В поисках летучего Голландца: день пятый

Трап из гигантских позвонков втянулся обратно в чрево корабля с отвратительным чавкающим звуком, который эхом разнёсся по всем палубам. Роберт, оглянувшись через плечо, успел заметить, как борт галеона сомкнулся, отрезая последний проблеск солнечного света. Теперь их окружал только зеленоватый полумрак, пронизанный мерцанием гнилушечного света, и запах - сложный, многослойный, как хороший соус. Пахло солью, старой древесиной, порохом, водорослями и чем-то ещё, чему Роберт не мог подобрать названия. Чем-то древним. Чем-то, что существовало здесь задолго до того, как первый человек спустил лодку на воду. Они стояли на главной палубе «Летучей Смерти», и каждый из четверых по-своему осмысливал происходящее. Роберт - с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом, словно ребёнок, впервые попавший в кондитерскую лавку. Патрик - с холодным, аналитическим спокойствием, методично сканируя пространство взглядом, который не упускал ни одной детали. Шелдон - с напряжённой подозрительностью, сжимая в одной руке саквояж с антидотами, а в другой портативный анализатор токсинов, который непрерывно попискивал, сообщая о превышении всех мыслимых норм. И Сквидвард - с выражением лица человека, который только что осознал, что его отпуск безвозвратно испорчен, а впереди маячит перспектива быть превращённым в элемент декора. Палуба, на которой они оказались, была огромна. Гораздо больше, чем казалось снаружи. Пространство здесь подчинялось иной геометрии, словно корабль был сложен из кусков реальности, сшитых между собой кривыми стежками времени. Мачты уходили вверх, теряясь в клубах зеленоватого тумана, и невозможно было сказать, где они заканчиваются. Повсюду, куда ни падал взгляд, громоздились свидетельства столетий: пушечные ядра, позеленевшие от патины; бухты канатов, сплетённых из волос утонувших моряков(Патрик определил это мгновенно, пробормотав что-то о кератиновой структуре); свёрнутые паруса, сшитые из кожи каких-то морских существ, которых не описать ни в одном учебнике. Но самым поразительным были растения. Они росли повсюду. Из щелей между досками, из пушечных портов, из пустых глазниц черепов, вплавленных в корпус. Светящиеся грибы на тонких, дрожащих ножках. Лианы, медленно ползущие по переборкам, словно змеи. Цветы с лепестками, которые открывались и закрывались в ритме, не совпадающем с дыханием ни одного из присутствующих. И все они излучали тот самый холодный, зеленоватый свет, который экипаж «Хрустящей раковины» видел в образцах воды. — Хроно-флора, — прошептал Патрик, присаживаясь на корточки возле одного из грибов. Его голос звучал благоговейно, как у паломника, достигшего святыни. — Растения, существующие во временном потоке. Они не фотосинтезируют в привычном смысле. Они питаются самим временем. Поглощают секунды, минуты, часы... — он достал пинцет и осторожно прикоснулся к шляпке гриба. Та немедленно втянулась, словно улитка в раковину. — И, судя по реакции, обладают примитивной нервной системой. Разумные растения. Боже мой, я ждал этого всю жизнь. — Доктор Стар, — прошипел Шелдон, — не могли бы вы отложить свои ботанические восторги до того момента, когда мы убедимся, что нас не собираются пустить на корм этой самой флоре? — Он был прав. Пока Патрик изучал грибы, а Роберт с трудом сдерживал желание потрогать всё вокруг, пираты никуда не делись. Дэви и Джонни стояли чуть поодаль, переглядываясь и обмениваясь жестами, которые явно означали: «Ты видел этих сухопутных крыс? Они даже не боятся!» — Капитан же возвышался на квартердеке - приподнятой кормовой части палубы, куда вела лестница, сложенная из корабельных штурвалов. Он стоял неподвижно, словно статуя, и только багровые угли его глаз медленно перемещались, следя за каждым движением гостей. — Дэви, — пророкотал он, и его голос прокатился по палубе, как отдалённый гром. — Размести гостей в каюте. Выдели им ту, что рядом с карцером. Если начнут шуметь — знаешь, что делать. — Будет исполнено, Капитан! — гаркнул Дэви, вытягиваясь по стойке смирно, насколько