В поисках летучего Голландца: день пятый

Ночь на «Летучей Смерти» не была похожа ни на одну ночь, которую кто-либо из гостей переживал прежде. Во-первых, здесь не было самого понятия «ночь» в привычном смысле. За иллюминаторами, затянутыми мутной слюдой, вечно клубился зеленоватый туман, и невозможно было сказать, стоит ли сейчас полдень или полночь. Во-вторых, корабль никогда не затихал полностью. Он жил своей жизнью - непрерывной, ритмичной, заполненной звуками, к которым нужно было привыкнуть. Где-то в трюме пела Тётя Барбара, и её ария, исполняемая на давно забытом языке, просачивалась сквозь переборки, словно вода сквозь трещины в корпусе. Где-то на верхней палубе перекликались вахтенные. Где-то в недрах корабельного чрева мерно стучал невидимый механизм, отсчитывающий ритм, отличный от ритма человеческого сердца. Сквидвард проснулся первым. Он лежал на своей койке, уставившись в низкий потолок, и пытался понять, что именно вырвало его из сна. Кларнет, лежащий рядом на подушке, мягко светился, а значит, где-то поблизости был всплеск хроно-активности. Он сел, свесив босые ноги на холодные доски палубы, и оглядел каюту. Роберт спал на верхней койке, свернувшись калачиком и прижимая к груди свою резиновую медузу. Его лицо было безмятежным, и он едва слышно посапывал, словно не на проклятом корабле находился, а в своей детской кроватке под присмотром бабушки. Патрик сидел за столом, склонившись над микроскопом, - он, судя по всему, вообще не ложился. Его розовая рубашка была расстёгнута, очки съехали на кончик носа, а в руке он держал пинцет с образцом какой-то светящейся ткани. Шелдон же куда-то исчез. Очевидно он, ушёл в лабораторию Капитана ещё затемно, если здесь вообще можно было говорить «затемно». Бернард сидел на своём стуле в углу. Он не спал. Скелеты вообще не спят, как выяснилось из вечернего разговора. Но он пребывал в каком-то особом состоянии: огоньки в его глазницах были притушены до минимума, а костяные пальцы неподвижно лежали на коленях. Буханка хлеба, подаренная Робертом, стояла перед ним на столе, источая едва уловимый аромат свежей выпечки. — Доброе утро, мистер Щупальцев, — прошелестел Бернард, не меняя позы. — Доброе, — пробормотал Сквидвард, потирая сонные глаза. — Хотя я не уверен, что здесь бывает утро. — Здесь бывает всё, — ответил скелет. — Просто не в том порядке, к которому вы привыкли. — Сквидвард не нашёлся, что ответить, и вместо этого взял в руки кларнет. Инструмент мягко завибрировал в его ладонях, словно приветствуя хозяина. Он поднёс его к губам и извлёк короткую, пробную тихую трель, чтобы не разбудить Роберта. Звук получился чистым, прозрачным, как родниковая вода. Бернард чуть заметно наклонил череп - жест, который Сквидвард уже научился распознавать как выражение одобрения. — Вы сегодня хорошо спали? — спросил скелет. — Как ни странно, да, — признался Сквидвард. — Я думал, что не смогу заснуть. Но когда я закрыл глаза, мне приснилась музыка. Не та, что я играю. Другая. Незнакомая. Будто кто-то играл её внутри корабля. — Бернард с секунду помолчал. — Это не сон, — произнёс он наконец. — Корабль поёт по ночам. Вернее, не сам корабль, а эссенция, которая заключена в его сердце. Точнее хроно-эссенция. Она излучает вибрации, и некоторые люди способны их слышать. Обычно это те, у кого есть дар к музыке. — Сквидвард медленно опустил кларнет. — Вы хотите сказать, что я слышал... время? — Время, пространство, память, — Бернард пожал костяными плечами. — Все эти понятия здесь перемешаны. Капитан называет это «Песнью Вечности». Он говорит, что если слушать достаточно долго, можно услышать голоса тех, кого уже с нами нет. И тех, кого ещё нет. — В этот момент Роберт пошевелился на своей койке и сладко зевнул. — Доброе утро, — пробормотал он, ещё не открывая глаз. — Бабуль, я сегодня не опоздаю в школу, честное слово... — А затем его глаза распахнулись, и он сел, осознав, где находится. — Ой. Это не школа. Это корабль-призрак. — Он потёр глаза и вдруг просиял. — Но хлеб-то вчера получился отличный, правда? — Лучший хлеб за триста лет, — подтвердил Бернард. Роберт весело спрыгнул с койки