Лечение не поможет

Утро понедельника начинается с того, что Тэхён просыпается за десять минут до будильника. Обычно он досыпает до последней секунды, переставляет будильник на пять минут, потом ещё на пять, пока мама не начинает стучать в дверь. Но сегодня он открывает глаза сам, без звонка, без чужого голоса, и первая мысль, которая приходит в голову, — Чонгук. Он лежит, глядя в потолок и чувствует, как уголки губ ползут вверх. Пытается сдержать улыбку, сжимает губы, прикусывает нижнюю, но мышцы лица не слушаются. Улыбка просачивается сквозь кожу, как свет сквозь неплотно закрытую штору, и Тэхён сдаётся, позволяет себе улыбнуться — широко, глупо, до боли в скулах. Потом прижимает ладонь ко рту, будто кто-то может увидеть его улыбку через закрытую дверь, и смеётся тихо, беззвучно, в собственную ладонь. В ванной он смотрит на своё отражение: волосы торчат в разные стороны, на правой щеке след от подушки — красная полоса, которая медленно бледнеет, под глазами синяки от недосыпа, на подбородке прыщик, который выскочил за ночь. Но он улыбается своему отражению, и отражение улыбается ему в ответ. На мгновение ему кажется, что он выглядит почти красивым и так. Он трогает пальцами уголки губ, проводит по линии рта, и улыбка становится шире. Чистит зубы, паста во рту кажется сладкой, хотя он взял обычную мятную. Умывается ледяной водой, и кожа на щеках розовеет, он трёт их ладонями, и кровь приливает к лицу. Смотрит на себя в зеркало ещё раз уже серьёзно, пытаясь сделать лицо спокойным, но через секунду снова улыбается. Одевается медленно: белая рубашка, чёрные брюки, школьный пиджак. Перебирает пальцами воротник, поправляет его несколько раз, хотя он и так лежит ровно. Застёгивает пуговицы сверху вниз, потом расстёгивает верхнюю, потому что так кажется лучше. Снова застёгивает. Каждое движение даётся легко, будто тело само знает, что делать, без участия мозга. Он думает о том, как Чонгук смотрел на него в субботу, так прямо и открыто, не отводя глаз, и от этой мысли внутри становится горячо. Выходит из дома и апрельский воздух бьёт в лицо. Свежий, влажный, с запахом земли и первых почек, которые набухают на деревьях. Небо чистое, голубое, без облаков, и солнце уже поднялось над крышами, золотит верхушки домов, делает тени на асфальте чёткими. Тэхён смотрит на эти тени, на то, как они удлиняются и укорачиваются и от них это не зависит, и думает о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он шёл по этой же улице с тяжёлой головой и пустым взглядом, не замечая ни солнца, ни почек на деревьях. А теперь он чувствует каждую мелочь вокруг: тепло на коже, запах земли, редкий ветер, который шевелит волосы. Всё изменилось. Всё — из-за одного человека. Продавщица в магазине у дома смотрит на него с подозрением. Она уже знает его в лицо — он заходит сюда каждое утро уже несколько недель, и всегда берёт одно и то же. Но сегодня она смотрит дольше обычного, наклоняет голову, рассматривает его лицо, как будто видит впервые. — Ты чего такой счастливый? — спрашивает она. — С утра пораньше. Жар поднимается от шеи к лицу. Он опускает взгляд, смотрит на руки, на бутылочку в пальцах, на пластиковую карту, которую протягивает, чтобы расплатиться. Кончики ушей горят, он знает это, ощущает, как они горят. — Просто настроение хорошее, — говорит он, и голос его звучит выше обычного. — С виду, как будто влюбился, — говорит продавщица, и в её голосе слышится улыбка. — Так и сияешь весь. Тэхён не отвечает. Протягивает деньги, забирает чек, выходит из магазина. На улице он останавливается на секунду, поднимает лицо к солнцу, и чувствует, как лучи греют кожу, проникают сквозь закрытые веки. В груди легко. До головокружения легко. Он думает о том, что, наверное, она права. Наверное, он и правда сияет, как тот самый фонарь в переулке, который когда-то моргал, сбиваясь с ритма. Только теперь этот свет внутри него и он не гаснет. В классе он появляется за двадцать минут до звонка. Тишина вокруг, видно лишь только дежурных у доски, которые лениво водят тряпкой по зелёному покрытию. Тэхён подходит к своей парте, вешает рюкзак на спинку стула и садится. Открывает чистую тетрадь, с нетронутыми страницами, на которой ещё нет ни одной пометки с прошлой недели. Рука сама тянется к ручке. Тэхён не думает, не контролирует. Просто смотрит, как кончик ручки выводит буквы на белой бумаге. Три буквы. «Чон». Он смотрит на написанное, и в груди становится тепло, как от глотка горячего чая в холодный день. Пишет дальше: «Чонгук». Полное имя. Шесть букв. Красивое, ровное, с лёгким наклоном вправо. Он смотрит на это имя и улыбается. Зачёркивает быстро, яростно, будто боясь, что кто-то заметит, но потом пишет снова. Снова зачёркивает. На полях вырастает целый лес из зачёркнутых имён, и Тэхён смотрит на них и думает, что это глупо. Это по-детски. Это так по-идиотски, что он рад, что Хосок ещё не пришёл, что никто не видит этого дурацкого леса на его тетрадном листе. Он снова пишет — уже без зачёркивания, просто выводит имя аккуратными, ровными буквами. А рядом сердечко. Маленькое, кривое, с неровными краями, как будто рука дрожала, когда рисовала его. Тэхён смотрит на это сердечко, и щёки его начинают гореть, жар поднимается от шеи к лицу, от лица к кончикам ушей. Он проводит пальцем по нарисованному сердечку, чувствуя неровности чернил на бумаге, и думает о том, что никогда раньше не рисовал сердец в тетради. Ни для кого. Никогда. А сейчас — вот оно, кривое, нелепое, но настоящее. — Ты чего такой красный? — раздаётся голос над ухом. Тэхён подпрыгивает на стуле, резко закрывает тетрадь и поворачивается. Хосок стоит над ним: рюкзак на одном плече, наушники на шее, чёлка падает на глаза. Он смотрит на Тэхёна с неподдельным любопытством. — Ничего, — говорит Тэхён, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ничего? У тебя лицо