это было возможно при его комплекции. А затем, наклонившись к Роберту, добавил шёпотом, который, впрочем, был слышен всем: — Карцер - это громко сказано. Там просто чулан с ведром и скелетом. Но скелет дружелюбный. Он уже триста лет как не кусается. Зубов нет. — Скелет? — переспросил Сквидвард, и его бирюзовое лицо приобрело оттенок, близкий к цвету болотной тины. — В нашей каюте будет скелет?! — Не переживай, дудочник, — Джонни хлопнул его по плечу своей чешуйчатой ладонью. — Его зовут Бернард. Он из бывших пассажиров. Хороший парень, только очень тихий. Вы поладите. — Сквидвард открыл рот, чтобы возразить, но Дэви уже подхватил его под локоть и поволок в сторону люка, ведущего в нижние палубы. Роберт, Патрик и Шелдон последовали за ними, стараясь не отставать. Идти приходилось быстро, из-за того что коридоры «Летучей Смерти» были извилисты, словно кишечник гигантского зверя, и освещались только редкими фонарями, в которых горел всё тот же зеленоватый огонь. — Итак, — заговорил Дэви, пока они спускались по скрипучей лестнице, — знакомство с кораблём. Это - главный коридор. Видите эти царапины на стенах? — он указал на глубокие борозды в дереве. — Это отметины от когтей Кракена, когда мы с ним дрались в тысяча семьсот сорок втором. Хорошая была драка. Я тогда потерял левый глаз. Ну, не совсем потерял... он просто выпал, а я его подобрал и обратно вставил. С тех пор немного двоится, но я привык. — Кракен? — Патрик мгновенно оживился. — Вы сражались с самим Кракеном?! Вы можете описать его анатомию? Сколько у него было щупалец? Какого размера присоски? Это был Architeuthis dux или представитель неизвестного вида? — Дэви остановился и уставился на учёного своим единственным глазом, в котором читалась смесь удивления и уважения. — Ты знаешь, умник, — произнёс он задумчиво, — за триста лет никто не спрашивал меня о присосках. Обычно спрашивают: «Где сокровища?» или «Можно мне уйти?». Ты мне нравишься. — Он хлопнул Патрика по спине с такой силой, что тот едва не выронил очки. — Я тебе потом всё расскажу. И про Кракена, и про Морского Змея, и про ту штуку, которая живёт в трюме и по ночам поёт песни. Мы её зовём Тётя Барбара. Она, кажется, раньше была оперной певицей, пока не утонула. — В трюме живёт оперная певица? — уточнил Роберт, и его глаза засияли ещё ярче. — А она принимает заказы? Я могу испечь для неё торт! — Она не ест торты, — отозвался Джонни, почёсывая свою чешуйчатую щёку. — Она питается воспоминаниями. Но ты можешь спеть ей что-нибудь весёлое. Только предупреждаю: если ей не понравится, она забирает не воспоминания, а голос. У нас так один юнга стал немым на пятьдесят лет. Хороший был парень, болтал без умолку. А потом - молчок. Тишина. Благодать. — Заткнись, Джонни, — беззлобно бросил Дэви. — Ты гостей пугаешь. — А разве мы не должны их пугать? — искренне удивился Джонни. — Мы же пираты. У нас репутация. Если пойдёт слух, что мы тут чаем гостей поим, к нам всякая шваль полезет. Коммивояжёры, страховые агенты, политики... — А мы и не поим чаем, — возразил Дэви. — Мы их селим в каюте с Бернардом. Это совсем другое. — Тем временем они достигли конца коридора, где обнаружилась массивная дубовая дверь, окованная ржавыми железными полосами. На двери мелом было коряво выведено: «Каюта для гостей (пока живых)». Чуть ниже, другим почерком, была приписка: «Бернард, не вздумай пугать новых. Прошлых ты до инфаркта довёл». Дэви распахнул дверь и жестом пригласил гостей внутрь. Каюта оказалась на удивление просторной. Четыре койки, расположенные в два яруса, были застелены относительно чистым бельём, от которого пахло лавандой - странный, почти неуместный запах среди всеобщего тлена. На столе, привинченном к полу, стоял кувшин с водой и четыре оловянных стакана. В углу, на деревянном стуле, действительно сидел скелет. Он был облачён в истлевший камзол и треуголку, а его костяные пальцы сжимали оловянную кружку. В пустых глазницах мерцали два крошечных огонька - не красных, как у капитана, а тёплых, желтоватых, словно свет далёкой свечи. — Добрый вечер, — произнёс