В поисках летучего Голландца: день пятый

Утро седьмого дня - или того, что на «Летучей Смерти» считалось утром, - началось с тишины. Не той тишины, которая наступает перед штормом, и не той, что воцаряется после битвы, а особенной, глубокой, вязкой тишины, какая бывает только в домах, где долго никто не жил, но где всё ещё помнят голоса прежних обитателей. Корабль замер, даже Тётя Барбара в своём трюме перестала петь, и от этого безмолвия звенело в ушах. Роберт проснулся с ощущением, что сегодня что-то случится. Не просто случится, а даже изменится. Он сел на койке, свесив босые ноги, и первым делом посмотрел на фотографию бабушки, стоявшую на прикроватной тумбочке. В зеленоватом полумраке каюты её лицо казалось особенно родным. — Сегодня, бабуль, — прошептал он. — Сегодня мы получим то, за чем пришли сюда. И я вернусь домой. Обещаю. — Он оделся с особой тщательностью. Белая рубашка была выстирана накануне, потому что Джонни показал ему, где на корабле находится прачечная, вернее крошечное помещение с медным баком, в котором вода никогда не остывала благодаря хроно-аномалии. Красный галстук он завязал узлом «Двойной Весёлый», расправил каждую складочку. Носки, как всегда, были разного цвета: сегодня был зелёный в оранжевую полоску и оранжевый в зелёную полоску, в честь вчерашнего успеха с пирогом. Волосы он пригладил ладонью, смоченной в воде, и они послушно легли в аккуратную причёску, правда, ненадолго, как он знал по собственному опыту. Патрик, как обычно, не спал. Он сидел за столом, окружённый пробирками, чашками Петри и своим полевым дневником, который распух от вложенных в него листков с заметками. Его розовая рубашка была расстёгнута, очки сдвинуты на лоб, а в руках он держал диктофон. Тот самый, на который записал голос Тёти Барбары. Он то включал запись, то выключал, и его пухлое лицо выражало глубочайшую задумчивость. — Доброе утро, Патрик! — поздоровался Роберт первым. — Ты опять не спал? — Спал, — рассеянно ответил Патрик. — Двадцать две минуты. Этого достаточно для восстановления когнитивных функций. — Он поставил диктофон на паузу и повернулся к другу. — Боб, ты не мог бы прослушать вот этот фрагмент и сказать, что ты слышишь? — Роберт подошёл к столу и приложил ухо к динамику. Из диктофона лилась мелодия. Именно та, которую пела Тётя Барбара. Но сквозь неё, где-то на грани слышимости, пробивался другой звук. Он был похож на шёпот. Нет, не на шёпот, а скорее даже на слова, произнесённые на языке, которого Роберт не знал, но почему-то понимал. — «Вспомни», — проговорил он вслух. — Она говорит: «Вспомни». — Именно, — кивнул Патрик. — Я проанализировал запись с помощью спектрографа. Её голос содержит инфразвуковые частоты, которые воздействуют на гиппокамп - отдел мозга, отвечающий за память. Она не просто поёт. Она пробуждает воспоминания. Причём не только свои, но и чужие. Когда я слушал эту запись прошлой ночью, я вдруг вспомнил лицо своей матери. А я не видел её с семи лет. А тут, она стоит перед глазами, Боб! Как живая, понимаешь? — Он замолчал, и его маленькие глазки за толстыми линзами очков подозрительно заблестели. — Это не просто форма жизни, Роберт. Это ключ. Ключ к человеческой памяти. Если я смогу понять, как она это делает... — он осёкся. — Впрочем, это тема для отдельной диссертации. Лучше скажи, ты готов к сегодняшнему дню? Капитан обещал объявить о наградах после завтрака. — Ты же знаешь, Патрик, я всегда готов! — Роберт аж просиял в предвкушении, что его будет ждать сегодня. — Я уже придумал, что попрошу. Ну, кроме того, что обещал мистер Крабс. Я попрошу у Капитана рецепт хлеба, который не черствеет. Представляешь, как это изменит ресторанный бизнес? — Представляю, — улыбнулся Патрик. — Хотя, боюсь, Капитан удивится, что среди всех сокровищ мира ты просишь рецепт хлеба. — Хлеб - это тоже сокровище! — убеждённо заявил Роберт. — Особенно для тех, у кого нет ничего другого. — Бернард, сидевший в своём углу, издал тихий щелчок челюстью - это был его способ выражать согласие. За прошедшие дни скелет стал для гостей чем-то вроде молчаливого талисмана. Он редко говорил, но всегда слушал, и его присутствие странным образом успокаивало. Буханка хлеба, подаренная Робертом, по-прежнему стояла перед ним на столе, и Бернард иногда прикасался к ней костяными пальцами, словно проверяя, на месте ли она. — Мистер Бернард, — обратился к нему Роберт, — а что бы вы попросили у Капитана? Если бы могли? — Скелет молча посмотрел по сторонам. Огоньки в его глазницах медленно пульсировали. — Я бы попросил, чтобы кто-нибудь сыграл на скрипке, — ответил он наконец. — Хотя бы раз. Хотя бы одну ноту. Я не слышал скрипки триста лет. И мне её очень не хватает в этом месте. — В этот момент дверь каюты распахнулась, и на пороге возник Сквидвард. Он выглядел необычно. Не взъерошенным и раздражённым, как обычно, а каким-то... просветлённым что-ли. Его бирюзовая кожа приобрела здоровый оттенок, глаза сияли азарным блеском, а в руках он держал кларнет, который больше не светился зеленоватым светом, а излучал тёплое, золотистое сияние. — Доброе утро, — произнёс