красное, как помидор. Ты что, порнуху смотрел на телефоне? — Нет! — Тогда что ты там писал? — Ничего. — Врёшь. Хосок дёргает тетрадь, пытаясь вытащить её из-под локтя Тэхёна. Тэхён прижимает её к груди, резко, почти испуганно. Хосок замирает, глядя на него с удивлением, и в его взгляде вопрос, который он не решается задать вслух. Его брови ползут вверх, и на лице появляется странное выражение — смесь любопытства и беспокойства. — Ладно, — говорит он, отступая на шаг. — Твоё дело. Но ты странный сегодня. Ещё более странный, чем обычно. — Я всегда странный. — Не настолько же. Хосок отворачивается, садится за свою парту. Тэхён видит, как он косится на него, как пальцы Хосока зависают над телефоном, не решаясь написать сообщение. Через минуту он всё же пишет, Тэхён чувствует вибрацию в кармане, но не достаёт телефон. Не хочет знать, что там написано. Пока не хочет. Через десять минут класс наполняется, сначала по одному, потом группами, потом становится очень шумно. Голоса накладываются друг на друга, стулья скрипят, кто-то смеётся, кто-то спорит. Тэхён сидит, глядя в закрытую тетрадь, и ждёт. Пальцы его, лежащие на обложке, чуть подрагивают. Чонгук заходит за пять минут до звонка. Тэхён слышит его шаги ещё до того, как видит его. Поднимает глаза и встречается с ним взглядом. Чонгук идёт к своей парте. Его походка сегодня лёгкая, без той тяжести, которая была в прошлом месяце. Плечи расправлены, руки в карманах брюк, а на губах — улыбка. Не механическая, не для других — настоящая. Только для него. Их взгляды встречаются. Тэхён видит, как улыбка Чонгука становится чуть шире, как его глаза теплеют, как он замедляет шаг на мгновение, будто хочет подойти, но сдерживается. Чонгук садится за парту, открывает учебник. Тэхён видит, что он не читает, а просто сидит и смотрит в одну точку на доске, и на его губах всё ещё та самая улыбка. На уроке математики Тэхён смотрит в окно. Небо голубое, редкие облака плывут медленно, и солнечный свет заливает класс, ложится на парты, на спины одноклассников, на волосы Чонгука, которые кажутся золотистыми в этом свете. Учитель что-то говорит про логарифмы, про свойства степеней, но Тэхён не слышит. Он смотрит на Чонгука, на его профиль, на его пальцы, которые сжимают ручку, на его губы, которые чуть шевелятся, когда он что-то записывает в тетрадь. Телефон в кармане вибрирует. Тэхён достаёт его, прячет под партой, смотрит на экран. Сообщение от Чонгука: «Мне нравится, как ты краснеешь». Тэхён чувствует, как жар приливает к лицу. Он смотрит на экран, и широкая, глупая, неконтролируемая улыбка сама расползается по лицу. Пальцы дрожат, когда он набирает ответ: «Мне нравится, как ты улыбаешься». Краем глаза он видит, как Чонгук читает сообщение, как его плечи чуть вздрагивают, не то от смеха, не то от чего-то другого. Он не отвечает. Просто смотрит в окно, и улыбка на его губах становится чуть шире. На перемене Хосок берёт Тэхёна за локоть и отводит в сторону к окну в конце коридора, подальше от шума. Тэхён не сопротивляется, просто идёт за ним, чувствуя, как пальцы друга сжимаются на его рукаве. Хосок останавливается, поворачивается к нему, смотрит прямо в глаза. — Что у вас с ним? — спрашивает он. — С Чонгуком? Тэхён молчит. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрит на Хосока, на его обеспокоенное лицо, на сдвинутые брови. Он видит, как Хосок смотрит на него не осуждающе, а скорее с тревогой. — Тэхён, — говорит Хосок, и голос его становится тише, мягче, — я же вижу. Я не слепой. Вы смотрите друг на друга так, как будто вы одни в этом мире. Ты краснеешь, когда он входит. Он улыбается, когда ты проходишь мимо. Это же очевидно. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Тэхён смотрит в пол, на линолеум под ногами. Пальцы его сжимаются в кулаки, разжимаются, снова сжимаются. Он думает о том, что Хосок прав — это очевидно. Очевидно для всех, кто смотрит. Но он не может сделать это менее очевидным. Не хочет. — Я знаю, что делаю, — говорит он наконец. — И я не жалею. Хосок тяжело вздыхает. Смотрит на него долгую секунду, потом опускает голову и качает её из стороны в сторону. — Боже, Тэхён. Ты же знаешь, что это не просто. Ты знаешь, что это сложно. — Я знаю. — И ты всё равно хочешь связаться с ним? — И я всё равно хочу. Хосок смотрит на него долго, внимательно, как будто ищет в его глазах что-то, что поможет ему понять. Потом снова вздыхает и кладёт руку ему на плечо, сжимает его крепко, почти больно, и в этом жесте столько тепла, что у Тэхёна на мгновение сжимается горло. Пальцы Хосока впиваются в ткань его пиджака, он слышит его тяжёлое дыхание, и понимает, что это не осуждение — это принятие. Простое, тяжёлое, но принятие. — Ладно, — говорит Хосок. — Ладно. Тогда я с тобой. Чтобы ты знал. Если что я рядом. Как бы странно это ни было. Тэхён смотрит на него и эти слова становятся самыми важными, наверное, за всю их дружбу. Он кивает и улыбается, и Хосок улыбается в ответ, хотя в его улыбке всё ещё есть тень беспокойства, тень вопроса, на который у него нет ответа. В столовой Богом садится напротив Тэхёна, кладёт поднос на стол, и его взгляд останавливается на лице Тэхёна. Он смотрит на него долго, изучающе, как будто видит впервые. — У тебя лицо какое-то другое, — говорит он. — Какое? — Не знаю. Спокойное, что ли. Тэхён не отвечает. Просто улыбается и смотрит на Чонгука через два ряда. Чонгук сидит за своим столом с Минхёном и Чонхо. На его тарелке тоже еда, но он к ней почти не прикасается. Пьёт кофе, третий стаканчик за день, и Тэхён видит, как его пальцы чуть дрожат, когда он подносит стакан к губам, но он улыбается. Слушает, что говорят друзья, кивает, иногда отвечает, и в его голосе нет той пустоты, которая была раньше. Богом прослеживает его взгляд, переводит глаза на Чонгука, потом снова на Тэхёна. Его брови медленно ползут вверх. — Ого, — говорит