В поисках летучего Голландца: день пятый

Рассвет пятого дня застал траулер «Хрустящая раковина» в точке абсолютного безветрия. Солнце, едва оторвавшись от линии горизонта, уже палило с такой яростью, словно задалось целью выпарить океан до последней капли. Небо, лишённое даже намёка на облака, напоминало перевёрнутую фарфоровую чашу бледно-голубого цвета, по которой кто-то невидимый медленно водил раскалённым утюгом. Роберт Квадратс проснулся первым. Он всегда просыпался первым - сказывались годы работы в «Красти Краб», где к шести утра нужно было уже разогреть гриль, проверить свежесть булочек и подготовить соусы. Но здесь, в открытом море, его внутренний будильник срабатывал вхолостую. Гриля не было. Булочек не было. Была только бесконечная, выматывающая душу неопределённость. Он сел на своей узкой койке, свесив босые ноги на холодный металлический пол каюты. Жёлтые волосы, которые он каждое утро старательно укладывал гелем «Медузья гладь», превратились в спутанный колтун, торчащий во все стороны, словно пучок сушёных водорослей. Веснушки на бледном, почти фарфоровом лице, казалось, выцвели до белизны за эти пять дней, соль и солнце сделали своё дело. Но в огромных, небесно-голубых глазах всё ещё горел тот самый огонь, который старый Юджин называл «пламенем истинного идиота», а бабушка Роберта - «божьей искрой». Он потянулся к прикроватной тумбочке, где лежали три вещи, с которыми он не расставался даже во сне. Первая - фотография бабушки, пожелтевшая и потёртая на сгибах. На снимке она стояла на крыльце их старого дома, в своём неизменном синем платье и с корзинкой свежеиспечённых крабсбургеров. Вторая - маленькая резиновая фигурка медузы, его талисман, подаренный отцом в день, когда Роберту исполнилось семь лет. И третья - потрёпанный экземпляр «Справочника начинающего ловца медуз» с заметками на полях, сделанными его детским почерком. — Доброе утро, бабуль, — прошептал он, целуя фотографию. — Доброе утро, папа. Мы всё ещё ищем. Но сегодня... сегодня я чувствую, что найдём. — Он оделся быстро, но тщательно. Белая рубашка, накрахмаленная ещё перед отплытием (он потратил на это целый вечер, к огромному раздражению Сквидварда), за пять дней утратила былую свежесть, но Роберт продолжал заправлять её в короткие коричневые бриджи с маниакальной аккуратностью. Красный галстук он завязал узлом, который называл «Двойным Весёлым» в честь своего фирменного бургера. Носки, как всегда, были разного цвета: на левой ноге - жёлтый в синий горошек, на правой - синий в жёлтый. Это была его маленькая традиция, талисман, приносящий удачу. Поднявшись на палубу, он первым делом проверил, не сбились ли настройки автопилота, и заглянул в камбуз. Камбуз на «Хрустящей раковине» был крошечным - всего три квадратных метра, заставленных кастрюлями, сковородами и банками с припасами. Но для Роберта это был храм. Здесь он мог колдовать над плитой, создавая из консервов и сухих пайков нечто, отдалённо напоминающее домашнюю еду. Сегодня на завтрак он запланировал оладьи из водорослевой муки с сиропом из консервированных медуз. Рецепт был экспериментальным, и он очень надеялся, что Патрик оценит. Патрик Стар не спал уже вторые сутки. Это не было чем-то необычным для него. В университетские годы он мог проводить за микроскопом по тридцать шесть часов подряд, забывая о еде и сне. Его мозг, работавший по принципам, которые даже лучшие нейробиологи Бикини Боттом не могли объяснить, то погружался в состояние, близкое к трансу, то выдавал вспышки озарений, опережающих современную науку на десятилетия. Сейчас он сидел в своей импровизированной лаборатории, оборудованной под брезентовым навесом на корме. Вокруг него громоздились ящики с оборудованием, которые он лично паковал в ночь перед отплытием. Микроскоп «Олимпус Морской» с увеличением до десяти тысяч крат. Гордость его коллекции. Спектрограф для анализа химического состава воды. Центрифуга, работающая от