скелет. Его голос был тихим, шелестящим, как шорох осенних листьев. — Меня зовут Бернард. Прошу прощения за мой внешний вид. Я знаю, что выгляжу не лучшим образом. Триста лет без солнца и косметолога - это вам не шутка, друзья. — Сквидвард издал сдавленный звук. Средний между всхлипом и смехом, и опустился на ближайшую койку. Кларнет он по-прежнему прижимал к груди, словно это был его единственный якорь в реальности. — Очень приятно, Бернард, — произнёс Патрик, первым оправившись от удивления. Он подошёл к скелету и, к ужасу остальных, протянул ему руку. — Доктор Патрик Стар, биолог, криптозоолог. Могу я задать вам несколько вопросов о вашем состоянии? Вы первый известный мне случай скелетной анимации с сохранением сознания. Как вы поддерживаете структурную целостность без мышечной ткани? Каков механизм вашей речевой функции? И... — Патрик! — шикнул на него Шелдон. — Это неприлично! Нельзя спрашивать у скелета, как он разговаривает! Это всё равно что спрашивать у человека, как он дышит! — Почему? — искренне удивился Патрик. — Я и у людей часто спрашиваю, как они дышат. Обычно они не отвечают, но это не значит, что вопрос плохой. — Бернард, однако, не обиделся. Его челюсть дрогнула, издав тихий щелчок - вероятно, это был смех. — Не переживайте, доктор Шелдон, — прошелестел он. — За триста лет меня спрашивали о разном. Один посетитель даже пытался одолжить у меня рёбра для своей коллекции. Приятно встретить того, кто интересуется наукой, а не костями. — Он повернул череп к Патрику. — Что касается ваших вопросов... Боюсь, у меня нет ответов. Я не знаю, как я говорю. Я не знаю, как я двигаюсь. Я просто... существую. Это проклятье, доктор Стар. Или благословение. Зависит от настроения. — Роберт, который до этого момента молча стоял в дверях, вдруг просиял и решительно шагнул к скелету. — Мистер Бернард, сэр! Меня зовут Роберт Квадратов, и я шеф-повар! Скажите, есть ли что-то, чего вам не хватает? Может быть, какой-то особенный запах? Или вкус? Я могу приготовить что угодно! Суп из морских водорослей, крабсбургер, оладьи... — Бернард замер. Огоньки в его глазницах дрогнули. — Знаете, Роберт, — произнёс он тихо, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме вежливого безразличия, — последний раз, когда кто-то предлагал мне еду, это было в тысяча семьсот двенадцатом году. Я, конечно, не могу её съесть в обычном смысле. Но запах... — он запнулся. — Я скучаю по запаху свежего хлеба. Моя жена пекла его каждое воскресенье. — Роберт прижал руку к сердцу. Его глаза наполнились слезами. — Я испеку вам хлеб, — пообещал он с такой серьёзностью, словно давал клятву на мече. — Самый лучший хлеб в вашей жизни. То есть, в вашей загробной жизни. То есть... Ну, вы понимаете. — Бернард медленно кивнул. Его костяные пальцы чуть крепче сжали кружку. — Спасибо, юноша, — прошелестел он. — Этого мне не предлагал никто за триста лет. — Ладно-ладно, — перебил Дэви, протискиваясь в каюту. Его огромная фигура заполнила собой всё свободное пространство. — Слезливые разговоры - это, конечно хорошо, но у нас распорядок. Капитан велел передать: ужин через два часа в капитанской столовой. Повару явиться за час до этого на камбуз. Лекарю - явиться в лазарет, там у нас целая очередь из хворых, они уже три дня как записались. Дудочнику... привести инструмент в порядок, потому что он будет играть за ужином. А ты, — он ткнул пальцем в Шелдона, — ты вроде химик? Тебя капитан хочет видеть в своей лаборатории. У него там какая-то склянка не открывается уже сто пятьдесят лет. Говорит, если откроешь, зачтётся потом. — Шелдон поправил очки, и его глаз дёрнулся — на этот раз не от гнева, а от профессионального азарта. — Лаборатория? У капитана есть лаборатория? — А ты думал, — хмыкнул Джонни, заглядывая в дверь из-за плеча Дэви. — Он у нас не просто так триста лет плавает. Всё это время он изучает алхимию, астрономию, хроно-механику... Он, между прочим, три докторских степени имеет. Правда, университеты, которые их выдали, уже затонули, но дипломы висят у него в каюте. В рамочках. — Капитан тоже