и начал одеваться с той же энергией, что и каждое утро. Его жёлтые волосы торчали во все стороны, но он, казалось, этого даже не замечал. — Патрик! Ты вообще спал? — обратился тот к другу. — Сон - это неэффективное использование времени, — отозвался Патрик, не отрываясь от микроскопа. — Особенно когда вокруг столько неизученных форм жизни. Вы знаете, что в воздухе этого корабля содержатся микроорганизмы, которые живут в обратном временном потоке? Они дышат не кислородом, а секундами. Буквально потребляют время как ресурс. — И что это значит? — спросил Сквидвард. — Это значит, что если мы проведём здесь достаточно долго времени, то можем начать молодеть, — пояснил Патрик. — Или стареть в обратную сторону. Или застрять в одной временной точке. Я пока не определил, какой из вариантов вероятнее. Нужно больше образцов. — Прекрасно, — Сквидвард закатил глаза. — Значит, я могу проснуться завтра младенцем. Или пенсионером. Или и тем, и другим одновременно. — Теоретически - да, — подтвердил Патрик. — Но не переживайте. Судя по состоянию пиратов, процесс идёт медленно. Очень медленно. У них было триста лет, чтобы привыкнуть. У нас есть несколько дней. — Их разговор прервал стук в дверь. Три гулких удара, от которых доски каюты задрожали. — Подъём, сухопутные крысы! — прогудел голос Дэви. — Капитан велел собрать всех в кают-компании через полчаса. Будет объявлять испытания. — Испытания? — переспросил Роберт, и его глаза загорелись азартом. — Какие испытания? — Те самые, ради которых вы сюда припёрлись, — ответил Дэви из-за двери. — Каждый из вас хотел что-то получить, верно? Ну так вот: просто так на «Летучей Смерти» ничего не дают. Надо доказать, что ты этого действительно достоин. Так что приводите себя в порядок, и чтоб через полчаса были как штык! И это... — он замялся. — Хлеба захватите. Очень уж вчера хорошо пошёл. — Роберт просиял ещё больше, и бросился собирать корзину с остатками вчерашней выпечки. Через полчаса все четверо стояли в кают-компании. Это было просторное помещение в средней части корабля, которое когда-то служило офицерской столовой, а теперь использовалось для собраний экипажа. Стены были увешаны пожелтевшими картами и чертежами. В центре стоял массивный стол из чёрного дерева, за которым уже сидели Капитан, Дэви, Джонни и несколько других пиратов, которых гости ещё не знали по именам. Здесь же был и штурман. Высокий, тощий, с лицом, наполовину скрытым под капюшоном, из-под которого виднелись только губы, вечно шепчущие что-то неслышимое для человеческого уха. Патрик умело определил, что он непрерывно рассчитывает координаты, даже во сне. Был и канонир - коренастый, с руками, покрытыми пороховыми ожогами, и с вечно прищуренным левым глазом. Также присутствовал местный квартирмейстер - единственный, кто носил не лохмотья, а относительно чистый камзол, и вёл корабельную бухгалтерию, записывая расход провизии и амуниции в толстый гроссбух, который, казалось, никогда не кончался. Капитан же, как и положено человеку его статуса, сидел во главе стола. Сегодня он выглядел иначе. Не так, как вчера. Его плащ был откинут, и под ним обнаружился старый, но тщательно заштопанный адмиральский мундир с эполетами, потускневшими от времени. На груди висел медальон на цепочке. Простой, медный, и явно женский. Капитан то и дело касался его пальцами, словно проверяя, на месте ли он. — Итак, — начал Капитан, и его голос, как всегда, прокатился по помещению низким рокотом. — Вчера вы были гостями. Сегодня вы станете просителями. Вы прибыли на «Летучую Смерть» не ради праздного любопытства. У каждого из вас есть желание. И я готов его исполнить - при условии, что вы докажете свою ценность. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Законы Вечного Штиля просты, — продолжал он. — Никто не получает дар бесплатно. Дар должен быть заработан. Испытан. Выстрадан. Вы четверо пройдёте через четыре испытания. Каждое из них будет соответствовать вашей природе. Если вы справитесь, то вы получите то, за чем пришли. Если нет... — он сделал паузу, — ...