Туда , где ты

По пути домой меня, как обычно, съедали мысли. Сначала я думала о кадетском училище: какова реальная вероятность попасть в десятку лучших? Выпускники этого года, вошедшие в десятку лучших, были детьми высокопоставленных людей в Стохессе, хм, и, соответственно, восемь из них в итоге и выбрали Военную полицию. Мерзость. Зачем им вообще сдался кадетский корпус? Жили бы в своё удовольствие в столице. Всё равно им нечего бояться — титаны до них никогда не доберутся. А вот такие, как я и Лэри, как все люди, живущие на окраинах, не попадают в число лучших. Какой парадокс. Мы даже живём здесь как наживка для титанов. Мда, если они нападут, мы первые тут и помрём. Они для этого и построили Шиганшину, чёртовы ублюдки из столицы. Посмотреть бы, как каждого из них пожирает титан. Останавливаясь посреди улицы и представляя это зрелище с закипающей злостью, я не заметила, как по моим ногам что-то ударилось — совсем лёгкое. «Ну что там ещё?» — Сестрёнка, подай мячик! Перенося взгляд с мяча и своих ног на источник звука, вижу маленького белобрысого мальчика примерно мне под пояс, всего в веснушках, с жутко радостной улыбкой и глазами. Такая беззаботность — аж завидно. Пиная его мячик и слыша в ответ отдалённое «спасибо», замечаю, как он подходит к своему отцу, что-то радостно щебеча. Тот, гладя его по голове и беря за руку, заводит в дом. Мда, вселенная решила поиздеваться надо мной, посылая мне такие зрелища. Теперь поток мыслей, рассуждающий о кадетском училище, ушёл, и на смену ему пришло давящее чувство в груди. Ведь этот мальчик, наверное, и не догадывается, какой он сейчас счастливый. Хм, что мешало моему отцу приехать и поиграть со мной в мяч, когда я была совсем маленькая? Неужели это настолько трудно — сделать хотя бы раз в жизни? Хм, этот ублюдок, наверное, забыл, что у него вообще есть дочь. Чёртов поганец. Какой он человек после этого? Понимая, что злость мной овладевает, приказываю себе успокоиться и идти дальше, опять погружаясь в раздумья. Мама лет до пяти говорила мне, что мой отец умер, исполняя солдатский долг. Позже, мучаясь одной ночью от бессонницы, я, выходя из своей комнаты и слыша отдалённые голоса из кухни, направилась туда. Оставаясь возле приоткрытой двери, увидела маму, стоящую за столом, а напротив неё — взрослого мужчину в ухоженной гладкой форме с единорогом на спине. Тогда смысл их слов мне был непонятен, но только сейчас, вспоминая это, как будто было вчера, я могу понять, о чём они говорили. — Конечно, я люблю её. Она такой же мой ребёнок, как и остальные. Но ты понимаешь, что будет, если кто-то в столице узнает, что у меня есть ребёнок на стороне, Эмма?! Сильно жестикулируя и с невероятной злостью, говорит это мужчина моей маме. — Нет, я не понимаю, Джош. Зачем тогда всё это было? Зачем ты за мной ухаживал, давал мне надежду, мечты о нормальной семье? А теперь я здесь живу, в месте второсортных людей… воспитывая нашу с тобой дочь одна. Захлёбываясь слезами и пряча лицо в руках, говорит моя мама. Не выдержав слёз моей матери, я выхожу из укрытия кухонной двери, говоря: — Мама, почему ты плачешь? Две пары глаз, выпученных на меня, смотрят так, что кажется, будто на секунду они перестали дышать, задержав взгляд лишь на мне. Мама, подойдя ко мне, садится на колени и, обнимая, говорит: — Милая, всё в порядке, не переживай. Почему ты не спишь? Не отвечая на её вопрос, смотрю на мужчину, у которого до сих пор удивлённый взгляд. Затем он меняется, и взгляд становится теплее, после чего одними губами, одним выдохом он говорит, смотря мне прямо в глаза: — Прости… Разворачиваясь быстрым движением и уходя из комнаты, слышу его отдалённые шаги в коридоре, затем звук хлопнувшей входной двери. В реальность меня приводят слёзы матери, пропитавшие мою футболку. Я не помню, что было дальше. Помню только, что в ту ночь мама принесла меня на руках в кровать, укрыла одеялом и, пожелав спокойной ночи, выходя из комнаты, выключила мой фонарик. И уже у самой двери я подала голос: — Кто это был, мама? Не помню, сколько времени прошло — секунда, минута, час, день. Казалось, время идёт очень медленно. И перед тем как окончательно переступить порог, я услышала: — Твой папа. Это была первая ночь в моей жизни, за которую я не спала ни минуту. И ночь, когда я узнала, что у меня есть отец. Что он не мёртв. Что он жив. Что он есть. Вспоминая это сейчас, идя по улице домой спустя почти десять лет, я понимаю смысл каждого слова, сказанного моим отцом. Да, я внебрачный ребёнок, которого завели по ошибке и глупости молодости. Но почему? Почему мне выпала такая участь? Ведь получается, у отца есть семья — настоящая, которую он не скрывает, которую он любит. Наверняка со своими детьми он играет в мяч по выходным. К чёрту! К чёрту всё! К чёрту его «прости», к чёрту его самого и эту поганую столицу, в которую он уехал и больше никогда не вернулся. Отцы так не поступают. Но мама назвала его моим папой. «Папа» — это такое тёплое и нежное слово, которое окутывает комфортом и любовью. Нет! К чёрту! Просто моя мама слишком сентиментальная и добрая, вот и назвала его моим папой! Когда-нибудь я его обязательно увижу, и тогда отомщу за то, что он оставил меня, за то, что оставил мать, оставил нас жить в бедности и постоянной неуверенности в нашем будущем, за то, что выбрал чистую столицу, чистую идиотскую форму полицейского… Дрожа от злости и понимая, как глупо это выглядит со стороны, останавливаюсь возле двери своего дома, с полной решимостью и уверенностью узнать у мамы как можно больше о нём: о всех его слабостях, о всех его плюсах и минусах. Да, он пожалеет, что выбрал чистую и роскошную жизнь, оставив нас с мамой здесь! Вот она, вот эта решимость, с которой я захожу домой. — Мама, я вернулась!