ручного привода. Контейнеры для био-образцов, пробирки всех калибров, чашки Петри, штативы, горелки, пинцеты, скальпели в общем целый арсенал, который он собирал годами. Его розовая гавайская рубашка, расстёгнутая на объёмистом животе, была покрыта пятнами от химикатов, которые ни один стиральный порошок уже не взял бы. Очки в тонкой золотой оправе, сидящие на носу, он то и дело поправлял тыльной стороной ладони, потому что пальцы были вечно заняты. На голове, на затылке, были пристроены защитные очки. На тот случай, если эксперимент пойдёт не по плану. — Поразительно, — пробормотал он, не отрываясь от окуляра. — Просто поразительно. — Перед ним на предметном стекле находился образец воды, взятый три дня назад у атолла Моллюсков. Вода светилась. Это было не отражённое свечение и не биолюминесценция привычного типа. Это было что-то иное. Холодное, зеленоватое сияние, исходящее, казалось, из самого вещества жидкости. Патрик откинулся на спинку складного стула и потёр уставшие глаза. Его пухлое, добродушное лицо, обычно вызывавшее у незнакомцев снисходительную улыбку, сейчас было сосредоточенным и напряжённым. Многие, встречая его впервые, совершали одну и ту же ошибку: они видели рыхлого, неуклюжего толстяка в дурацкой рубашке и делали вывод, что перед ними - деревенский простак. И всякий раз жестоко ошибались. Доктор Патрик Стар был одним из самых блестящих умов своего поколения. Его диссертация о псевдоорганических формах жизни в глубинных впадинах произвела фурор в научном сообществе, и одновременно погубила его академическую карьеру. Слишком смелые теории. Слишком дерзкие выводы. Слишком много уязвлённых самолюбий среди маститых профессоров, которые не могли простить какому-то розовому толстяку его гениальности. Он ушёл из Института Океанологии сам, хлопнув дверью так, что стёкла в лаборатории звенели ещё неделю. И с тех пор работал один, финансируя свои исследования за счёт случайных грантов и помощи старого друга Роберта, который верил в него безоговорочно. — Что поразительно? — раздался скрипучий голос за его спиной. — Патрик обернулся. В дверях лаборатории стоял Шелдон Планктон. Крошечная фигура в белоснежном лабораторном халате, который был ему велик размера на три, казалась почти комичной. Но лицо - острое, напряжённое, с бегающими глазами за толстыми линзами очков, выражало крайнюю степень раздражения пополам с любопытством. — Доктор Планктон, — Патрик кивнул, не выказывая удивления. — Вы сегодня рано встали. — Я вообще не ложился, — отрезал Шелдон, проходя в лабораторию. Он двигался быстро, дёргано, словно каждое движение давалось ему ценой огромных усилий. — И я спрашиваю: что поразительно? — Патрик жестом пригласил его к микроскопу. Шелдон, поколебавшись секунду, подошёл и прильнул к окуляру. Его крошечные пальцы, унизанные кольцами-усилителями (он носил их, чтобы компенсировать недостаток физической силы), ловко подкрутили резкость. Прошло долгих десять секунд. Затем двадцать... тридцать. — Этого не может быть, — прошептал Шелдон, и его голос впервые прозвучал без привычной язвительности. — Этого просто не может быть. — В поле зрения микроскопа кишила жизнь. Но это была не та жизнь, которую можно описать в терминах современной биологии. Микроорганизмы, плавающие в капле воды, не имели клеточного строения в привычном понимании. Они были... свёрнуты. Буквально. Как будто кто-то взял трёхмерный объект и сложил его в двухмерную проекцию, а затем снова развернул, но немного иначе. — Видите эти спиральные структуры? — Патрик подошёл ближе и начал объяснять, его голос приобрёл лекторские интонации. — Это не ДНК. Во всяком случае, не та ДНК, которую мы знаем. Это хроно-полимеры. Они существуют не только в пространстве, но и во времени. Вот этот микроорганизм, — он постучал пальцем по предметному стеклу, — прямо сейчас, в эту секунду, находится одновременно в трёх временных точках. Вчера, сегодня и завтра. — Шелдон