вы останетесь здесь. Не как пленники. А как члены экипажа. Навсегда. — От услышанного Сквидвард побледнел до состояния выцветшего пергамента. — Навсегда? — переспросил он. — В смысле... навсегда-навсегда? — Навсегда-навсегда, — подтвердил Дэви, радостно оскалившись. — Но ты не переживай, дудочник. У нас тут весело. Почти каждые сто лет что-то происходит. — Что именно? — сдавленно спросил Сквидвард. — Ну, например, сто лет назад у нас был пожар, — начал загибать пальцы Джонни. — Двести лет назад - нашествие морских змеев. Триста лет назад - скромный бунт. Четыреста лет назад... — Я понял, — перебил его Сквидвард. — Очень весело. — Роберт, напротив, выглядел воодушевлённым. — Испытания! — воскликнул он. — Как в легендах о рыцарях Круглого Стола! Или как в «Справочнике начинающего ловца медуз», глава двенадцатая: «Как пройти испытание на звание Мастера-ловца»! Я готов! — Твоё испытание будет первым, повар, — произнёс Капитан, и его красные глаза остановились на Роберте. — Ты хотел получить звание Главного Мастера Жарки и годовой запас секретной формулы. Но скажи мне, Роберт Квадратов, что ты знаешь о сути еды? — Роберт сглотнул и замер. Это был не тот вопрос, которого он ожидал. — Суть еды? — переспросил он. — Ну... еда - это то, что даёт нам силы. Что делает нас счастливыми. Что собирает семью за одним столом. Моя бабушка всегда говорила: «Хороший ужин лечит любые раны, даже те, которых не видно». — Капитан медленно кивнул. — Твоя бабушка - мудрая женщина. Но она сказала не всё. Еда это не только радость. Еда это ещё и память. Вкус способен перенести человека через годы. Запах способен воскресить то, что давно умерло. Настоящий мастер не просто готовит пищу. Он готовит воспоминания. — Капитан подался вперёд. — Твоё испытание будет таким: ты приготовишь блюдо для моего экипажа. Но не просто блюдо. Ты должен приготовить то, что каждый из них захочет съесть больше всего на свете. То, о чём они мечтали все эти триста лет. И если хотя бы один из них останется недоволен - испытание будет провалено. — Роберт вновь сглотнул. Задача была колоссальной. Он даже не знал этих пиратов, не говоря уже об их гастрономических мечтах. Но отступать было некуда. — Я сделаю это, — произнёс он твёрдо. — Я приготовлю лучший ужин в истории «Летучей Смерти». — Посмотрим, — усмехнулся Капитан и перевёл взгляд на Патрика. — Доктор Стар. Вы искали знаний. Вы хотели изучить формы жизни, неизвестные науке. Что ж, у вас будет такая возможность. Ваше испытание - спуститься в трюм и найти там Тётю Барбару. Вы должны взять у неё образец голоса и вернуться обратно. — По столу пробежал шёпот. Пираты переглядывались с явным беспокойством. Дэви нахмурил свой единственный глаз, а Джонни нервно почесал чешуйчатую щёку. — Тётя Барбара, — тихо произнёс Дэви, — это не та, с кем стоит встречаться один на один. Она... капризная. — Она забирает голоса, — добавил Джонни. — Или воспоминания. Или и то, и другое. Смотря в каком она настроении. — Я понимаю риск, — спокойно ответил Патрик, поправляя очки. — Но я учёный. И если существует форма жизни, способная питаться звуковыми волнами и памятью, я обязан её изучить. Даже если она попытается съесть меня. — Она не ест плоть, — возразил Капитан. — Она ест суть. Будьте осторожны, доктор Стар. Наука - это прекрасно, но есть вещи, которые наука объяснить не в силах. — Именно поэтому я здесь, — ответил Патрик. — Капитан перевёл взгляд на Шелдона. — Доктор Шелдон. Вы работали над моей склянкой всю ночь. Я это знаю. Я чувствую каждое прикосновение к хроно-эссенции. Вы продвинулись в своих исследованиях? — Шелдон выступил вперёд. Под его глазами залегли тёмные круги, но взгляд за толстыми линзами очков был острым и сосредоточенным. — Я расшифровал структуру печати, — сообщил он. — Это не просто биометрический замок. Это темпоральный узел. Он привязан не только к вашей крови, Капитан, но и к определённой точке во времени. К определённому событию. — Лицо Капитана дрогнуло. Его пальцы сильнее сжали медальон на груди. — К какому событию? — спросил он глухо. — Я пока не знаю, — признался Шелдон. — Но я знаю, как это выяснить. Мне нужно попасть в вашу каюту. В ту, которая была вашей до того, как вы стали... тем, кто