он тихо. — Оно опять началось. — Что? — спрашивает Хосок, который только что сел за стол. Богом не отвечает. Просто смотрит на Тэхёна и хитро улыбается. — Ничего, — говорит он. — Просто он опять за своё. После уроков Тэхён подходит к своему шкафчику. Открывает его и внутри находит записку. Это маленький, сложенный вчетверо листок, без подписи, без приветствия. Он разворачивает его и видит корявый рисунок: банановое молоко и сердечко. Кривое, неровное, явно нарисованное второпях, на обратной стороне старой тетрадной страницы, с оторванным краем. Тэхён прижимает записку к груди. Пальцы смыкаются на бумаге, и он чувствует её шероховатость, её тепло, которое передаётся от его рук. Проходящая мимо старшеклассница косится на него, замедляет шаг, потом ускоряется, не понимая, что здесь смешного. А Тэхён не может объяснить. Не может сказать, что эта кривая бутылочка и это неровное сердечко значат для него больше, чем любая идеально выведенная открытка. Он аккуратно складывает записку обратно по старым сгибам, и кладёт во внутренний карман пиджака, рядом с сердцем. Чувствует, как бумага греется от его тепла, и улыбается так, что болят скулы. Занятие в понедельник пришлось отменить из-за гостей в доме Чонгука, поэтому уже во вторник он сидит в метро и спешит на занятие. Хотя оба знают, что слово "занятие" это лишь предлог, он едет туда к нему. В метро народу мало уже вечер, час пик прошёл. Вагон почти пустой, только несколько пассажиров: женщина с сумкой, парень в наушниках, старик с газетой. Тэхён сидит у окна, прислоняется лбом к холодному стеклу, смотрит, как за окном мелькают огни. Он думает о том, как изменилась эта дорога. Раньше он ехал к Чонгуку с тревогой, боялся, что тот не откроет, что тот снова сорвался, что его опять придётся собирать по кускам. А теперь он едет с предвкушением, с лёгким волнением, которое не имеет ничего общего со страхом. Он думает о том, как Чонгук будет ждать его у двери, как улыбнётся, как скажет «привет» и в этом простом слове будет столько тепла, сколько раньше не было во всех разговорах вместе взятых. Чонгук открывает дверь. Он стоит перед ним такой домашний, взлохмаченный, в растянутой футболке и шортах. Тэхён видит, как его глаза теплеют, когда он смотрит на него, как на губах появляется улыбка. — Пришёл, — говорит Чонгук. — Конечно пришёл. Тэхён проходит внутрь, снимает куртку, вешает на крючок у входа. Движения привычные, почти домашние. Он думает о том, как странно это чувствовать, будто он здесь не в гостях, будто это его второй дом. Пахнет здесь по-другому, чем у него, дорогим деревом, лёгким цветочным ароматом от духов матери Чонгука, кофе, который варили утром. Все эти запахи сливаются в один — тот, которым теперь пахнет Чонгук. — Сегодня она уезжает на два дня, — говорит Чонгук, проходя на кухню. — Так что мы одни. В его голосе можно услышать что-то новое. Не страх, не неуверенность, а скорее детская радость, как будто он ждал этого момента. Тэхён идёт за ним. На кухне светло, солнце уже садится за окном, заливая комнату оранжевым светом. Чонгук открывает холодильник, достаёт яйца, рис, овощи. — Давай готовить сами, — говорит он. — Ты умеешь готовить? — спрашивает Тэхён, и в его голосе слышится лёгкая усмешка. — Не очень, — признаётся Чонгук. — Но я умею читать инструкции. Он достаёт телефон, находит рецепт, кладёт его на стол. Тэхён заглядывает в экран, читает список ингредиентов, потом смотрит на то, что лежит перед ними. Яйца, рис, овощи, соевый соус — простой набор для простого ужина. — Может, просто сделаем яичницу с рисом? — предлагает Чонгук. — Это я умею. — Ты умеешь делать яичницу с рисом? — Я умею делать яичницу. А рис уже сварен. Тэхён негромко смеётся, но искренне. Чонгук улыбается в ответ, что у Тэхёна на мгновение перехватывает дыхание. Они начинают готовить. Чонгук разбивает яйца :первое падает на пол, желток растекается по плитке, и он смотрит на него с таким искренним сожалением, что Тэхён не выдерживает и смеётся вслух уже гомче. — Ты специально? — спрашивает он. — Нет! Оно просто выскользнуло. — Яйца не убегают. Ты просто неуклюжий. — Я не неуклюжий. Я просто не привык готовить. — Тогда учись. Тэхён берёт два других яйца, разбивает их ловко, одним движением, и опускает содержимое в сковороду. Масло шипит, белок начинает схватываться по краям, и запах жареных яиц заполняет кухню. Этот запах, смешанный с запахом риса и зелёного лука, заполняет кухню, и он думает о том, что это пахнет домом. Не тем домом, где он вырос, а другим, тем, который он строит здесь, на этой кухне, с этим человеком. Чонгук смотрит на него с восхищением, почти благоговением. — Ты умеешь готовить? — Я умею готовить яичницу. Это не сложно. — Для меня сложно. Они стоят рядом у плиты, плечо к плечу, но не мешают друг другу. Тэхён помешивает рис в сковороде, Чонгук нарезает зелёный лук, выходит неровно, крупными кусками, но старательно. Его пальцы дрожат, когда он держит нож, и Тэхён видит это, чувствует, как близко он находится. Видит, как напряжены его плечи, как он сосредоточен на этом простом действии, как будто от него зависит что-то важное. — Дай сюда, — говорит Тэхён, забирая у него нож. — Ты порежешься. — Я бы не порезался. — Порезался бы. Он нарезает лук тонкими кольцами быстро, аккуратно, не глядя на нож. Чонгук стоит рядом и смотрит на его пальцы, на то, как они двигаются. Взгляд Чонгука скользит по его рукам, по его лицу, задерживается на губах, и внутри становится горячо. — Ты умеешь делать всё, — говорит Чонгук. — Не всё. Только то, чему научился. — Научи меня. Тэхён поворачивается к нему. Их лица оказываются близко, нет, слишком близко для обычного разговора, но они оба не отодвигаются. Чонгук смотрит на него, изучая каждую деталь его лица. — Научу, — говорит Тэхён. — Всему, чему смогу. Чонгук улыбается и придвигается чуть ближе, касаясь лбом его