оторвался от микроскопа. Его глаз задёргался. Верный признак крайней степени возбуждения. — Вы понимаете, что это значит? — прошипел он. — Если мы сможем выделить эти полимеры, если мы сможем синтезировать их... — То мы получим ключ к управлению временем, — закончил за него Патрик. — Или, как минимум, к созданию лекарства, которое может обращать вспять клеточное старение. Именно за этим нас послал Юджин. Именно это он хочет получить. — Шелдон замолчал. Его огромные очки блестели, скрывая выражение глаз. Он думал о своём ресторане «Помойное Ведро», который сейчас пустовал. О жене Карен, которая осталась дома и, наверное, сейчас сидела у окна, глядя на пустую пристань. О сороколетних унижений, которые он терпел от Юджина Крабса. И о том, что если эта экспедиция увенчается успехом, он не просто получит формулу. Он получит нечто гораздо большее. Он получит власть над самой жизнью. — Продолжайте работать, доктор Стар, — произнёс он наконец. — И держите меня в курсе. Если концентрация этих... хроно-полимеров... продолжит расти, мы можем столкнуться с аномалиями, к которым не готовы. — Уже сталкиваемся, — спокойно ответил Патрик. — Посмотрите на часы. — Шелдон перевёл взгляд на настенные часы, висевшие над дверью лаборатории. И замер. Секундная стрелка двигалась в обратную сторону. Сквидвард Щупальцев сидел на перевёрнутом ящике в тени рубки и смотрел на кларнет, лежащий у него на коленях. Это был не просто инструмент. Это был его единственный друг. Его исповедник. Его психотерапевт. Когда мир становился невыносимым, а он становился невыносимым почти всегда, - Сквидвард брал в руки кларнет, и реальность отступала. Оставалась только музыка. Чистая, абстрактная, подчиняющаяся законам гармонии, а не хаосу человеческой глупости. Но сегодня кларнет молчал. Сквидвард провёл пальцами по клапанам, ощущая холод металла. Инструмент был старым, купленным на первые заработанные деньги двенадцать лет назад. Чёрное дерево корпуса истёрлось в тех местах, где пальцы касались его чаще всего. Мундштук из слоновой кости пожелтел от времени, но всё ещё хранил слабый привкус тростника - того самого, из которого он сам вырезал трости, тратя на это долгие вечера после работы. Мужчина поднёс кларнет к губам и дунул. Звук, который родился в инструменте, был похож на крик раненой чайки. Гнусавый, дребезжащий, фальшивый настолько, что у самого Сквидварда заложило уши. — Проклятая соль, — прошептал он, опуская кларнет. — Она разъедает не только металл, но и душу. — Он был прав. За пять дней в море соляные брызги покрыли всё - поручни, палубу, стёкла иллюминаторов. И, конечно, кларнет. Трость, которую он вставил утром, была безнадёжно испорчена. Дерево корпуса набухло от влажности. Клапаны заедали. Инструмент умирал - медленно, мучительно, прямо у него на глазах. — Доброе утро, Сквидвард! — звонкий голос Роберта разорвал тишину, словно удар гонга. Сквидвард поморщился. Он не понимал, как один человек может излучать столько энергии в такую рань. Особенно после пяти дней в море, когда любой нормальный человек уже впал бы в депрессию. Роберт выскочил из камбуза, держа в руках тарелку с дымящимися оладьями. Его улыбка сияла, как новенький доллар, только что отчеканенный на монетном дворе. — Я приготовил завтрак! Оладьи из водорослевой муки с сиропом из консервированных медуз! Это новый рецепт. Экспериментальный. Я назвал их «Солнечные диски Надежды»! — Сквидвард посмотрел на оладьи. Они были ярко-зелёного цвета, неправильной формы и издавали подозрительный запах, напоминающий одновременно жжёный сахар и старые носки. — «Солнечные диски Отчаяния», — пробормотал он. — Или «Шайбы Неизбежной Гибели». Убери это от меня, Боб. Мой желудок ещё не проснулся. — Но это полезно! Водоросли богаты йодом и микроэлементами! Патрик сказал, что в них есть даже какие-то хроно-полимеры, которые замедляют старение! — Патрик скажет что угодно, лишь бы его не отвлекали от микроскопа, — Сквидвард