы переварить сказанное, чтобы понять, что будет дальше. На следующий день, во вторник, Тэхён приходит на занятие с чувствуя внутри, что он будто нарушает какое-то правило. Чонгук уже сидит за столом, учебники разложены в идеальном порядке, чего раньше за ним не водилось никогда. Он выглядит лучше, чем в понедельник — круги под глазами чуть светлее, пальцы почти не дрожат, но в его взгляде появилась какая-то новая настороженность, как у зверя, который не знает, друг перед ним или враг. — Извини, задержался, — говорит Тэхён, стаскивая рюкзак с плеча. — Ничего, — отвечает Чонгук, не поднимая глаз от тетради. Он постукивает ручкой по обложке. Они открывают учебник на параграфе про логарифмы, и Чонгук решает примеры старательно, слишком старательно, проверяя каждый шаг по два раза, хотя обычно решал быстрее и с ошибками. Тэхён проверяет, тычет пальцем в строку, поправляет знак, но руки держатся на безопасном расстоянии от чужих рук, и оба следят за этим расстоянием внимательнее, чем за самой математикой. — Здесь должен быть минус, — говорит Тэхён, наклоняясь к тетради. Чонгук тоже наклоняется в этот момент, и их плечи почти соприкасаются, а потом резко расходятся, так как оба одновременно отстраняются, как будто сговорились заранее. Тэхён чувствует, как его сердце пропускает удар, и видит, как Чонгук закусывает губу, краснея. — Вижу, — бормочет Чонгук, исправляя цифру. Молчание после этого длится минут пять, и Тэхён слышит только скрип ручки по бумаге и тиканье настенных часов в коридоре за дверью. Чонгук решает оставшиеся примеры в одиночку, не спрашивая помощи, Тэхён лишь сидит рядом, листая учебник без всякой цели, лишь бы занять руки чем-то. — Закончил, — говорит наконец Чонгук, откладывая ручку на стол ровно посередине тетради. — Молодец. — Спасибо, — он смотрит на часы на стене, потом на свой телефон, хотя время на обоих одинаковое. — Время ещё есть. — Да, — соглашается Тэхён, и в этом коротком слове умещается всё, что оба не решаются произнести. Они сидят так до конца занятия, перебирая темы для разговора и бросая их через пару фраз — про погоду, про учителей, про новый фильм, который ни один из них не смотрел. Каждая тема гаснет быстрее предыдущей, потому что мысли заняты совсем другим. Когда Тэхён уходит, Чонгук провожает его до двери молча, и на пороге оба на секунду замирают, не зная, как попрощаться иначе, чем обычным «до завтра». В среду разговор завязывается легче с самого начала, потому что Чонгук рассказывает про учителя физики, который перепутал формулу на доске и весь урок объяснял с ошибкой, пока кто-то из отличников не поднял руку. — Видел бы ты его лицо, — Чонгук фыркает, листая учебник. — Покраснел весь, будто его поймали на списывании. У него даже уши стали красными, как у меня, когда я вру. — Жалко его немного. — А мне не жалко. Зато весь класс посмеялся хоть раз за неделю. Мы все так напряжены перед экзаменами, что смех это единственное, что помогает. Они решают примеры быстрее, чем накануне, обмениваясь короткими шутками, и на полчаса забывают про напряжение, которое держало обоих со вторника. Но к концу занятия снова наступает пауза, и оба смотрят в разные стороны: Чонгук в окно, Тэхён в раскрытую тетрадь, будто боятся ненароком сказать лишнее слово, которое перевернёт всё обратно. — Ну, — говорит Чонгук, закрывая учебник. — Ну, — повторяет Тэхён, поднимаясь со стула. Чонгук провожает его до двери и долго возится с замком, хотя замок открывается легко, с первой попытки. Тэхён ждёт рядом, разглядывая узор на коврике у входа, который видел уже десять раз и мог бы