виска. Они стоят так в тишине, под шум шипящей сковороды, и Тэхён закрывает глаза, чувствуя его дыхание на своих губах. Чувствует, как сердце бьётся ровно и громко, в унисон с сердцем Чонгука. Ужин получается простым: яичница с рисом, зелёный лук сверху, соевый соус в маленькой пиале. Они сидят за столом напротив друг друга, и Тэхён смотрит, как Чонгук быстро и жадно ест, как будто голоден уже несколько дней. Смотрит на его пальцы, которые держат палочки, на его губы, которые сжимаются вокруг риса, и думает о том, что это, наверное, и есть счастье. Сидеть напротив человека, который тебе дорог, и смотреть, как он ест твою стряпню. — Вкусно? — спрашивает он. — Очень, — говорит Чонгук с набитым ртом. — Ты кулинарный гений. — Я просто умею жарить яйца. — Для меня этого достаточно. Во время ужина Чонгук предлагает остаться у него на ночь, просто посмотреть фильм и лечь спать, ничего такого, о чем мог подумать Тэхен, поперхнувшись, сразу после того, как услышал его предложение. Тэхен предупредил маму, о том, что останется на ночевке у друга и пути назад уже не было. Сразу после ужина они пошли чистить зубы. Стоят рядом в ванной перед большим зеркалом вдвоём в одной маленькой комнате, и Тэхён смотрит на их отражения. Чонгук с щёткой во рту, паста на губах, с пеной, которая течёт по подбородку. Их взгляды встречаются в зеркале. Чонгук улыбается всё с той же щёткой во рту и это выглядит так нелепо и по-детски, что Тэхён не сдерживает внутренний позыв и улыбается в ответ, нежно вытирая большим пальцем пасту на его подбородке. Он думает о том, что никогда раньше не стоял в ванной с кем-то вот так рядом, плечо к плечу, деля одно пространство, одно время. Это кажется таким простым чистить зубы вдвоём, но в этой простоте столько интимности, что у него перехватывает дыхание. Потом они идут в комнату. Чонгук предлагает посмотреть старый, чёрно-белый фильм «Касабланка». Ноутбук стоит на коленях у Чонгука, подушки подложены под спины, плед натянут до пояса. Фильм идёт уже полчаса. На экране чёрно-белые кадры сменяют друг друга , герои говорят на английском, субтитры плывут внизу. Тэхён почти не смотрит. Он смотрит на Чонгука, на его профиль, на его пальцы, которые лежат на клавиатуре, на его губы, которые чуть приоткрыты. Чонгук кладёт ладонь на колено Тэхёна, без намёка, просто потому что можно. Тэхён чувствует это прикосновение всем телом от кончиков пальцев до макушки. Фильм заканчивается. — О чём он был? — спрашивает Чонгук, и голос его сонный, тягучий. — Не знаю, — говорит Тэхён. — Я не смотрел. — Я тоже. Чонгук закрывает ноутбук, отставляет его в сторону. Комната погружается в полумрак, только ночник на тумбочке рисует жёлтые круги на потолке. — Давай спать, — говорит Чонгук. — Давай. Тэхён ложится на спину, глядя в потолок. Кровать чужая — матрас прогибается иначе, подушка пахнет чужим шампунем, одеяло тяжелее, чем дома. Но это не пугает. Наоборот это кажется правильным. Чонгук придвигается ближе. Тэхён чувствует его тепло, его дыхание на своей щеке. Его рука ложится на грудь Тэхёна — прямо туда, где колотится сердце. — Оно стучит, — говорит Чонгук. — Я знаю. — Так громко. — Я знаю. Чонгук приподнимается на локте, смотрит на Тэхёна сверху вниз. В свете ночника его лицо кажется мягче, моложе. Он наклоняется и целует Тэхёна в лоб нежно, почти невесомо. Губы касаются кожи. Прикосновение отдаётся в каждой клетке. Чувствует, как тепло разливается от точки касания по всему лицу, по шее, по груди. — Ты вкусно пахнешь, — говорит Чонгук. — Просто шампунь. — Нет. Тобой. Он ложится обратно, прижимается ближе. Утыкается носом в шею Тэхёна, обнимает одной рукой за талию. Его горячее дыхание щекочет кожу. Тэхён чувствует каждый выдох, каждое движение грудной клетки, каждое биение сердца. — Расскажи, что ты любишь, что тебе нравится, — говорит Чонгук. — Что — вообще? — Вообще. Еду, погоду, время года. Что угодно. Тэхён задумывается. Смотрит в потолок, на жёлтые круги от ночника, которые медленно вращаются. Пальцы, лежащие на одеяле, чуть подрагивают. Он думает о том, что раньше его никто не спрашивал об этом. Никто не хотел знать, что он любит, что ему нравится, что делает его счастливым. — Банановое молоко, — говорит он. — С недавних пор. Хотя раньше любил клубничный. Люблю весну, когда она наконец наступает, когда воздух пахнет землёй и почками, и можно ходить без шапки. Люблю музыку в наушниках, когда идёшь по улице и никого не слышишь, и мир сужается до твоего дыхания. Мне нравятся Hayd и Coldplay. Ещё люблю, когда за окном дождь, а ты дома, в тепле, и можешь просто лежать и слушать, как капли стучат по карнизу. Люблю... Он замолкает. Слова застревают в горле, потому что следующее — это то, что он не может сказать просто так, не может перечислить в списке любимых вещей. Это большее, слишком тяжёлое для такого перечня. — А из людей? — спрашивает Чонгук, и в его голосе улыбка, которую Тэхён слышит, даже не видя лица. — Не знаю. — Врёшь же. Тэхён поворачивается на бок. Их лица оказываются напротив, в нескольких сантиметрах друг от друга. Ночник светит Чонгуку в затылок, его лицо в тени, но глаза блестят — живые, тёмные, с расширенными зрачками. — Ты, — говорит Тэхён. — Из людей — ты. Чонгук смотрит на него. Долго, не моргая. Потом целует в лоб снова, так же нежно. — Спасибо, что не врёшь. Пообещай мне, что, чтобы тебя не беспокоило ты будешь делится со мной, хорошо? Тэхён смотрит на него. В темноте ночника глаза Чонгука блестят, и в них — доверие, которого раньше не было. — Обещаю, — говорит он. — И ты тоже обещай. Он сжимает пальцы Чонгука в ответ, и тот выдыхает — медленно, облегчённо, как будто боялся, что Тэхён откажется. Они засыпают, обнявшись. Дыхание Чонгука становится ровным, глубоким и Тэхён слушает его, как музыку. За окном ночной Сеул, равнодушный, в россыпи огней, которые зажигаются один за другим.