вы есть. В каюту, где вы храните свои воспоминания. — За столом воцарилась мёртвая тишина. Пираты замерли, не смея даже дышать. Дэви и Джонни переглянулись с выражением крайнего ужаса на лицах. — Никто не входит в старую каюту Капитана, — тихо произнёс Дэви. — Это запрещено. Уже триста лет. — Я знаю, — ответил Шелдон. — Но если вы хотите, чтобы я открыл склянку, мне нужно понять, что именно её запечатало. А это знание хранится только там. — Капитан долго молчал. Его красные глаза потускнели, став почти бордовыми, и в них читалась такая бездна боли, что даже Шелдон, привыкший ничему не удивляться, почувствовал колючий холодок в груди. — Хорошо, — произнёс Капитан наконец. — Я дам вам доступ. Но при одном условии: вы войдёте туда один. И что бы вы там ни увидели, что бы ни узнали - вы никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не расскажете об этом. Особенно мне! — Принято, — кивнул Шелдон. — Капитан перевёл взгляд на Сквидварда. Тот сидел, вцепившись в свой кларнет, и выглядел так, словно мечтал провалиться сквозь палубу. — Мистер Щупальцев, — произнёс Капитан, и его голос неожиданно стал мягче. — Вы музыкант. Вы пришли сюда, потому что мечтали о признании. Вы хотите играть перед королями. Но скажите мне: что для вас есть музыка? — Сквидвард открыл рот, чтобы ответить что-то саркастическое. Ведь сарказм, звучавший постоянно из его уст - это была единственная защитная реакция на любой стресс, но на сей раз слова застряли где-то глубоко в горле. Он посмотрел на свой кларнет. На его светящийся мундштук. На свои пальцы, которые знали этот инструмент лучше, чем что-либо в мире. — Музыка, — произнёс он медленно, — это единственное, что у меня есть. Я не красив. Не богат. Не удачлив. У меня нет семьи. Нет друзей - вернее, — он покосился на Роберта, — есть один друг, но он сумасшедший. Вся моя жизнь - это работа, которую я ненавижу, и дом, в котором я прячусь от мира. Но когда я играю... когда я играю, всё это исчезает. Остаётся только звук. И в этом звуке я свободен. — Капитан слушал его, не перебивая. Его красные глаза смотрели на Сквидварда с выражением, которое трудно было назвать. Это было то-ли понимание, то-ли зависть. — Красиво сказано, — произнёс он. — Искренне. Поэтому ваше испытание будет одновременно самым простым и самым сложным. Вы должны сыграть для моего экипажа. Но не ту музыку, которую вы знаете. Вы должны сыграть ту музыку, которую вы никогда не слышали. Ту, которую слышит только корабль. «Песнь Вечности». Если вы сможете услышать её, понять и повторить на своём инструменте - вы пройдёте данное испытание. — Сквидвард побледнел ещё больше - теперь его кожа была почти белой, с лёгким оттенком бирюзы, как утреннее небо перед штормом. — «Песнь Вечности»? — переспросил он. — Но я не знаю этой мелодии. Я никогда её не слышал! — Слышали, — тихо произнёс Бернард, который неслышно вошёл в кают-компанию и теперь стоял в дверях. — Вы слышали её во сне, мистер Щупальцев. Вы сами сказали мне об этом утром. — Сквидвард уставился на скелета. А затем медленно перевёл взгляд на свой кларнет. Инструмент мягко светился, и в его свете ему вдруг почудилось, что он видит ноты. Но не на бумаге, а в самом воздухе, разлитые в пространстве, словно пыльца светящихся грибов. — Я попробую, — сказал он наконец. — Отлично, — Капитан поднялся со своего места. — Испытания начинаются немедленно. Повар, вы идёте на камбуз. У вас есть три часа, чтобы опросить экипаж, собрать ингредиенты и приготовить блюдо. Лекарь, спуститесь в трюм. Вам понадобится проводник. Дэви, проводи доктора Стара к Тёте Барбаре. Доктор Шелдон - вас проводят в старую каюту. Джонни, покажи ему дорогу. А вы, мистер Щупальцев останетесь здесь. Корабль начнёт петь через час. У вас будет ровно столько же времени, чтобы настроиться. — А что будете делать вы, Капитан? — спросил Роберт. — Капитан помолчал, глядя в иллюминатор, за которым всё так же клубился зеленоватый туман. — А я буду ждать, — ответил он коротко. — Как и всегда. *** Роберт вернулся на камбуз с чувством, которое было средним между паникой и восторгом. Задача, поставленная Капитаном, казалась