отставил тарелку в сторону и снова взялся за кларнет. — Оставь меня в покое. Я пытаюсь настроить инструмент. — Роберт не обиделся. Он никогда не обижался на Сквидварда. Во-первых, потому что считал его своим другом, а во-вторых, потому что искренне верил: за маской желчного скептика скрывается ранимая, тонкая душа. — Хорошо, — он поставил тарелку на палубу рядом с ящиком. — Я оставлю их здесь. На случай, если ты передумаешь. — И убежал обратно в камбуз, напевая под нос какую-то весёлую мелодию. Сквидвард посмотрел на оладьи. Потом на кларнет. Потом снова на оладьи. И горько вздохнул. — И за что мне это? — спросил он в пустоту. — За какие грехи? — Пустота не ответила. Только море тихо плескалось о борт, да где-то вдалеке кричали чайки. К полудню температура на палубе поднялась до такой степени, что даже вездесущие чайки, обычно кружившие над траулером в надежде на подачку, попрятались в тени скалистых рифов, видневшихся на горизонте. Экипаж собрался в кают-компании - крошечном помещении, которое служило одновременно столовой, диспетчерской и местом для совещаний. Стены были увешаны навигационными картами, испещрёнными пометками. На столе, привинченном к полу, стоял коротковолновый радиопередатчик, который не подавал признаков жизни уже третий день. — Подведём итоги, — начал Шелдон, взбираясь на высокий табурет(обычные стулья были ему слишком низки). Его голос звучал сухо и деловито. — Мы находимся в точке с координатами, указанными на карте Юджина, уже пятьдесят два часа. За это время мы не обнаружили ни одного физического признака присутствия легендарного корабля. Единственное, что у нас есть, - это вода с повышенной концентрацией хроно-полимеров и часы, идущие в обратную сторону. — И мои оладьи! — добавил Роберт, который сидел на краю стола, болтая ногами. — Они получились отличными! Патрик, ты их уже пробовал? — Патрик, сидевший в углу с полевым дневником, поднял голову. — Пробовал, — подтвердил он. — Вкусовые качества на твёрдую четвёрку. Но что более важно это то, что в состав водорослевой муки входят те же хроно-полимеры, которые мы обнаружили в воде. Они накапливаются в тканях местной флоры. Это означает, что аномалия распространяется. — И что это значит на человеческом языке? — спросил Сквидвард, не отрывая взгляда от своего кларнета. — Это значит, — Шелдон поправил очки, — что мы находимся внутри аномалии. Не снаружи. Внутри. Вся эта область океана, возможно, радиусом в несколько десятков миль, существует в искажённом временном потоке. — И как это влияет на нас? — Роберт перестал болтать ногами и посмотрел на учёных с тревогой. — Патрик и Шелдон переглянулись между собой. И в этом взгляде было что-то, что не понравилось Роберту. — Говорите как есть, — потребовал Сквидвард. — Я достаточно взрослый, чтобы услышать правду. Даже если она мне не понравится. — Патрик отложил дневник и снял очки. — Хорошо, — сказал он. — Правда заключается в том, что мы не знаем. Хроно-полимеры - это совершенно новый класс веществ. Они не вписываются в стандартную модель физики. Мы не можем предсказать, как они взаимодействуют с человеческим организмом при длительном воздействии. Теоретически... — он замялся. — Теоретически, — продолжил за него Шелдон, — мы можем начать стареть быстрее. Или медленнее. Или в обратную сторону. Или застрять в одной временной петле, переживая один и тот же день снова и снова, пока не сойдём с ума. — В каюте компании повисла тишина. Было слышно только, как за бортом плещутся волны и где-то в трюме капает вода из прохудившейся трубы. — Значит, у нас нет времени, — тихо произнёс Роберт. — Мы должны найти его сегодня. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. — И как ты предлагаешь это сделать? — Сквидвард горько усмехнулся. — Помахать руками и покричать: «Эй, Голландец, выходи, мы тебя вызываем на дуэль»? — Роберт вскочил на ноги. Его глаза горели тем самым огнём, который появлялся у него в моменты крайней решимости. — Именно! — воскликнул он. — Именно так мы и сделаем! Легенда гласит, что Голландец появляется в Час Нептуна. Это время когда стихия замирает перед тем, как показать свой истинный нрав. Мы должны вызвать его! Показать, что мы не боимся! — И как ты собираешься его вызывать? — скептически поинтересовался Шелдон. — Роберт на мгновение задумался. А потом его лицо озарилось той самой улыбкой, которая обычно предшествовала его самым безумным идеям. — Музыкой! — выпалил он. — Сквидвард, ты должен сыграть! Легенда говорит: «Когда ветер умрёт, а Моцарт восстанет, старый моряк явит свой такелаж». Ты же играл Моцарта вчера вечером, помнишь? И вода начала светиться! Это был знак! — Сквидвард побледнел. Вернее, его и без того бледно-бирюзовая кожа стала оттенка выцветшего аквамарина. — Ты хочешь, чтобы я... играл? Здесь? Сейчас? На этом? — он потряс кларнетом, который издал жалобное дребезжание. — Да! — Роберт схватил его за плечи и начал трясти. — Ты великий музыкант, Сквидвард! Ты лучший кларнетист, которого я знаю! Если кто и может вызвать легендарного капитана своей игрой, так это ты! — Я единственный кларнетист, которого ты знаешь, — проворчал Сквидвард, высвобождаясь из хватки Роберта. — И мой инструмент сломан. Трость испорчена. Клапаны заедают. Я не могу играть. — Можешь, — тихо произнёс Патрик. — Все обернулись к нему. Доктор Стар сидел, задумчиво глядя на кларнет Сквидварда. — Что? — переспросил Сквидвард. — Инструмент не сломан, — пояснил Патрик. — Он... изменился. Под воздействием хроно-полимеров молекулярная структура дерева трансформировалась. Оно стало плотнее. Звонче. Посмотрите на мундштук. — Сквидвард поднёс кларнет к глазам. Мундштук из слоновой кости, который он знал наизусть, каждую царапинку, каждую трещинку... светился. Тем самым зеленоватым, холодным светом, который они видели в образцах воды. — Звук, который ты извлекаешь из него, проходит через хроно-полимерную решётку, — продолжал Патрик. — Он не просто колеблет воздух. Он колеблет само время. Твоя игра, Сквидвард, в буквальном смысле способна разрывать ткань реальности. — Сквидвард смотрел на кларнет так, словно видел его впервые. — Ты хочешь сказать... — его голос дрогнул. — Что всё это время, когда мне казалось, что я играю ужасно... — Ты не играл ужасно, — мягко перебил его Роберт. — Ты играл не так, как привык. Ты настраивался на другую волну. Волну, которую никто до тебя не слышал. — Сквидвард закрыл глаза. В его голове пронеслась тысяча мыслей. Воспоминания о музыкальной школе, где учитель говорил ему, что он бездарен. О бесконечных отказах от консерваторий. О долгих вечерах в пустом зале «Красти Краб», где он играл для стульев и жаровни. О мечте, которую он похоронил много лет назад. — Хорошо, — сказал он наконец, открывая глаза. — Я попробую. Но если ничего не выйдет, и мы все погибнем в хроно-воронке, знайте: это будет на вашей совести. — Наша совесть к этому готова, — заверил его Шелдон. — Они вышли на палубу вчетвером. Роберт - с картой в руках, встав на носу корабля. Патрик - с портативным спектрографом, готовый фиксировать малейшие изменения окружающей среды. Шелдон - с небольшим саквояжем, в котором лежали образцы сывороток и антидотов (ведь он, продолжал не доверять никому, и поэтому готовился к худшему). И Сквидвард - с кларнетом, который мягко светился в его руках, словно живое существо. *** Солнце клонилось к закату, хотя по времени был только полдень. Небо из бледно-голубого стало зеленеть тем самым оттенком, который моряки называют «цветом Нептунова гнева». Волны, ещё час назад лениво плескавшиеся о борт, замерли. Океан превратился в идеально ровное зеркало, отражающее странное, неестественное небо. — Час Нептуна, — прошептал Роберт. — Начинается. — Двигатель «Хрустящей раковины» чихнул и заглох. Приборы на панели управления сошли с ума: стрелки компаса вращались с бешеной скоростью, радар показывал тысячи целей, которых не существовало, а часы... часы остановились. — Играй, — велел Патрик, и его голос был абсолютно серьёзен. — Играй сейчас же! — Сквидвард медленно поднёс кларнет к губам. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали. Он сделал глубокий вдох и зажмурился. Первая нота была чистой. Настолько чистой, что сам Сквидвард вздрогнул от неожиданности. Звук, родившийся в инструменте, был не тем гнусавым дребезжанием, к которому он привык за двенадцать лет. Это был глубокий, бархатистый, пронзительный звук, который заполнил собой всё пространство. От одного горизонта до другого горизонта. Он играл «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Но это была не та серенада, которую он репетировал дома. Это была её тень. Её призрак. Мелодия, искажённая временем, пропущенная через века, звучала в миноре - трагическом, надрывном, бесконечно печальном миноре. И море ответило. Сначала из глубины донёсся гул. Низкий, утробный, похожий на стон раненого кита. Затем вода за бортом начала светиться. Тысячи, миллионы крошечных огоньков зажглись под поверхностью, образуя причудливые узоры - спирали, круги, символы, которых не было ни в одном языке. А затем поверхность океана вспучилась гигантским куполом. Это было не похоже на волну или цунами. Это было похоже на то, как если бы сама реальность пошла складками, словно скатерть, которую кто-то потянул за край. Вода не разошлась в стороны, напротив она встала вертикальной стеной, обнажая илистое дно, усеянное обломками погибших кораблей. — Мать Нептуна... — выдохнул Шелдон, отступая к рубке. Патрик, напротив, шагнул вперёд. Его спектрограф пищал, захлёбываясь данными, которые не укладывались ни в одну научную парадигму. — Темпоральный разрыв! — крикнул он, перекрывая гул. — Держитесь за что-нибудь! — Но держаться было не за что. Палуба «Хрустящей раковины» накренилась под немыслимым углом, и все четверо покатились к борту. Роберт успел ухватиться за поручень. Сквидвард вцепился в свой кларнет, словно это был спасательный круг. Шелдон, несмотря на крошечный рост, впился пальцами в дверной косяк рубки с силой, которой позавидовал бы любой культурист. А Патрик стоял на самом краю, балансируя на грани падения, и смотрел в бездну. В его глазах, за толстыми стёклами очков, горел восторг. — Оно прекрасно... — прошептал он. — Боже мой, оно прекрасно... — Из центра водяного кратера, под звуки искалеченного Моцарта, начало подниматься оно. Огромный галеон, собранный, казалось, из обломков сотен судов, затонувших за всю историю мореплавания. Его корпус зиял провалами, через которые виднелись палубы античных трирем и бронированные листы затонувших крейсеров. Рангоут был сложен из кораллов и человеческих костей, побелевших от времени. Паруса, свисавшие лохмотьями, сотканы из тумана и отчаяния. На носу корабля, вместо ростральной фигуры, возвышалась гигантская, вырезанная из чёрного дуба скульптура самого капитана, чьё искажённое яростью лицо застыло в немом крике. — Летучий Голландец, — выдохнул Роберт, и его голос дрожал от благоговения. — Мы нашли тебя. — Сквидвард перестал играть. Кларнет умолк, но эхо мелодии всё ещё висело в воздухе, переплетаясь с гулом и скрежетом. Корабль-призрак приближался. Не плыл - именно приближался, словно само пространство сокращалось, подчиняясь его воле. Его чёрный, склизкий борт навис над «Хрустящей раковиной», закрывая половину неба. Вдруг с верхней палубы галеона, перекрывая затихающее эхо музыки, разнёсся леденящий душу смех, похожий на скрежет цепей, волочащихся по бетонному полу. — Кто смеет ставить своё жалкое корыто на рейде у «Летучей Смерти»? — голос гремел, заставляя мачты траулера вибрировать. — Кто смеет тревожить покой Вечного Штиля?! — С жутким, чавкающим звуком борт «Летучей Смерти» разверзся, и на палубу «Хрустящей раковины» упал трап из позвонков какого-то гигантского животного. Каждая кость светилась тем же зеленоватым светом, что и кларнет