нарисовать по памяти. Он слышит, как Чонгук дышит — неровно, чуть быстрее обычного, чувствует, как тот колеблется, хочет что-то сказать, но не решается. — До пятницы, — говорит наконец Чонгук, открыв дверь. — До пятницы. В пятницу занятие проходит как всегда, напряжение потихоньку спадает, и когда всё почти заканчивается, а Тэхён уже застёгивает рюкзак, собирая учебники в стопку, Чонгук вдруг говорит в спину, не сразу решаясь, голос у него звучит чуть выше обычного, будто он заранее отрепетировал фразу, а сейчас она выходит не так гладко, как планировалось: — Слушай. Тэхён останавливается, не успев застегнуть молнию до конца, и оборачивается. — Что? — Ты свободен в субботу? Вопрос выходит неловко, и Тэхён видит, как Чонгук сидит на кровати, обхватив руками колено, и смотрит куда-то в сторону окна, не на него напрямую. Пальцы его теребят край рукава свитера. — Свободен, — говорит Тэхён, и сердце почему-то стучит быстрее обычного, отдаваясь где-то в кончиках пальцев. — Хочу кофе выпить. С тобой. — Не дома? — Не дома, — Чонгук пожимает плечом, как будто это незначительная деталь, хотя руки его при этом сжимают край одеяла так, что костяшки чуть бледнеют. — Надоело сидеть в четырёх стенах постоянно. И ещё... в парке в тот раз... я был не прав. Я должен был... — Можно, — перебивает Тэхён, не давая ему закончить, потому что знает, что Чонгук сейчас начнёт извиняться, а этого не нужно. — Я приду. — Тогда напишу адрес. — Хорошо. Чонгук кивает, и его взгляд на секунду цепляется за лицо Тэхёна, потом снова уходит в сторону, к окну, за которым уже темнеет апрельский вечер. Тэхён видит, как на его лице проступает что-то похожее на облегчение, как плечи чуть опускаются, будто он сбросил тяжёлый груз. — Что-то ещё? — спрашивает Тэхён, заметив, что Чонгук не торопится отпускать тему. — Нет, — он мотает головой, слишком резко для простого ответа. — Просто думал, вдруг у тебя другие планы. — Других планов не было. — Хорошо, — повторяет Чонгук, и на этом слове голос его выравнивается, становится прежним, без той дрожи, что слышалась секунду назад. Тэхён закидывает рюкзак на плечо, и оба идут к двери. В этом коротком разговоре нет ни одного слова про вторник в парке, но оба слышат это невысказанное между строк, проступающее через каждую паузу. Пятница заканчивается легче, чем три предыдущих дня вместе взятых, и у самой двери Чонгук добавляет, уже почти весело: — Не опаздывай в субботу. У меня на тебя большие планы, и они начинаются с кофе. — Когда я опаздывал хоть раз. — Было пару случаев. — Один раз. — Достаточно для статистики. И для того, чтобы я запомнил навсегда. Они смеются недолго, но искренне, и Тэхён уходит домой с этим смехом в ушах, который заглушает все тревоги последних дней, по крайней мере на время дороги до метро. В субботу Чонгук пишет сам: «Идём пить кофе?» Тэхён смотрит на экран, и губы сами расползаются в широкой, глупой улыбке, неконтролируемой совсем. Он не ждал этого сообщения, хотя именно вчера договорились, и пальцы дрожат, когда он набирает ответ. «Идём». «Через час у входа в торговый центр». «Я буду». Он одевается дольше обычного, перебирая рубашки, которых у него от силы три, и в итоге останавливается на той же серой, что носил неделю назад, потому что остальные кажутся слишком парадными для простого похода за кофе. Перед выходом смотрит в зеркало, поправляет воротник, потом снова взлохмачивает волосы, потому что причёска кажется слишком аккуратной, будто специально готовился. Метро в субботу едет медленнее обычного, и каждая остановка тянется, кажется длиннее минуты, хотя по