невыполнимой - приготовить блюдо, которое удовлетворит каждого члена экипажа, зная о них лишь то, что они пираты и мертвецы уже триста лет. Но именно такие задачи Роберт любил больше всего. Он начал с опроса. Он уверенно ходил по кораблю от верхней палубы до нижних трюмов, - и разговаривал с каждым пиратом, который попадался ему на пути. Он спрашивал их о детстве. О доме. О том, что они ели перед тем, как уйти в море в последний раз. И ответы, которые он получал, были совсем не такими, каких он ожидал. Штурман, тот самый тощий и молчаливый, вдруг разговорился, когда Роберт спросил его о еде. Оказалось, что он был родом из маленькой рыбацкой деревушки на побережье Португалии и больше всего на свете скучал по супу, который готовила его мать. Да вот так просто. Человек скучал по густому рыбному супу с шафраном, который подавали всегда с чёрствым хлебом и оливковым маслом. Канонир, коренастый и грубый, мечтал о яблочном пироге. Не о роскошном, дворцовом, а о деревенском - с толстой, хрустящей корочкой и кисловатой начинкой, который пекла его жена в те времена, когда он ещё был жив. Квартирмейстер, вечно застёгнутый на все пуговицы и скупой на эмоции, признался, что помнит вкус имбирного печенья, которое ему давала бабушка, когда он болел. Ему было тогда шесть лет, и это печенье казалось ему самым вкусным, что есть на свете. Дэви, огромный и устрашающий на первый взгляд, мечтал о овсяной каше. Той самой, которую ели в сиротском приюте, где он вырос. Каша была жидкой и часто сгорала, но по утрам, когда её разливали по мискам, весь приют наполнялся теплом, и это было единственное тепло, которое он знал в детстве. Джонни, чешуйчатый и вертлявый, тосковал по маринованным огурцам. Его отец был фермером и каждое лето закатывал банки с огурцами, и запах укропа и чеснока до сих пор снился ему по ночам. Роберт записывал всё в свой блокнотик, который всегда носил в кармане фартука. Его сердце разрывалось от этих историй. Таких простых и таких печальных, и одновременно важных для всех пиратов. Они не мечтали о золоте. Они не мечтали о власти. Они мечтали о самом важном в их жизнях. Они мечтали о доме и тепле, которого сейчас жутко не хватало. И тогда он понял, что должен сделать. Он не мог приготовить каждому отдельное блюдо, ведь на это ушла бы целая неделя. Но он мог приготовить одно блюдо, которое объединит их всех. Блюдо, которое будет пахнуть домом. Он закатал рукава своей рубашки и принялся за работу. На стол легли мука двухсотлетней выдержки, масло, которое никогда не портилось, сахар, который хранил в себе сладость давно ушедших лет. Он вновь добавил секретный ингредиент - тот самый, что делал крабсбургеры такими сочными, особенными, - и замесил тесто. Но тесто было не простым. Он замесил его в форме большого пирога, а внутри спрятал маленькие свёртки с начинками. Для штурмана была рыбная начинка с шафраном. Для канонира - яблочная, с корицей. Для квартирмейстера - имбирно-острая. Для Дэви же овсяно-сливочная. Для Джонни огуречно-пряная. И для всех остальных, кого он ещё не знал, нейтральная. Его любимая; сырная. Та, которая нравилась почти всем посетителям ресторана «Красти Крабс». Это был не просто пирог. Это был символ. Одно блюдо, в котором каждый мог найти частичку своего прошлого. *** Тем временем Патрик уже спускался в трюм. Дэви шёл впереди, освещая путь фонарём, в котором горел всё тот же зеленоватый огонь. Лестницы становились всё круче, коридоры, всё уже, а воздух всё тяжелее. Пахло солью, плесенью и чем-то сладковатым, напоминающим запах, давно увядших цветов. — Она живёт в самом низу, — говорил Дэви, и его голос звучал непривычно тихо. — В бывшей балластной цистерне. Когда-то там хранили пресную воду, но вода испортилась, и теперь там только Тётя Барбара. — Как она туда попала? — спросил из вежливости Патрик. — Она была пассажиркой, — ответил Дэви. — Оперная певица из Венеции. Плыла на гастроли в Новый Свет. Но корабль, на котором она плыла, попал в сильный шторм, и мы подобрали её... К тому времени, она уже была полумёртвая. Капитан пытался её спасти, но было поздно. Она умерла у него на руках, но её голос... её