учёный? — Патрик оторвался от изучения костей Бернарда. Он уже успел взять их образец на анализ, пока никто не видел. — Это многое объясняет. Хроно-поле вокруг корабля имеет искусственную структуру. Кто-то должен был его настроить и поддерживать постоянно. — Вот сам у него и спросишь, — отрезал Дэви. — А теперь - всем разойтись по заданиям. Время не ждёт. — И он оглушительно хлопнул в ладоши, отчего с потолка посыпалась труха, а Бернард едва не свалился со стула. *** Роберт шёл на камбуз с таким чувством, словно его ведут на эшафот. Впрочем, это чувство быстро сменилось предвкушением. Ведь эшафотом был камбуз, а камбуз был его стихией. Даже если этот камбуз находился на борту проклятого корабля-призрака. Камбуз «Летучей Смерти» располагался в средней части корабля и занимал помещение, которое когда-то, вероятно, было оружейной палубой. Огромные чугунные плиты, служившие когда-то основанием для пушек, теперь были переоборудованы в разделочные столы. Вдоль стен тянулись полки, уставленные банками, склянками и горшками всех размеров, и на каждой банке была этикетка, написанная корявым почерком. «Сушёные водоросли - не ядовитые, проверено лично Дэви». «Глаза кальмара. Свежие, третьего дня». «Специи из Ост-Индии. Год сбора - 1689». «НЕ ТРОГАТЬ!!! ЭТО НЕ ЕДА!!! Это Джонни экспериментировал, до сих пор воняет так, что глаза режет»! У плиты, огромной, сложенной из кирпича и покрытой вековой копотью, стоял Джонни. Его чешуйчатые руки ловко орудовали ножом, нарезая что-то, отдалённо напоминающее морковь, но фиолетового цвета и с щупальцами. — А, поварёнок! — обрадовался он, заметив Роберта. — Заходи, заходи! Это моё царство. Ну, наше царство, пока ты здесь. Капитан сказал, чтобы я тебе всё показал и не вздумал травить гостей. — Он наклонился к Роберту и доверительно зашептал: — Между нами, я не очень хороший повар. Дэви говорит, моя стряпня способна поднять мёртвого. В смысле - даже мёртвый сбежит. Но я стараюсь. — Роберт оглядел камбуз и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Здесь было всё, о чём он мог мечтать. Старые, но надёжные инструменты. Запасы провизии, которые, казалось, не истощались годами, вероятно, благодаря одной лишь хроно-аномалии. И даже небольшая кирпичная печь имелась для выпечки хлеба, которую, судя по всему, не разжигали уже несколько десятилетий. — Мистер Джонни, — произнёс Роберт, и его голос зазвенел от энтузиазма, — я обещал Бернарду испечь хлеб. Вы не покажете мне, как разжечь эту печь? — Джонни уставился на него, и его чешуйчатое лицо дрогнуло. — Хлеб? Для Бернарда?! — он помолчал, а затем широко улыбнулся, обнажив острые, как у акулы, зубы. — Знаешь, парень, ты странный. Но странный в хорошем смысле. Обычно гости думают только о том, как бы спасти свою шкуру. А ты думаешь о том, как порадовать старого скелета. — Он отложил нож и хлопнул Роберта по плечу. — Давай, покажу тебе печь. И мука у нас есть. Правда, ей лет двести, но в хроно-поле продукты не портятся. Так, меняют вкус. Иногда в лучшую сторону. Иногда в очень странную. — И они принялись за работу. Джонни показывал, где что лежит, и рассказывал истории. О том, как сто лет назад к ним на борт попал французский пекарь, который научил его делать круасаны. О том, как они однажды украли целый груз специй с голландского клипера, и капитан потом чихал три дня, потому что перец попал ему в глаза. О том, как Дэви пытался приготовить суп из морского змея, но змей оказался не мёртвым, и суп сбежал через иллюминатор. Роберт слушал, смеялся и замешивал тесто. Он добавил в него немного секретного ингредиента. Того самого, который использовал для крабсбургеров. Он не знал, как хроно-полимеры отреагируют на его соус, но интуиция подсказывала: это будет что-то особенное. Тем временем в лазарете Патрик Стар развернул бурную деятельность. Лазарет «Летучей Смерти» представлял собой длинное узкое помещение, вдоль стен которого стояли койки, застеленные парусиной. На койках лежали, сидели и даже висели пираты с самыми разнообразными недугами. Здесь был боцман, у которого якорь пророс сквозь