расписанию интервалы те же. Тэхён смотрит на часы на телефоне три раза подряд, хотя прошло всего пять минут с момента, как он сел в вагон. Они встречаются в кофейне на втором этаже торгового центра, той самой, где Тэхён месяц назад нашёл его за пустой чашкой, с пустыми глазами и дрожащими пальцами. Чонгук уже сидит за тем же угловым столиком, что и в прошлый раз, будто специально выбрал именно это место, и при виде Тэхёна привстаёт на секунду, потом садится обратно, не зная, нужно ли вставать совсем. — Привет, — говорит он, и голос у него звучит чуть выше обычного, нервно. — Привет. Тэхён садится напротив, кладёт куртку на спинку стула, и оба молчат секунд десять, разглядывая меню, которое уже выучили наизусть за прошлую встречу. Чонгук смотрит на него поверх меню, и в его взгляде Тэхён замечает что-то новое, не ту настороженность, не ту усталость, а что-то другое, более спокойное, почти мягкое. — Тебе как обычно? — спрашивает официантка, подходя к столу. — Да, — отвечают оба одновременно, и потом переглядываются, и неловкость в воздухе чуть рассеивается от этой случайной синхронности. Они сидят вдвоём у окна, пьют американо, разговор идёт о пустяках — о школе, о новой кофейне, о том, как странно, что апрель всё ещё холодный, но в этих пустяках прячется важное, не выраженное словами. Чонгук рассказывает про новый фильм, который смотрел один дома прошлым вечером, и Тэхён слушает его голос, который становится увереннее с каждым словом, смотрит на его руки, которые почти не дрожат, и думает о том, что всё меняется. — Скучный фильм оказался, — говорит Чонгук, крутя ложку в пальцах. — Думал, будет про космос интересное что-то, а там просто два часа разговоров в кабине корабля. — Так и не долетели никуда? — Долетели в самом конце, минут на пять всего. Остальное — разговоры про чувства. — Иронично. Чонгук фыркает, ловит взгляд Тэхёна, и оба на секунду улыбаются одновременно, прежде чем снова отвести глаза в разные стороны. Выглядит он лучше: круги под глазами всё ещё есть, синеватые, но уже не такие глубокие, и пальцы почти не дрожат, только при поднесении стакана ко рту заметна лёгкая неровность. — Ты боишься? — спрашивает он вдруг, не поворачивая головы, глядя в окно на серое небо с проблесками тёплого света. — Чего? — Этого. Тэхён не переспрашивает, понимает сразу: «этого» — их двоих в кофейне субботним днём, говорящих ни о чём и обо всём одновременно. «Этого» — вечера в парке, когда взгляд скользнул по губам и не довёл дело до конца. — Боюсь, — говорит он честно, хотя голос держится ровно. — А ты? Чонгук молчит долго, водит пальцем по краю чашки, оставляя на стекле еле заметный след от влажной кожи, потом поворачивается. Тэхён видит его глаза — тёмные, с расширенными зрачками, без привычной усталой пустоты. В них только взгляд, который больше не пытается спрятаться, и тихое принятие того, что происходит между ними. — Тоже. Но я хочу перестать бояться. Я хочу попробовать. Даже если это неправильно. Даже если я не знаю, что будет дальше. Я просто хочу быть рядом с тобой и не думать о том, что это значит. Ты мне позволишь? Тэхён смотрит на него и вдруг понимает: он уже не боится. Только сейчас, в эту секунду, это становится очевидным. — Да, — говорит он, и голос его звучит ровно, без дрожи. — Позволю. Я давно уже здесь, Чонгук и никуда не уйду. Даже если мы не знаем, что будет дальше, я хочу быть рядом. Всё остальное придумаем по пути. Чонгук смотрит на него, и на его губах появляется тёплая, чуть робкая улыбка. — Спасибо, — говорит он тихо. Голос его чуть хриплый, но ровный. — Я думал, ты