***

Утром Тэхён просыпается от того, что кто-то на него смотрит. Тэхён знает это ещё до того, как открывает глаза: чужое дыхание на своей щеке выдаёт Чонгука с головой. Открыв глаза, он видит Чонгука. Тот лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на него не отрываясь, не мигая. — Давно ты?.. — голос у Тэхёна сиплый, сонный. — Минут десять. Ты смешно спишь. Губы приоткрыты, и ресницы дрожат. — Ты следил за мной десять минут? — Мне было интересно. Чонгук протягивает руку и ведёт пальцем по лицу Тэхёна по лбу, по переносице, по кончику носа, по верхней губе медленно, задумчиво, как будто запоминает каждую линию. Тэхён чувствует каждое легкое прикосновение, но такое отчётливое, будто он ощущает каждую клетку своей кожи. — Что ты делаешь? — Запоминаю. Он наклоняется и целует его — сначала в веко, потом в щёку, в родинку на правой скуле, потом в уголок губ. Тэхён замирает, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом бьёт снова. — Ты сегодня особенно красивый, — говорит Чонгук. — Я только проснулся. У меня волосы в разные стороны и лицо помятое. — Красивые волосы. В разные стороны. И лицо красивое. Помятое. Тэхён тихо смеётся, хрипло ото сна. Чонгук улыбается в ответ своей открытой улыбкой, такой, которую мог видеть только Тэхен. Он думает о том, что никогда не видел Чонгука таким. Таким спокойным, таким расслабленным, таким счастливым. И он готов сделать всё, чтобы этот момент длился как можно дольше. Они лежат, глядя друг на друга. Неяркое солнце пробивается сквозь шторы, рисует полосы на ковре, на стенах, на их переплетённых ногах. Где-то далеко шумит город — машины, голоса, музыка, — но здесь, в этой комнате, тишина. Чонгук смотрит на него и вдруг широко улыбается хитро, как кот, который нашёл что-то интересное. — Что? — настороженно спрашивает Тэхён. — Ничего. Просто ты лежишь и смотришь на меня, как будто я — самый важный человек в мире. — Ты и есть самый важный. Чонгук моргает, сбитый с толку прямотой. Потом улыбка возвращается — уже другая, мягче. — А теперь ты меня смутил. — Это было легко, — говорит Тэхён, и в голосе его слышится довольная усмешка. Чонгук фыркает и внезапно кладёт ладонь на бок Тэхёна — пальцы скользят по чувствительной коже под футболкой. Тэхён дёргается от неожиданности, и смех вырывается из груди сам собой. — Чонгук, хватит! — Не хватит, — говорит Чонгук, и его пальцы уже на рёбрах, на животе, скользят по местам, которые Тэхён сам не знал, что у него такие чувствительные. — Ты сказал, что я самый важный. Теперь терпи. Тэхён задыхается от смеха, слёзы выступают на глазах, пытается отпихнуть его, но Чонгук не отпускает. Одна рука на плече, вторая на поясе, и Тэхён извивается, хохочет, пытается уползти по кровати, но Чонгук прижимает его запястья над головой. Они замирают. Чонгук сверху. Его колени по бокам от бёдер Тэхёна, его грудь почти касается груди Тэхёна, его горячее, частое дыхание касается щеки Тэхёна. Их лица близко. Так близко, что можно разглядеть крапинки в глазах Чонгука, и то, как расширены его зрачки, и то, как он смотрит — не отрываясь. — Поцелуй меня, — шепчет Тэхён. — Попроси ещё раз. — Пожалуйста Чонгук. Чонгук медленно наклоняется. Не сразу — давая Тэхёну почувствовать каждую секунду, каждое мгновение, когда воздух между ними становится тоньше. Его глаза закрываются в самый последний момент, когда их губы почти соприкасаются. Первый поцелуй почти невесомый. Губы Чонгука касаются губ Тэхёна так легко, будто он пробует, проверяет, не отстранится ли тот. Сухие, тёплые, чуть шершавые губы Чонгука целуют его так нежно и осторожно, что Тэхён ощущает каждую линию, каждую трещинку на них. Дыхание Чонгука щекочет его верхнюю губу, и Тэхён замирает, боясь шевельнуться, боясь спугнуть этот миг. Чонгук отстраняется на миллиметр. Тэхён видит его темные глаза с расширенными зрачками, в них отражается его собственное лицо. Чонгук смотрит на него, и Тэхён ощущает этот взгляд на своих губах как прикосновение. Чон наклоняется снова. Теперь он целует увереннее, чуть глубже. Его губы приоткрываются, и Тэхён чувствует, как язык Чонгука касается его нижней губы легко, дразняще. Рука Чонгука, всё ещё сжимающая его запястья, чуть ослабевает, пальцы скользят по коже, спускаются к ладони, переплетаются с пальцами Тэхёна. Тэхён не думает. Просто чувствует. Чувствует, как губы Чонгука движутся по его губам медленно, изучающе, как будто он запоминает каждую линию, каждый изгиб, каждый миллиметр. Чувствует, как его собственная рука поднимается сама, без его участия, ложится на затылок Чонгука, пальцы путаются в его мягких волосах. Чувствует, как волосы скользят между его пальцев, как Чонгук выдыхает в его рот, и этот горячий, прерывистый выдох отдаётся где-то глубоко внутри. Чонгук целует его снова глубже, настойчивее, с лёгким напором, от которого у Тэхёна перехватывает дыхание. Их головы чуть поворачиваются синхронно, как будто тела сами находят нужный угол. Чонгук прикусывает его нижнюю губу осторожно, почти неощутимо. Внутри разливается что-то горячее, мышцы живота напрягаются, а пальцы Чонгука сжимаются на его ладони сильнее. Чонгук отстраняется. Всего на секунду. Смотрит на него — глаза тёмные, дыхание сбитое, грудь вздымается. На его губах влажный след, и Тэхён видит, как они чуть приоткрыты, как он облизывает их кончиком языка, будто пробует вкус, оставшийся на них. — Ты дрожишь, — говорит Чонгук, и голос его низкий с хрипотцой, которой не было раньше. — Я знаю, — выдыхает Тэхён. Чонгук наклоняется снова, но теперь его губы касаются уголка рта Тэхёна, потом щеки, скулы, небольшой родинки на щеке. Он целует её медленно и долго, как будто это самое важное место на лице Тэхёна. Потом спускается к шее, и его губы находят то место, где кожа тоньше всего, где сердце отдаётся в каждом ударе, как будто бьётся прямо под его поцелуем. Тэхён неосознанно запрокидывает голову, просто потому что тело само тянется к этому прикосновению. Влажные, тёплые губы Чонгука скользят по его шее. Его собственные пальцы сжимаются на плечах Чонгука, а ногти впиваются в ткань футболки. Чонгук возвращается к его губам. Теперь поцелуй другой — более требовательный, глубокий. Его язык проникает в рот Тэхёна, и Тэхён отвечает уже без робости, без неуверенности. Их языки встречаются, скользят друг по другу, и Тэхён чувствует вкус Чонгука. Чонгук медленно ведёт рукой по его груди через футболку и останавливается на боку, прямо под рёбрами. Пальцы сжимаются на коже через ткань, и Тэхён ощущает это прикосновение