плечо - в буквальном смысле пророс, пустив металлические корни в кость. Был юнга, который сто лет назад подхватил какую-то хроно-инфекцию и теперь каждое утро просыпался в другом возрасте; то младенцем, то стариком. Был канонир, страдающий от фантомных болей в давно ампутированной ноге, хотя сама нога, отдельно от тела, ходила где-то по кораблю и периодически пинала ничего не подозревающих матросов. Патрик переходил от пациента к пациенту, задавал вопросы, делал заметки в своём полевом дневнике и брал образцы. Он был в своей стихии. Хроно-медицина - это была та область, о которой он мечтал, но которую считал невозможной. И вот теперь невозможное лежало перед ним на пропитанных солью койках. — У вас классический случай темпорального симбиоза, — говорил он боцману с якорем в плече. — Металл вступил в реакцию с вашими тканями на хроно-уровне. Он не просто находится в вашем теле. Он всегда там находился. В какой-то временной точке вы и якорь стали единым целым. Я могу попытаться разорвать эту связь, но это будет... скажем так, необычное ощущение. — Режь, доктор, — прохрипел боцман. — Хуже, чем когда меня крюком за бок зацепили, уже не будет! — Будет, — честно предупредил Патрик. — Будет гораздо хуже. Но ненадолго. — Шелдон в это время стоял перед дверью капитанской лаборатории и собирался с духом. Лаборатория находилась в самой кормовой части корабля, в помещении, которое когда-то было капитанской каютой. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился слабый сладкий запах реактивов, старой бумаги и чего-то металлического. Он толкнул дверь и вошёл. Лаборатория была великолепна. Она занимала два яруса, соединённых винтовой лестницей из кованого железа. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, фолиантами и свитками. Столы были заставлены алхимическим оборудованием - ретортами, перегонными кубами, тиглями, весами. В центре помещения, на специальном постаменте, стояла та самая склянка, о которой говорил Дэви. Она была размером с человеческую голову, сделана из тёмного стекла и запечатана сургучом с печатью, изображавшей песочные часы. Капитан стоял у одного из столов, спиной ко входу. Его плащ был откинут, и Шелдон впервые увидел его фигуру целиком. Капитан был высок, широк в плечах, но его тело, казалось, состояло не только из плоти. В нём было что-то от дерева, что-то от металла, что-то от коралла. Он был живым воплощением своего корабля - таким же сборным, таким же древним, таким же невозможным. — Вы пришли, доктор Шелдон, — произнёс капитан, не оборачиваясь. Его голос звучал иначе, чем на палубе. Тише. Глубже. Уставше. — Мне говорили, вы лучший биохимик в своём мире. — Мне говорили, вы легендарный капитан, — ответил Шелдон, осторожно приближаясь. — Я полагаю, мы оба должны соответствовать своей репутации. — Капитан медленно обернулся. Под капюшоном, в полумраке лаборатории, его лицо было видно лучше, чем на палубе. И Шелдон, ожидавший увидеть чудовище, увидел... человека. Измождённого, изуродованного временем, но человека. С резкими чертами лица, с глубокими морщинами, с седой бородой, заплетённой в косицы. И с глазами - да, они горели красным, но в этом огне была не ярость. Была тупая, ноющая боль. — Вот эта склянка, — капитан указал на запечатанный сосуд. — Она содержит образец чистой хроно-эссенции. Я добыл её сто пятьдесят лет назад в сердце темпорального разлома. Но я не могу её открыть. Печать, которую вы видите, наложена мной самим, но я забыл, как её снять. — Забыли? — Шелдон приподнял бровь. — Время, доктор, — капитан усмехнулся, и его усмешка была горькой. — Оно стирает не только корабли и города. Оно стирает память. Я помню каждую битву, каждый шторм, каждое лицо, которое я погубил. Но я не помню, какую именно комбинацию символов я использовал, чтобы запечатать собственное величайшее открытие. Ирония, не правда ли? Шелдон подошёл к склянке и внимательно осмотрел печать. Она была сложной - символы переплетались в замысловатый узор, который, казалось, двигался, если смотреть на него слишком долго. — Я могу попытаться, — сказал он