скажешь, что я всё усложняю. Что мне нужно просто... перестать думать. Он замолкает, отводит взгляд на чашку, потом снова поднимает его на Тэхёна. — Хорошо, — говорит он чуть громче. — Тогда пойдем вместе по этому пути. Тэхён улыбается — и в этой улыбке всё, в чём Чонгук так долго нуждался. Они сидят так ещё минут двадцать, пока чашки не пустеют до дна, и официантка не подходит спросить, не нужно ли чего-то ещё. Чонгук качает головой, доставая кошелёк раньше, чем Тэхён успевает потянуться за своим. — Я плачу, — говорит он твёрдо. — Я могу сам. — Я позвал — я плачу. Так положено. Это моё правило, и оно действует сегодня. — Кем положено? — Мной. Прямо сейчас придумал правило и оно железное, не спорь. Тэхён сдаётся, не споря дальше, и они выходят из кофейни, спускаются по эскалатору, минуя витрины с весенними распродажами. Субботний центр шумит снаружи — люди, машины, музыка из открытых дверей магазинов, голоса, смех прохожих. Они идут рядом, плечи почти соприкасаются, и это «почти» весит больше, чем любое прямое признание. — Куда теперь? — спрашивает Тэхён, оглядываясь на толпу. — Никуда конкретно. Просто пройдёмся. Они идут вдоль витрин, не заходя ни в один магазин, Чонгук комментирует вещи в стекле — то куртку с нелепо большими карманами, то ботинки на платформе, в которых, по его мнению, ходить невозможно физически. Тэхён слушает его голос, смотрит на его профиль, на то, как он легко улыбается, почти счастливо и думает о том, что это, наверное, самый лучший день за последние несколько месяцев. — Кто это вообще носит, — говорит Чонгук, кивая на манекен. — Может, удобно. — Может, ты просто оправдываешь чужой плохой вкус. — Может. Выйдя из торгового центра, они проходят мимо лотка с уличной едой, и запах жареного теста цепляет обоих одновременно, так что Чонгук останавливается первым. — Хочешь хотток? — спрашивает он, кивая на лоток. — Давай. Покупают один на двоих, и Чонгук разламывает его пополам неаккуратно, так что начинка из коричневого сахара вытекает на пальцы. Он морщится, но облизывает большой палец прямо на ходу, не стесняясь. Тэхён смотрит на его язык, скользящий по коже, и чувствует, как его сердце пропускает удар, как внутри становится горячо. — Горячий, — бормочет Чонгук с набитым ртом. — Сам виноват, что разломал сразу. Я же говорил, что он горячий. — Я не умею ждать. Ты же знаешь. Они доедают на ходу, и Тэхён вытирает руки салфеткой, которую Чонгук протягивает молча, достав из кармана куртки. Вдруг Чонгук останавливается посреди дороги к метро, и Тэхён делает шаг вперёд, тоже останавливается, оборачивается к нему, заметив, как лицо у того меняется, теряет лёгкость разговора о ботинках и хоттоке. — Можно я тебя обниму? Голос тихий, неуверенный, совсем не похожий на того Чонгука, которого Тэхён знал раньше, потому что этот Чонгук спрашивает разрешения, а не берёт сам. Тэхён кивает медленно, и внутри что-то отпускает, как затянутый узел. Чонгук делает шаг вперёд, кладёт руки на плечи, его пальцы дрожат, и Тэхён чувствует эту дрожь через ткань куртки, притягивает к себе, обнимает крепко, утыкается лицом в изгиб шеи, и дыхание его горячее, щекочет кожу. Тэхён замирает на секунду, а потом обнимает в ответ, чувствуя чужое тепло. — Тэхён, — шепчет Чонгук куда-то ему в плечо, и голос глухой, приглушённый тканью куртки. — Я не знаю, что это вообще. — Я тоже. — Но я хочу, чтобы это продолжалось. Я хочу, чтобы ты был рядом. Пожалуйста. — Я буду рядом. Я никуда не уйду. Они стоят так посреди улицы, и прохожие обходят их по дуге, кто-то косится, кто-то не замечает вовсе, кто-то улыбается