голос остался с нами. Он впитался в дерево, в воду, в воздух. С тех пор она и поёт тут. И забирает голоса у тех, кто ей не нравятся. — Как она определяет, кто ей нравится, а кто нет? — Никто не знает, — пожал плечами Дэви. — Она просто либо поёт с тобой, либо забирает твой голос. У нас тут есть один парень, который уже пятьдесят лет молчит. До этого он болтал без умолку. Может, это и к лучшему. — Он остановился перед массивной дверью, окованной медными полосами, которые позеленели от времени. — Пришли. Я дальше не пойду. Она меня не любит. — Почему? — Потому что я однажды пытался подпевать, — признался Дэви, и его щека, видневшаяся из-под бинтов, покраснела. — Но она сказала, что мой голос похож на скрежет якоря по рифу. С тех пор я туда ни ногой. — Патрик кивнул и толкнул дверь. Она открылась с протяжным скрипом, который, казалось, длился целую вечность. Внутри было темно. Только где-то в глубине помещения мерцал одинокий огонёк, но не зеленоватый, как везде на корабле, а бледно-голубой, холодный, словно свет далёкой звезды. Патрик сделал шаг вперёд, и дверь за ним закрылась сама собой. — Здравствуйте, — произнёс он в темноту. — Меня зовут доктор Патрик Стар. Я учёный. Я пришёл, чтобы поговорить с вами. — Тишина. А затем - звук. Не голос, а именно звук, похожий на звон хрустального бокала, по краю которого провели мокрым пальцем. Он разрастался, ширился, наполнял с собой пространство вокруг, и вскоре Патрик понял, что это - мелодия. Прекрасная, неземная, совершенно нечеловеческая. — Ты тоже пришёл за моим голосом? — произнёс голос. Он исходил одновременно отовсюду и ниоткуда, словно сам воздух превратился в слова. — Многие приходили. Мало кто уходил. — Я пришёл не за голосом, — ответил Патрик, стараясь, чтобы его собственный голос звучал ровно. — Я пришёл, чтобы понять. Правда ли вы - уникальная форма жизни. Вы существуете как звуковая матрица, вплетённая в хроно-поле корабля. Вы не мёртвая, Тётя Барбара. Вы - бессмертная. — Мелодия дрогнула. Огонёк в глубине помещения стал ярче, и Патрик увидел её. Вернее, не её саму, а её проекцию. Фигуру женщины в старинном платье, сотканную из света и звука. Она висела в воздухе, а её глаза - два бледно-голубых огонька, смотрели прямо на него. — Ты назвал меня бессмертной, — произнесла она, и в её голосе послышалось удивление. — Остальные называют меня проклятой. — Я учёный, — ответил Патрик. — Я не использую слово «проклятие». Я использую слово «феномен». И вы - феномен, который я хочу изучить. Не чтобы использовать. А чтобы понять, как я уже сказал. — Тётя Барбара медленно приблизилась. Её световая проекция плыла по воздуху беззвучно, и чем ближе она была, тем сильнее Патрик ощущал вибрацию. Ту самую, которую он зафиксировал ещё на «Хрустящей раковине». Она была живым воплощением хроно-полимеров. — Ты не боишься, — констатировала она. — Это странно. — Я боюсь, — честно ответил Патрик. — Но мой страх это просто химическая реакция. Адреналин, кортизол, учащённое сердцебиение. Я привык не обращать на это внимания. Лучше скажите: что вы видите, когда поёте? — Она замерла. Огоньки её глаз дрогнули в предвкушении интересного разговора. — Я вижу время, — ответила она. — Всё время, которое существует. Прошлое, настоящее, будущее. Я пою и время вокруг меня танцует. Я пою, и миры рождаются заново, и снова умирают. Я пою - и те, кто ушёл, возвращаются, хотя бы на мгновение. — Патрик достал из кармана диктофон. Он был старый, пыльный и аналоговый, с микрофоном на проводе. Он всегда предпочитал простые устройства сложным, потому что они реже ломались в полевых условиях. — Можно я запишу ваш голос? — спросил он аккуратно, боясь спугнуть ту. — Не для того, чтобы украсть его. А для того, чтобы сохранить в памяти. Чтобы другие учёные, которые придут после меня, могли услышать то, что слышу я сейчас. — Тётя Барбара посмотрела на диктофон. Её световое лицо исказилось - не от гнева, а от любопытства. — Это устройство... оно сохраняет звук? — Да. На магнитную ленту. — Как странно, — прошелестела она. — Люди всегда пытаются сохранить то, что нельзя сохранить. Звук - это короткий миг. Он рождается