Сквидварда. На вершине трапа, в клубах призрачного тумана, стояли трое. Центральная фигура была окутана плащом, сотканным из тьмы и полуночных штормов. Капитан возвышался над всеми, и его красные, тлеющие угли вместо глаз прожигали пространство насквозь. В руке он держал абордажную саблю из призрачно-зелёного металла. Двое других выглядели иначе. Один, огромный и грузный, напоминал старый дуб, обмотанный рыбацкими сетями. Его голова была замотана грязными бинтами, открывая только один налитый кровью глаз и кривой, безгубый рот. Второй, худой и вертлявый, как угорь, был покрыт странной, похожей на рыбью чешую, экземой. Оба были вооружены до зубов и выглядели как последние отморозки. Роберт, собрав всю храбрость в кулак, выпрямился во весь свой невеликий рост и шагнул вперёд. Его голос был звонким, но дрожащим: — Мы - исследователи! Меня зовут Роберт Квадратов, я шеф-повар и обладатель Лунного Сертификата по жарке! Это - доктор Патрик Стар, выдающийся биолог! Это - доктор Шелдон Планктон, гениальный биохимик! А это - Сквидвард Щупальцев, музыкант и специалист по логистике! Мы прибыли от имени капитана Юджина Крабса с мирным визитом и предложением! — Гигант в бинтах наклонился к вертлявому и громко, театрально зашептал: — Слыхал, Джонни? Шеф-повар! Может, он нам пожрать сварганит, м?! А то от твоей стряпни у меня уже якорь в желудке не переваривается! — Заткнись, Дэви, — огрызнулся вертлявый, нервно почёсывая чешуйчатую щёку. — Ты в прошлый раз сказал, что тот торгаш был «кондитером», а он оказался агентом страховой компании. До сих пор в трюме за ним прибираем. — Патрик, услышав этот обмен репликами, нахмурился. Он подошёл ближе и, прищурившись, уставился на чешую Джонни. — Прошу прощения, — его голос был спокоен и академичен. — Ваш дерматоз... Это же не чешуя, верно? Это колонии панцирных инфузорий рода Vorticella, мутировавших под воздействием хроно-поля! Удивительно! Они вступили с вами в симбиоз? Защищают от радиации? Или, наоборот, медленно пожирают эпидермис? — Пират Джонни отшатнулся, его глаз испуганно забегал. — Ч-чего? Какие ещё вихре-хвостики? Не тронь мою шкуру, учёный! Это боевые шрамы! Я их в абордаже заработал! — Глупости, — отмахнулся Патрик, доставая из кармана карманный микроскоп. — Рубцы от абордажа имеют линейную структуру. А у вас - очаговая, с признаками некроза. Если хотите, я могу приготовить мазь на основе вытяжки из водорослей. Это снимет зуд. — На палубе воцарилась пауза. Капитан переводил взгляд с Патрика на своего подчинённого. Красные угли его глаз слегка потухли. — Ты... ты можешь вылечить Плесень Джонни? — прорычал он, и в его голосе впервые послышалось что-то, кроме угрозы. Что-то похожее на усталую заботу. — Могу попытаться, — пожал плечами Патрик. — Если вы дадите нам доступ к вашим биологическим образцам. И перестанете размахивать саблями. Это нервирует Роберта, он начинает слишком быстро говорить, а у Сквидварда от этого портится музыкальный слух. — Сквидвард, услышав своё имя, вздрогнул и машинально дунул в кларнет. Инструмент издал очередной гнусавый всхлип. Вертлявый Джонни посмотрел на гиганта Дэви. Дэви посмотрел на Джонни. А затем оба, не сговариваясь, расхохотались. Смех их был скрипучим, похожим на кашель чаек, но абсолютно искренним. — Капитан! — пробасил Дэви, утирая здоровый глаз. — Они нам нравятся! Давай не будем их топить прямо сейчас! Пусть этот жёлтый пацан сварит нам супу, а умник пусть посмотрит мою поясницу! Сто лет болит, спасу нет! Все нервы, наверное, отсидел! — Капитан медленно спустился по трапу. Каждый его шаг отдавался глухим ударом в корпусе «Хрустящей раковины». Он остановился напротив Роберта и навис над ним, словно утёс. Из-под капюшона пахнуло йодом, ржавчиной и бесконечной усталостью. — Хорошо, — пророкотал он. — Мы дадим вам шанс. Готовьте ужин, повар. Лечите мой экипаж, лекарь. А ты, — он ткнул пальцем в Сквидварда, — сыграешь нам что-нибудь весёлое. И если