каждой клеткой, как будто кожа становится тоньше, как будто он весь состоит из одного только ощущения, и ничего больше не существует. Они целуются, пока воздух в комнате не становится горячим, пока дыхание не сбивается окончательно, пока сердца не начинают гулко биться в одном ритме, отдаваясь в висках, в пальцах, в каждой клетке. Чонгук отстраняется первым, но не до конца. Его лоб касается лба Тэхёна, их носы почти соприкасаются, и он смотрит на него близко, так близко, что Тэхён видит каждую ресницу, каждую тень под глазами, каждую линию на его лице. — Вот чёрт, — выдыхает Чонгук, и голос его срывается на середине слова. — Согласен, — говорит Тэхён, и чувствует, как губы сами растягиваются в улыбку. Чонгук смотрит на него и улыбается в ответ. Его уши ярко-розовые, и он пытается спрятать их, отводя взгляд, но Тэхён видит всё. Видит, как он смущается, как его дыхание всё ещё сбито, как его пальцы всё ещё сжимают его руку. Чонгук отодвигается, ложится рядом на спину. Смотрит в потолок, и улыбка на его губах не исчезает. — Тэхён. — Мм? — Ты — лучшее, что случалось со мной. Тэхён поворачивается к нему, смотрит на его профиль, на то, как солнечный свет ложится на его лицо, на его улыбку, которая больше не прячется. — Ты тоже, — говорит он. Они лежат, глядя в потолок, держась за руки, пока утро не перерастает в день. После завтрака они решают выйти на прогулку, в школу они решили не идти, один день прогула, не должно сильно повлиять на их успеваемость. Чонгук надевает чёрную куртку, Тэхён свою серую, и они выходят на улицу. Апрельский воздух свежий, с лёгким ветром, который шевелит волосы и несёт запах земли и первых цветов. Тэхён вдыхает этот запах и чувствует, как он заполняет лёгкие, как прочищает голову, как делает мир яснее. Они идут вдоль узкой, извилистой реки с каменными берегами. Вода тёмная, с отражениями облаков и редких птиц. Они идут медленно, почти без слов. Его пальцы касаются пальцев Чонгука, сначала случайно, потом нарочно, потом переплетаются с ними. Чувствует, как ладонь Чонгука смыкается на его ладони, как тепло передаётся от него к нему. — Я никогда не думал, что буду гулять с кем-то вот так, — говорит Чонгук. — Как? — Просто гулять. Без цели. Без плана. — А что ты думал? — Что буду один. Тэхён сжимает его пальцы крепче. Чувствует, как костяшки Чонгука упираются в его ладонь, как его большой палец гладит его запястье. — Теперь не будешь. Они останавливаются у моста, смотрят на воду, на отражения облаков, на то, как ветер рябит поверхность. — Ты знаешь, — говорит Чонгук, — я впервые за долгое время не хочу, чтобы день заканчивался. — Он не заканчивается. Просто переходит в вечер. — Красиво сказал. — Я умею иногда. Чонгук поворачивается к нему и улыбается. В этой улыбке — всё, что он не может сказать словами: благодарность, надежда, любовь. Тэхён смотрит на эту улыбку и думает, что запомнит её навсегда. Запомнит этот момент, этот мост, эту реку, этот день. Он принадлежит только им двоим. Вечером, перед уходом, Чонгук становится серьёзным. Тэхён уже собрал рюкзак — футболка, зубная щётка, учебник, который так и не открыли, уже обулся, взялся за ручку двери. Но Чонгук кладёт руку ему на плечо, пальцы сжимаются, и Тэхён чувствует, как они дрожат. — Подожди. Он уходит в комнату и возвращается с коробкой. Обычной обувной коробкой, заклеенной белым, широким скотчем, в несколько слоёв. Ставит на стол в прихожей, открывает так, что скотч трещит, а картон скрипит. Внутри — таблетки. Блистеры с белыми кругляшами, пакетики с порошком, несколько ампул. Тэхён смотрит на коробку, на ее содержимое, и ощущает, как внутри холодеет. Как будто он снова в переулке. Как будто фонарь снова моргает, сбиваясь с ритма. — Я хочу избавиться от этого, — говорит Чонгук, и голос его глухой, напряжённый. — Но не могу один. Боюсь. Тэхён смотрит на коробку, потом на Чонгука. Тот стоит, сжав кулаки, и пальцы дрожат — крупно, неостановимо. — Пойдём, — говорит Чонгук. Он берёт коробку, и они выходят в коридор. Лифт до последнего этажа — цифра «R» на панели, которую Тэхён раньше не замечал. Чонгук нажимает на неё молча, и лифт едет вверх, с лёгким гулом, который заполняет тишину между ними. Двери открываются, и они выходят в небольшой холл. Ещё одна стеклянная дверь. Чонгук открывает её, и Тэхён выходит на крышу. Это не просто бетонная площадка. Здесь есть всё: деревянный настил, небольшие клумбы с вечнозелёными кустами, несколько скамеек из тёмного металла, фонари, которые ещё не зажглись, но уже готовы загореться. В центре — небольшой столик с коваными ножками. Всё аккуратное, ухоженное, без лишней пыли. Наверное, сюда приходят жильцы почитать, выпить кофе, просто посидеть в тишине. Но сейчас здесь никого. Чонгук идёт вперёд к дальней скамейке, у самого края, откуда открывается вид на весь город. Садится, ставит коробку перед собой. Тэхён садится рядом плечом к плечу, так близко, что чувствует, как дрожит Чонгук. — Я часто прихожу сюда, — говорит Чонгук, не глядя на него. — Когда не могу уснуть. Когда шум в голове слишком громкий. Когда хочется исчезнуть. Тэхён молчит. Смотрит на его профиль, на то, как ветер шевелит его волосы, как он смотрит вдаль, на огни города, которые начинают зажигаться один за другим. — Я никого сюда не водил, — продолжает Чонгук. — Ты — первый. Слова падают в тишину. Внутри становится тесно от этой простой фразы, от того, что она значит для него. — Спасибо, — говорит Тэхён. — Что показал. Чонгук кивает. Смотрит на коробку, на свои руки, которые лежат на ней, и пальцы его чуть подрагивают. — Я хочу сделать это здесь, — говорит он. — Здесь, где я прятался от всего. Чтобы это место стало другим. Чтобы оно больше не было для меня убежищем от боли. Чтобы оно стало местом, где я освободился от неё. Недалеко стоит металлическая урна для мусора — простая, чёрная, с пепельницей сверху. Кивает на неё. — Здесь. Тэхён подходит следом, смотрит на урну, потом на Чонгука. Молча кивает. Чонгук открывает коробку — скотч трещит, картон скрипит. Достаёт блистеры, пакетики, ампулы. Кладет их на край урны, один за другим. На мгновение замирает, глядя на них. Чонгук молча достаёт из кармана зажигалку. Пальцы дрожат, когда он крутит колёсико — раз, второй, третий, пока не выскакивает маленький жёлтый огонёк. Он смотрит на пламя, на то, как оно дрожит на ветру, и его лицо освещается мягким светом. — Сейчас, — говорит он, и голос его почти беззвучный. — Сейчас я это сделаю. Он берёт первый блистер, подносит к пламени. Пластик начинает