и умирает в одно и то же мгновение. А вы пытаетесь поймать его в коробочку. — Да, — согласился Патрик. — Такова человеческая природа. Мы пытаемся сохранить всё. Даже то, что не можем. — Тётя Барбара засмеялась. Её смех был похож на перезвон сотен крошечных колокольчиков, и Патрик вдруг понял, что это самый прекрасный звук, который он слышал в своей жизни. Он нажал кнопку записи. *** Шелдон стоял перед дверью старой каюты Капитана. Джонни привёл его сюда и оставил одного, бормоча что-то о том, что у него от этого места, мурашки идут по коже, и что он лучше пойдёт поможет поварёнку. Дверь была заперта. Точнее, она была запечатана - сургучом, воском, а поверх всего этого красовалась тонкая паутинка из хроно-полимеров, которая светилась в полумраке коридора. Шелдон достал из саквояжа скальпель и осторожно надрезал печать. Она поддалась неожиданно легко, словно ждала его прикосновения. Дверь со скрипом открылась. Внутри было темно. Шелдон зажёг фонарь и шагнул через порог. И замер на месте. Каюта была небольшой, но каждый её сантиметр был заполнен вещами, которые хранили воспоминания. На стенах висели картины. Это были пейзажи, портреты, наброски. На всех была изображена одна и та же женщина. Молодая, с тёмными волосами, заплетёнными в косу, и глазами цвета морской волны. Она улыбалась на каждом портрете, но улыбка её была печальной. Так улыбаются те, кто знает, что скоро расстанутся с тем и кто - дорог им по-настоящему. На столе лежали письма. Десятки, может быть, сотни писем, перевязанных выцветшими лентами. Шелдон взял одно из них и развернул. Почерк был изящным, женским. «Любовь моя, я жду тебя. Каждый день я выхожу на берег и смотрю на море. Чайки кричат, волны бьются о скалы, а я всё смотрю и смотрю. Говорят, в этом году шторма особенно сильные. Пожалуйста, возвращайся. Я знаю, что ты обещал капитану доплыть до края света. Но разве я не стою больше, чем край света?» Шелдон отложил письмо в сторону. Его руки дрожали. Переведя дух, он взял другое. «Ты не вернулся. Прошёл уже год. Мне говорят, что твой корабль погиб. Но я не верю. Ты слишком упрям, чтобы утонуть. Ты слишком сильно меня любишь, чтобы умереть. Пожалуйста, будь жив. Пожалуйста, вернись». И третье: «Прошло пять лет. Я выхожу замуж. Мои родители настаивают, и я больше не могу им противиться. Он хороший человек. Не такой, как ты, но хороший. Я знаю, что ты не придёшь. Но если бы ты пришёл... даже сейчас, даже в день моей свадьбы, - я бы всё бросила и ушла с тобой, клянусь»! Шелдон опустился на стул. Его крошечная фигура казалась ещё меньше в окружении всех этих писем, этих портретов, этого океана невысказанной боли. Он понял. Капитан не был проклят за гордыню. Он был проклят за то, что не вернулся во время. За то, что выбрал море вместо любви. И его наказанием было не вечное плавание. Его наказанием была память. На столе, под грудой писем, лежал дневник. Шелдон открыл его на последней исписанной странице. Почерк был мужским, твёрдым, но с дрожащими буквами, словно писавший с трудом сдерживал эмоции, возможно даже слёзы. «Я видел её сегодня. Она стояла на берегу, седая, сгорбленная, но всё ещё прекрасная. Она не узнала меня. Да и как она могла? Я не меняюсь, а она прожила целую жизнь. Она вышла замуж. У неё были дети. Внуки. Она была счастлива. Я, правда надеюсь, что была. Я молюсь об этом каждый день, хотя боги давно отвернулись от меня. Я должен был вернуться. Должен был плюнуть на клятву, на корабль, на всё. Но я не мог. И вот я здесь. Бессмертный, вечный, свободный. И свободнее меня нет никого на свете. Потому что я потерял всё». Шелдон закрыл дневник. Его глаз не дёргался. Он вообще не двигался. Он просто сидел и смотрел на портрет женщины с глазами цвета морской волны. — Капитан, — прошептал он. — Что же вы наделали? *** Сквидвард сидел в одиночестве в кают-компании. Все остальные разошлись по своим испытаниям, и тишина вокруг стояла такая глубокая, что он слышал биение собственного сердца. Он держал кларнет в руках и ждал начала своего испытания. И вдруг корабль запел. Сначала это был просто гул - низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины корпуса. Затем гул распался на отдельные ноты. Они были не похожи ни на одну земную музыку. В них не было привычной гармонии. Тональности сменяли друг друга по законам, которые было невозможно описать ни в одном учебнике. Но в них была структура. Был ритм. Был смысл. Сквидвард закрыл глаза и начал слушать. Не анализировать, не раскладывать на партитуру, а именно слушать - так, как он слушал музыку в детстве, когда ещё не знал нотной грамоты и просто впитывал звуки всем своим существом. Он услышал в этой музыке голоса. Сначала один - женский, тихий, шепчущий слова любви. Затем другой - мужской, грубый, отдающий приказы во время шторма. Затем третий - детский, смеющийся, беззаботный. Голоса наслаивались друг на друга, сплетались воедино и вновь расходились. И каждый из них рассказывал свою историю. Он услышал шум дождя над портовым городом, которого уже нет на картах. Услышал звон бокалов в таверне, где пираты праздновали победу. Услышал плач матери, провожающей сына в море. Услышал последний вздох умирающего капитана, который просит передать любимой, что он вернётся. И среди этого хора голосов он услышал её - ту самую мелодию, которую слышал во сне. Она была простой, как детская колыбельная, и сложной, как симфония. Она была печальной и радостной одновременно. Она была всем. Сквидвард поднёс кларнет к губам и начал играть. Он не знал нот. Он не знал, правильно ли он играет. Он просто повторял то, что слышал внутри. Его пальцы сами находили нужные клапаны. Его дыхание само рождало нужный звук. Кларнет светился всё ярче, и Сквидвард чувствовал, как время вокруг него замедляется, растягивается, превращается в нечто осязаемое. Он играл, и корабль слушал, не смея перебивать музыканта. Он играл, и пираты, разбросанные по разным палубам, замирали на своих местах, не в силах пошевелиться. Он играл, и даже Тётя Барбара в своём трюме замолчала, прислушиваясь к мелодии, которая была древнее, чем она сама. Он играл «Песнь Вечности». И впервые за триста лет эта песнь звучала не внутри корабля, а снаружи. Живая, трепещущая, настоящая. *** Когда Роберт вынес свой пирог в кают-компанию, а Патрик поднялся из трюма с диктофоном в руке, когда Шелдон вышел из старой каюты с покрасневшими глазами, и когда Сквидвард опустил кларнет, не в силах больше играть, - они встретились за тем же столом, за которым сидели утром. Капитан посмотрел на них. Его лицо под капюшоном было неподвижно, но в красных глазах что-то изменилось. — Вы справились, — произнёс он. — Все четверо. Такое бывает редко. Очень редко. — Значит, мы можем просить о награде? — спросил Шелдон, и его голос звучал хрипло. — Можете, — кивнул Капитан. — Но сначала мы поедим. Повар старался. И его старания не должны пропасть даром. — Роберт улыбнулся и разрезал пирог. Аромат, которого разнёсся по кают-компании, был ошеломляющим - тёплым, домашним, уютным. Пираты, один за другим, брали свои куски, и их лица менялись. Штурман, попробовав начинку с шафраном, закрыл глаза и прошептал что-то по-португальски. Канонир, вонзив зубы в яблочную начинку, уронил слезу, которая прожгла новую дорожку на его пороховых ожогах. Квартирмейстер, разломив имбирное печенье, спрятанное внутри пирога, улыбнулся впервые за двести лет. Дэви, попробовав овсяную кашу, зажмурился и долго сидел неподвижно, вспоминая сиротский приют, который был для него единственным домом, что он знал. А Джонни, хрустя маринованным огурцом, смеялся и говорил, что это лучшее, что он ел за триста лет, и что он готов жениться на Роберте, если тот, конечно, не против. — Я польщён, но предпочитаю медуз, — ответил Роберт, краснея. — Когда очередь дошла до капитана, он взял свой кусок пирога. Его начинка была особенной, так как Роберт не знал, что именно положить туда, и потому испёк самый простой вариант, с сыром и зеленью. Капитан попробовал его и долго молчал. — Вкус, — произнёс он наконец, — дома. — И это была высшая похвала, которую он мог дать. День шестой клонился к вечеру, или к тому, что здесь считалось вечером. Испытания были пройдены, награды обещаны, и никто из гостей ещё не знал, что главное испытание ждёт их впереди.