наконец. — Но мне понадобится время. И оборудование. И образцы вашей крови. Потому что, насколько я понимаю, печать настроена на ваш хроно-след. Это биометрический замок. — Капитан кивнул. — У вас есть два часа до ужина, — произнёс он. — Если вы преуспеете, я буду считать, что вы отработали своё пребывание на борту. Если нет... — он сделал паузу. — А, если нет? — Аккуратно поинтересовался Шелдон. — То просто попробуете ещё раз завтра. Я не тороплюсь. У меня впереди вся вечность, доктор. — И он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. А в каюте для гостей Сквидвард Щупальцев сидел на койке, глядя на свой светящийся кларнет, и пытался осмыслить всё, что с ним произошло за последний час. Бернард, сидевший напротив, молчал - то ли из вежливости, то ли потому что заснул. Хотя как спят скелеты, Сквидвард понятия не имел. — Бернард, — тихо позвал он. — Да, мистер Щупальцев? — тотчас отозвался скелет. — Вы были музыкантом при жизни? — Бернард помолчал. Огоньки в его глазницах заинтересованно пару раз мигнули. — Я был скрипачом, — ответил он наконец. — Играл в оркестре при дворе короля. Пока не сел не на тот корабль. — Его костяные пальцы пробежались по воображаемым струнам. — Знаете, что самое страшное в этом проклятии? Даже не то, что ты мёртв. А то, что ты всё помнишь. Каждую ноту, каждую мелодию, каждый аплодисмент. Но не можешь извлечь ни звука. — Сквидвард посмотрел на свой кларнет. Потом на Бернарда. А затем принял решение, которое удивило его самого. — Вы не можете играть, — произнёс он, поднимаясь с койки. — Но вы можете слушать. Я буду репетировать перед ужином. И если я сфальшивлю, вы мне скажете. — Огоньки в глазницах Бернарда вспыхнули ещё ярче. — Я не ослышался? — прошелестел он. — Вы предлагаете мне... быть вашим критиком? — Не критиком, — Сквидвард впервые за долгое время улыбнулся. — Слушателем. — Он поднёс кларнет к губам, и каюта наполнилась музыкой. Мелодия была всё ещё печальной, всё ещё в миноре, но в ней появилось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Возможно, это была надежда. *** На удивление два часа пролетели незаметно. Каждый из четверых был поглощён своим делом, и когда колокол на верхней палубе пробил семь склянок, что на корабле означало время ужина, они встретились в главном коридоре, чтобы вместе идти в капитанскую столовую. Роберт сиял. Его фартук был покрыт мукой, а в руках он бережно нёс корзину со свежеиспечённым хлебом. Румяным, ароматным, истекающим маслом. От одного его запаха у проходящих мимо пиратов начинали течь слюни. Джонни, семенивший рядом, с гордостью показывал всем результат их совместной работы. Патрик выглядел уставшим, но довольным. Его саквояж пополнился десятками новых образцов, а полевой дневник был исписан заметками. Он уже предвкушал, как будет обрабатывать эти данные. Шелдон шёл задумчивый. Печать на склянке оказалась сложнее, чем он предполагал, но он уже начал понимать её структуру. Ещё несколько часов работы - и он сможет её снять. А там... там откроется доступ к чистой хроно-эссенции. К веществу, способному изменить всё. Сквидвард бережно нёс кларнет, и его лицо было спокойным. Впервые за много лет он чувствовал себя... нужным. Его музыка, оказывается, могла не только раздражать, но и исцелять. Во время репетиции Бернард не сделал ни одного замечания. Он просто слушал. И светился. Капитанская столовая находилась в центре корабля и была единственным помещением, которое освещалось не зеленоватым светом, а тёплым, живым огнём свечей. Длинный дубовый стол был накрыт на десять персон. Во главе его уже сидел Капитан. По правую руку от него расположился Дэви, по левую - место, по-видимому, предназначалось для Джонни. Остальные места ждали гостей. — Прошу, — пророкотал Капитан, и его голос звучал почти торжественно. — Садитесь. Сегодня вы - гости «Летучей Смерти». И, согласно Кодексу Вечного Штиля, пока вы под нашей крышей, вам никто не причинит вреда. — Он сделал паузу. — Если, конечно, вы сами не попросите. — Попросим? — переспросил Роберт. — Кто же будет просить причинить себе