плавиться, пузыриться, таблетки чернеют, шипят, превращаются в серый пепел, который оседает на дне урны. Запах химический, горький поднимается вверх, смешивается с запахом ветра и города. Чонгук смотрит на этот огонь, и его лицо становится спокойнее. В глазах нет не боли, не страха. Только лишь тишина. — Ещё, — говорит Тэхён. Чонгук берёт второй блистер. Подносит к пламени. Третий, четвёртый, пятый. Пакетики с порошком он разрывает пальцами — бумага рвётся с сухим звуком, — высыпает содержимое в огонь. Порошок вспыхивает на секунду синеватым пламенем и гаснет. Ампулы он разбивает о край урны — осторожно, чтобы не порезаться, и жидкость, капая на тлеющие остатки, шипит и исчезает. Они сжигают всё. До последней таблетки, до последнего пакетика, до последней капли. Коробка пустеет, и Чонгук поджигает её саму — картон чернеет по краям, сворачивается в трубочку, рассыпается пеплом, смешиваясь с остатками прошлого. Ветер подхватывает лёгкий пепел, но основная часть остаётся на дне урны, там, где ей и место. Чонгук закрывает крышку урны. Металл звенит глухо, эхо разносится по пустой крыше. Он поворачивается к Тэхёну, и в его глазах облегчение, которого не было раньше. — Всё, — говорит он. — Больше ничего нет. Тэхён смотрит на его лицо, освещённое последними всполохами огня, на его руки, которые больше не дрожат, на его глаза, в которых не пустота, а облегчение. Ветер касается его лица, в носу остаётся горьковатый запах сгоревшего пластика. Он протягивает руку и касается щеки Чонгука. Кожа тёплая, чуть влажная. — Ты справился, — говорит он. — Ты сам это сделал. Чонгук смотрит на него. В глазах слёзы, но он не плачет. Просто смотрит не отрываясь. — Ты был рядом, — говорит он. — Ты был рядом всё это время. Спасибо. Тэхён притягивает его к себе, обнимает крепко. Чонгук утыкается лицом ему в плечо, как его пальцы вцепляются в ткань куртки, его дыхание становится ровнее. Он чувствует, как бьётся его сердце уже спокойно, без паники. Они стоят так на крыше, обнявшись, под ветром, над огнями города. И пепел танцует вокруг них, уносясь в ночь.

***

На следующей неделе Тэхён ведёт Чонгука к врачу. Он нашёл этого психиатра-нарколога сам, гуглил ночами, читал отзывы, сравнивал рейтинги. Частная клиника в центре, конфиденциально. Они сидят в светлом кабинете. Пахнет антисептиком, кофе и чем-то стерильным. Врач — пожилой мужчина с мягким голосом и внимательными глазами — задаёт вопросы. Чонгук отвечает тихо, но честно. Когда начал. Что принимал. Как часто. Тэхён сидит рядом и молчит. Держит Чонгука за руку под столом. Чувствует, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как ладонь становится влажной от пота. Смотрит на профиль Чонгука, на его сосредоточенное лицо, на его сжатые челюсти, на его глаза, которые смотрят прямо перед собой, не отводя взгляда. Врач кивает, записывает что-то в карту — ручка скрипит по бумаге, и этот звук заполняет паузу. — Хорошо, — говорит он, откладывая ручку. — Я выпишу вам препарат, который снижает тягу. Это не панацея, но он поможет продержаться первые недели. Принимать строго по схеме, которую я напишу. Побочные эффекты возможны: бессонница, тошнота, снижение аппетита. Это нормально, но если станет невыносимо — звоните. Он протягивает Чонгуку листок с печатью клиники и мелким шрифтом. Чонгук берёт его, смотрит на строчки, на название лекарства, которого не знает, на дозировку, на подпись врача. — Кроме того, — продолжает врач, — я бы рекомендовал психотерапию. Раз в неделю. Это поможет разобраться с причинами, а не только с симптомами. Чонгук сжимает листок в пальцах и Тэхён видит, как его рука чуть дрожит. — Я запишусь, — говорит Чонгук. Голос его твёрже, чем Тэхён ожидал. Врач смотрит на него долгую секунду, потом кивает. — Это хорошее решение, — говорит он. — Вы справитесь. У вас есть поддержка. Он смотрит на Тэхёна коротко, но с пониманием. Внутри разливается тепло от этого взгляда, от этих слов, от того, что он здесь. Врач протягивает ещё один листок с контактами, с экстренными номерами, с адресом центра поддержки. — Если что-то пойдёт не так — звоните сразу. В любое время, — он смотрит на Чонгука, потом на Тэхёна. — Вам не обязательно справляться в одиночку. Когда они выходят из клиники, Чонгук останавливается под козырьком. Смотрит на серое небо и медленно выдыхает как будто сбрасывает с плеч невидимый груз. В руке он всё ещё держит рецепт, бумага немного смялась у краёв. — Спасибо, — говорит он, не поворачивая головы. — Что не бросил. — Я обещал. — Спасибо за это. Чонгук поворачивается к нему. В глазах усталость человека, который наконец перестал бежать. — Ты сегодня вечером свободен? — спрашивает он, и в голосе слышится что-то похожее на надежду. — Мне нужно в аптеку за этим, — он поднимает рецепт, бумага дрожит на ветру. — Не хочу идти один. К тому же после можем заняться чем-нибудь интересным. Тэхён улавливает эту лёгкую нотку, почти невесомую, но такую знакомую. Флирт. Он появляется в голосе Чонгука редко, но каждый раз Тэхён чувствует его кожей. — Чем же? — спрашивает он, и в его собственном голосе проскальзывает усмешка. Чонгук смотрит на него, и его губы чуть дрогнули в улыбке. — Например, твой парень пригласит тебя в кино, — говорит он, и слова падают в воздух между ними. — Или можем просто пообниматься у меня в комнате. Тэхён замирает. На мгновение мир вокруг сужается до этих слов — «твой парень». Чонгук впервые произносит это вслух. Не «он», не «ты», не обходными путями. А прямо. Твой парень. В груди становится тесно от того, что это слово, произнесённое вслух, вдруг становится настоящим. Осязаемым. Как будто до этого они оба знали, но никто не решался назвать. А теперь Чонгук сказал. И не отводит взгляд. — Мой парень, — медленно повторяет Тэхён, пробуя слова на вкус. Они звучат странно и правильно одновременно. — Значит, я теперь твой парень? Чонгук смотрит на него. В его глазах — уверенность. — Да, — говорит он, и голос его ровный, без дрожи. — Ты — мой парень. Тэхён смотрит на него, а внутри фейверк от переизбытка чувств, — Тогда пошли, — говорит он. — В аптеку. А потом — кино или обниматься. Или можно всё вместе. Чонгук улыбается широко, открыто, так, что в уголках глаз появляются мелкие морщинки. — Договорились, — говорит он. Они идут по улице, и их пальцы крепко переплетены, как будто оба боятся, что если разжать руки, то всё это окажется сном. Холодный ветер всё ещё дует, но Тэхён почти не замечает его — от ладони Чонгука по руке разливается тепло, и этого достаточно, чтобы согреться.