мне не понравится... если музыка будет фальшивить, а суп окажется пересолен... ваши души украсят мою корму. Навечно. — Роберт просиял так, словно ему только что вручили ключи от рая. — Вы не пожалеете, мистер Голландец, сэр! Это будет лучший ужин в вашей загробной жизни! Клянусь Полями Медуз! — Капитан резко развернулся, взметнув полами плаща. — Посмотрим, смертный. Посмотрим. — Дэви, спускаясь следом, незаметно пихнул Роберта локтём в бок. Удар был такой силы, что юноша едва не улетел за борт. — Эй, малыш, — прошептал гигант, скосив глаз на капитана. — Ты это... поосторожнее там с шутками про загробную жизнь. А то Капитан в последнее время сам не свой. Уже триста лет не свой, если честно. Всё бубнит про какой-то долг, про предательство... Ну, давай, шевели поршнями! Где тут у вас камбуз? — И он, гогоча, начал подниматься обратно, таща за шиворот упирающегося Сквидварда, который судорожно прижимал к груди кларнет. — Пошли-пошли, дудочник! Покажешь, как ты можешь играть на нервах у боцмана! — Патрик и Шелдон переглянулись между собой. В глазах обоих читалось одно и то же: «Мы ступили на борт легенды». И никто из них ещё не знал, что настоящее приключение только начинается. *** Патрик собрал своё оборудование быстрее всех. Полевой микроскоп, спектрограф, набор пробирок, пинцеты, скальпели, чашки Петри - всё было упаковано с той методичностью, которая выдавала в нём не просто учёного, а человека, привыкшего работать в экстремальных условиях. Он застегнул саквояж и первым шагнул на позвонковый трап. — Доктор Стар, — окликнул его Шелдон, — будьте осторожны. Мы не знаем, как хроно-поле внутри корабля повлияет на наше восприятие реальности. — Патрик обернулся через плечо. — Именно поэтому я и иду первым, — спокойно ответил он. — Если поле искажает сознание, то мой мозг, простите за нескромность, имеет наибольший запас прочности. Я всю жизнь имел дело с вещами, которые нормальные люди считают галлюцинациями. Для меня это обычное дело, как для вас, например - тот же вторник. — Шелдон хотел возразить, но промолчал. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: этот розовый толстяк в дурацкой рубашке, возможно, самый уравновешенный человек в их команде. Роберт, воодушевлённый примером друга, поспешил следом. Он захватил с собой походную сумку с кухонными принадлежностями: маленькую сковороду, лопатку, набор специй и, конечно, секретный ингредиент для крабсбургеров - тот самый, который он поклялся не раскрывать даже под страхом смерти. Шелдон шёл третьим. Его крошечная фигура, облачённая в белый халат, казалась почти игрушечной на фоне мрачной громады галеона. В одной руке он сжимал саквояж с антидотами, в другой портативный анализатор токсинов. Сквидвард шёл последним. Точнее, его тащили. Дэви, несмотря на его протесты и возмущённое шипение, волок музыканта вверх по трапу, словно котёнка за шкирку. — Отпустите меня! — возмущался Сквидвард. — Я сам умею ходить! Я взрослый человек! Я налогоплательщик! — Да ладно тебе, дудочник, — грохотал Дэви. — Расслабься. У нас на борту редко бывают гости, которые ещё дышат. Обычно они уже того... — он выразительно провёл ребром ладони по горлу. — А вы, значит, живые. Пока живые. Шевелите поршнями! — Какими поршнями?! — взвизгнул Сквидвард. — У меня их нет! — Значит, отрастишь! — загоготал Дэви. — И они скрылись в клубах зеленоватого тумана, окутывающего палубу «Летучей Смерти». Последнее, что услышал экипаж «Хрустящей раковины», прежде чем трап втянулся обратно, а борт галеона сомкнулся, отрезая путь назад, - это голос Роберта, звенящий от восторга: — Патрик! Смотри! У них тут растут грибы! Светящиеся грибы! Как на Полях Медуз в сезон дождей! Можно я сорву один на сувенир?! — И голос Патрика, спокойный и деловитый: — Не трогай их, Боб. Это может быть разумная форма жизни. Или токсичная. Или то и другое одновременно. — Ой. — Пятый день поисков подошёл к концу. Начинался первый день разгадки.