вред? — Удивитесь, — хмыкнул Дэви. — Некоторые гости так много говорят, что мы предлагаем им выбор: замолчать самим или мы поможем. Обычно выбирают второе. — Но сегодня, — перебил его Капитан, — мы не будем говорить о делах. Сегодня мы будем есть, пить и слушать музыку. Повар, — он обратился к Роберту, — что вы нам приготовили? — Роберт встал и, запинаясь от волнения, начал перечислять: — На первое - суп из морских водорослей с гренками из хлеба, который я испёк специально для мистера Бернарда. На второе - запечённый морской окунь под соусом из секретного ингредиента. На десерт - пудинг из хроно-ягод, которые мистер Джонни помог мне собрать в трюме. И, конечно, хлеб. Много хлеба. — Пираты оживлённо переглянулись. По столу пробежал одобрительный гул. — А хлеб-то и правда знатный, — прогудел Дэви, отламывая кусок и отправляя его в рот. — Джонни, учись, пока живой! — Я живой уже триста лет, — огрызнулся Джонни. — И за это время научился только одному: если что-то вкусно - не спрашивай, из чего это сделано. — Ужин проходил в атмосфере, которую никто из гостей не ожидал. Пираты, казавшиеся на палубе воплощением ужаса, за столом оказались шумными, весёлыми и удивительно гостеприимными. Они наперебой рассказывали истории, подливали друг другу ром, а гостям - яблочный сок, потому что, как выразился Дэви, «вы ещё маленькие для нашего пойла». Смеялись и подшучивали друг над другом. Джонни рассказал о том, как однажды пытался подстричь Дэви бороду и случайно подстриг ему брови, после чего гигант неделю ходил с удивлённым выражением лица, даже когда злился. Дэви в ответ поведал историю о том, как Джонни решил, что сможет договориться с Кракеном, и в итоге был выплюнут обратно на палубу, покрытый слизью и крайне возмущённый. Сквидвард, когда настала его очередь, сыграл «Маленькую ночную серенаду». На этот раз она звучала не в траурном миноре, а в своём изначальном, светлом мажоре. Чисто, прозрачно, как летний вечер. И пираты слушали. Даже те, кто стоял на вахте, пришли к дверям столовой, чтобы послушать музыку. А когда он закончил, Капитан произнёс то, чего никто не ожидал: — Благодарю вас, мистер Щупальцев, — сказал он, и его красные глаза на мгновение потускнели, став почти человеческими. — Эта мелодия... я слышал её в последний раз триста лет назад. На берегу, перед тем как уйти в море. Её играла... — Он не договорил. Отвернулся и долго смотрел в иллюминатор, за которым была только вечная, зеленоватая тьма. После ужина, когда гости вернулись в свою каюту, а Бернард, которому Роберт торжественно вручил недавно буханку хлеба, и который сейчас держал её, прижимая к грудной клетке, словно величайшую драгоценность, остался сидеть на своём стуле. Роберт же сел на свою койку и тихо произнёс: — Знаете, я думал, что они злые. Но они не злые. Они просто... одинокие. — Одинокие и больные, — добавил Патрик, листая свой дневник. — Хроно-поле, которое их окружает, — это не только сила. Это болезнь. Медленная, неизлечимая. Они заперты здесь, Роберт. Так же, как мы заперты в своих телах. — И что мы будем делать? — спросил Сквидвард. — Мы пришли сюда за лекарством для Юджина. Но теперь, когда я вижу их... может быть, мы должны помочь и им тоже? — Шелдон, сидевший в углу и молчавший весь вечер, поднял голову. — Я работаю над этим, — сказал он тихо. — Печать на склянке это не просто замок. Это ключ. Если я смогу её открыть, мы получим доступ к чистой хроно-эссенции. Достаточно будет одной капли, чтобы исцелить Юджина. И, возможно... — он замялся, — возможно, достаточно будет другой капли, чтобы дать им то, чего они хотят больше всего. — И чего же они хотят? — спросил Роберт. — Из угла донёсся тихий голос Бернарда: — Покоя, — прошептал он. — Мы все хотим покоя. Но не смерти. Просто... возможности выбирать. Жить, когда хочется жить. И уйти, когда придёт наше время. — В каюте воцарилось молчание. За иллюминатором всё так же клубился зеленоватый туман, и где-то в глубине корабля тихо пела свою арию Тётя Барбара. День пятый закончился. Впереди был день шестой. И никто из них ещё не знал, что он принесёт.