***

В пятницу на перемене Тэхён идёт из ларька с банановым молоком в руке, попивая тот из трубочки. Вокруг школьный двор, шум, голоса, смех. Кто-то бегает, кто-то сидит на скамейках, кто-то стоит у стенки и листает телефон. Обычная пятничная суета. Он почти дошёл до входа, когда краем глаза замечает знакомую фигуру за углом спортзала. Чонгук. Прислонился к стене, плечо касается кирпича, голова чуть откинута назад. В руке — сигарета, дым тонкой струйкой тянется вверх и тает в холодном апрельском воздухе. Лицо у него усталое, но спокойное. Рядом с ним стоят Минхён и Чонхо. Они о чём-то говорят, Тэхён видит, как двигаются их губы, как они жестикулируют, но Чонгук почти не участвует в разговоре. Просто слушает, иногда кивает, иногда подносит сигарету к губам и затягивается. Пальцы его сжимают фильтр, и Тэхён видит, как они подрагивают чуть-чуть, почти незаметно, но он замечает. Тэхён останавливается. Смотрит на него, потом на эту сигарету и внутри что-то сжимается. Не злость. Просто твёрдое, спокойное знание: это неправильно. Он не думает. Просто идёт быстрым, ровным шагом, сжимая бутылочку молока в руке. Пластик нагревается от тепла его ладони. Подходит. Молча. Ни слова. Протягивает руку, выдёргивает сигарету из чужих пальцев так, что Чонгук дёргается от неожиданности, глаза расширяются, и бросает её на асфальт. Придавливает подошвой кроссовка, чувствуя, как та потухает под его ногой. Потом берёт своё молоко, подносит трубочку к губам Чонгука. Тыкает почти требовательно в губы, в тёплую, чуть приоткрытую кожу. Чонгук смотрит на него секунду, и в его глазах мелькает удивление, потом понимание, и наконец что-то тёплое. Он открывает рот, зажимает трубочку губами, и Тэхён суёт ему бутылочку в руку. — Это полезнее, — говорит Тэхён. Разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь. Щёки горят, сердце колотится где-то в груди. Шаги его гулко отдаются в ушах, но он не сбавляет темпа. Не хочет видеть, что там происходит после его выходки. Не хочет знать, что подумают остальные. А за его спиной Минхён с Чонхо переглядываются и открывают рты. Минхён присвистывает громко, отчётливо, так что Тэхён слышит это даже на расстоянии. — Что это было? — спрашивает Минхён, поворачиваясь к Чонгуку. — Ты же курил только что, — добавляет Чонхо. — Он просто подошёл и забрал. Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло? — Понимаю, — говорит Чонгук. Он смотрит на бутылочку в своей руке. Трубочка всё ещё зажата между губ, и он чувствует вкус — сладкий, приторный, банановый. Тот самый, который он полюбил ещё больше, потому что его покупал Тэхён. Чонгук подносит бутылочку к губам и пьёт. Медленно, с наслаждением, чувствуя, как молоко стекает по горлу, тёплое и сладкое. Тэхён уже скрылся за углом, но он всё ещё чувствует его присутствие в молоке, которое осталось на его губах, в том, как бьётся сердце из-за мысли об этом парне. Хосок и Богом, проходящие мимо, застывают с поднятыми бровями. Богом смотрит на Чонгука, потом в сторону, куда ушёл Тэхён, потом снова на Чонгука. Переводит взгляд на Минхёна, который всё ещё стоит с открытым ртом, потом на Чонхо, который медленно, с явным усилием, закрывает свой. — Что это было? — тихо переспрашивает Богом, будто надеется, что кто-то скажет ему что-то понятное. Но никто не отвечает. Все смотрят на Чонгука, который стоит у стены, пьёт банановое молоко и улыбается. Спокойно. Как будто это самое естественное, что могло случиться в этой жизни. Чонгук же пьёт молоко и думает, что жизнь — странная штука. Что ещё месяц назад он сидел в переулке и не хотел жить. Что ещё две недели назад он звонил Тэхёну ночью и просил забрать его, потому что земля уходила из-под ног. Что ещё пару дней назад он сжигал демонов, которых носил в себе годами. А теперь он стоит за спортзалом, пьёт банановое молоко и улыбается, как дурак. И ему всё равно, кто что подумает. Чонгук допивает молоко до последней капли. Смотрит на пустую бутылочку в своей руке и думает о том, что это, наверное, и есть счастье. Не громкое, не яркое, не то, о котором пишут в книгах. А настолько простое, как банановое молоко в руке. Как чьи-то пальцы, сжимающиеся на запястье. Как тихое «я здесь». Он убирает пустую бутылочку в карман куртки. Не выбрасывает. Просто оставляет, как напоминание, как доказательство, что этот момент был настоящим. Что всё это настоящее. — Ну, — говорит Минхён, медленно выдыхая. — Это было... неожиданно. — Неожиданно, — соглашается Чонхо. Чонгук пожимает плечами. Улыбка не сходит с его лица. — Привыкайте, — говорит он. — Теперь так будет часто.