краем рта. Тэхён закрывает глаза, чувствуя, как быстро бьётся чужое сердце, почти в одном ритме с его собственным. — Тэхён, — шепчет Чонгук снова. — Можно я поцелую тебя? Тэхён открывает глаза, отстраняется чуть-чуть, чтобы видеть его лицо. Чонгук смотрит на него сначала в глаза, долго, потом на губы, потом снова в глаза, и в этом взгляде нет страха, только желание и надежда. Тэхён в ответ лишь слабо кивает. Да. Его ответ да. Чонгук делает шаг вперёд, кладёт ладонь на затылок, притягивает мягко, но уверенно, и целует. Тэхён замирает, и в первый момент не понимает, что происходит. Есть только ощущение чужих губ на своих, тёплых, сухих, и привкус кофе с корицей, и сердце пропускает удар, а дыхание сбивается. Он не знает, куда деть руки и нужно ли отвечать вообще. Чонгук чуть наклоняет голову, углубляя поцелуй медленно, не торопясь, давая привыкнуть, и пальцы на затылке сжимаются сильнее. Тэхён закрывает глаза, отвечая неумело, робко, едва двигая губами. Руки сами поднимаются, ложатся на чужие плечи, на шею, путаются в волосах, мягких, пахнущих шампунем. Это длится несколько секунд, может десять, может дольше, и Тэхён не считает, просто чувствует тепло, чужое дыхание на щеке, стук сердца где-то в горле и в кончиках пальцев. Потом Чонгук отстраняется, выдыхает медленно: — Вот чёрт. Тэхён открывает глаза, и мир слегка плывёт, фонари расплываются, вывеска метро дрожит перед глазами, а щёки и губы горят, и всё горит изнутри. — Ага, — говорит он, и голос выходит сиплым, севшим. Чонгук смотрит на него и улыбается, так искренне, без всякого притворства в лице, тёплой улыбкой. Его уши ярко-розовые, и он пытается спрятать их, отводя взгляд, но Тэхён видит всё. — В понедельник занятие? — Да. — Будешь меня учить? — Постараюсь. Только ты не отвлекайся на меня. — Тогда до понедельника. — До понедельника. Чонгук кивает резко, разворачивается, идёт к подъехавшему такси, не оглядываясь. Тэхён остаётся у входа в метро, прислоняется к колонне, закрывает глаза, и губы всё ещё чувствуют чужое прикосновение, а сердце колотится будто сейчас выпрыгнет и убежит вслед за уехавшей машиной. «Я поцеловал его. Нет — это он меня поцеловал. Я ответил. Я хотел этого.». Открывает глаза, смотрит на редких прохожих, на вход в метро, откуда доносится гулкий шум поездов, и улыбается глупо, беспомощно, в пустоту улицы. Внутри всё дрожит, но эта дрожь лёгкая, тёплая, как свет, как весеннее солнце, которое наконец-то пробилось сквозь тучи. Домой идти не хочется, и он стоит у колонны, глядя на огни вечернего города, зажигающиеся один за другим, и думает, что мир наконец-то повернулся в нужную сторону. Чонгук поцеловал его и это было так правильно. Всё это было правильно. Спускается в метро, садится в почти пустой вагон, прижимается лбом к холодному стеклу, смотрит, как мелькают огни в туннеле — станция за станцией. На губах улыбка, в груди тепло, а в голове ни одной связной мысли. Дома он не включает свет, проходит в комнату, ложится на кровать, смотрит в потолок. За окном снова начинается дождь, капли барабанят по карнизу, стекают по стеклу, собираются в лужи на асфальте внизу. Тэхён слушает их и думает, что весна наконец-то наступила, не за окном, нет, это его собственная весна. Закрывает глаза, прикасается пальцами к губам, где всё ещё чувствуется чужое тепло, и улыбается в темноте. «Кажется, я влюбился окончательно. Бесповоротно. И я не хочу, чтобы это заканчивалось». Засыпает с этой мыслью, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и светлое, как первые ростки, пробивающиеся сквозь асфальт после долгой зимы.