он, и его голос звучал на удивление бодро. — Я всю ночь репетировал. «Песнь Вечности». Я, кажется, начинаю её понимать. Она не просто мелодия. Это... разговор. Диалог между прошлым и будущим. И я могу в нём участвовать. — Это замечательно, Сквидвард! — воскликнул Роберт. — Ты становишься настоящим маэстро! — Я становлюсь кем-то, кем всегда хотел быть, — тихо ответил Сквидвард, и в его голосе не было ни капли сарказма. Только искренность. — Шелдон вошёл последним. Он явился из лаборатории Капитана, где провёл всю ночь, и выглядел соответственно: под глазами залегли глубокие тени, белый халат был покрыт пятнами реактивов, а пальцы дрожали от усталости. Но в его взгляде горел огонь - который появляется у учёного, стоящего на пороге великого открытия. — Я взломал печать, — сообщил он без предисловий. — Вернее, почти взломал. Остался последний шаг. Но для него мне нужен сам Капитан. Печать завязана на его воспоминание. На одно конкретное воспоминание, которое он заблокировал. Если он согласится его открыть, то склянка распечатается. Если нет... — Что будет, если нет? — спросил Сквидвард. — Тогда склянка останется запечатанной навсегда, — развёл руками Шелдон. — А вместе с ней, и доступ к чистой хроно-эссенции. Мы не получим лекарство для Юджина. И капитан не получит того, чего хочет. Чего бы он ни хотел. — А чего он хочет? — спросил Роберт. — Шелдон помолчал, вспоминая письма, которые он читал в старой каюте. Женский почерк. Слова любви. Портрет женщины с глазами цвета морской волны. — Он хочет прощения, — ответил он тихо. — Но не от нас. А от той, кого он оставил на берегу триста лет назад. — Завтрак проходил в кают-компании, и на этот раз за столом собрались все. И гости, и хозяева. Дэви, Джонни, штурман, канонир, квартирмейстер и ещё несколько пиратов, чьих имён гости пока не запомнили. Роберт, как всегда, взял на себя готовку. Он испёк свежие булочки с маслом, которое Джонни "одолжил" из корабельных запасов, сказав тогда: «Не волнуйся, поварёнок, этим запасам триста лет, никто не хватится», и сварил какао - настоящее, густое, с пенкой, из брикетов, найденных в кладовой. Пираты ели молча. В воздухе висело напряжение, предшествуя важным объявлениям. Даже Дэви, обычно громогласный и неутомимый в своих шутках, сегодня был на удивление тих. Он сосредоточенно крошил булочку в миску с какао и изредка бросал взгляды на дверь, ожидая появления Капитана. *** Капитан вошёл, когда завтрак уже подходил к концу. Его появление, как всегда, было эффектным: дверь распахнулась сама собой, впуская в кают-компанию облачко зеленоватого тумана, и Капитан прошествовал к своему месту во главе стола. Но сегодня он выглядел иначе. Его плащ был откинут, адмиральский мундир сиял начищенными пуговицами, а медальон на груди был извлечён наружу и висел поверх мундира. Издалека могло показаться, что это простой медный кругляшок, который явно контрастировал с величием остального наряда. — Доброе утро, — произнёс он, и его голос, обычно громоподобный, сегодня звучал почти по-человечески. — Прошу прощения за опоздание. Я готовился. — К чему, Капитан? — спросил Дэви, откладывая ложку в сторону. — К важному разговору, — ответил Капитан. — К разговору, который я откладывал аж триста лет. — Он сел во главе стола и обвёл взглядом собравшихся. Его красные глаза задержались на каждом из гостей, и в каждом взгляде читалось что-то особенное. Роберту он едва заметно кивнул. Жест был полон благодарности за вчерашний пирог. Патрику, он подарил жест уважения, как учёному от другого учёного. Сквидварду же жест признания, почти восхищения. А Шелдону - долгий, изучающий взгляд, в котором смешались надежда и страх. — Вчера вы прошли испытания, — начал Капитан. — Все четверо. За триста лет такого не случалось. Обычно гости либо проваливают испытания и остаются здесь навсегда, либо проходят их частично и уходят ни с чем. Но вы сделали то, что не удавалось никому. Повар, — он повернулся к Роберту, — вы приготовили блюдо, которое тронуло сердца моего экипажа. Это не просто еда. Это чудо. Лекарь, — взгляд устремился на Патрика, — вы спустились в трюм и вернулись оттуда живым, с голосом Тёти Барбары, записанным на вашу машинку. И она отпустила вас добровольно, что само по себе беспрецедентно. Музыкант, — взгляд задержался на Сквидварде, — вы услышали «Песнь Вечности» и сыграли её так, что мой корабль плакал. Да, корабли умеют плакать. Вы просто этого не видели. И наконец, доктор Шелдон, — он посмотрел на последнего, — вы вошли в мою старую каюту. Вы читали письма. Вы видели портреты. Вы знаете то, что не знает никто из моего экипажа. И вы всё ещё здесь. — Я обещал, что никому не расскажу, — напомнил Шелдон. — И я верю вам, — кивнул Капитан. — Поэтому сегодня я готов выполнить свои обязательства. Каждый из вас получит то, что он заслужил. Но прежде, — Капитан сделал паузу, — я хочу рассказать вам историю. Историю, которую не рассказывал до этого никому. — Пираты переглянулись. Дэви нахмурился. Джонни перестал жевать. Даже вечно бормочущий штурман замолчал. *** — Триста лет назад, — начал Капитан, и его голос стал глуше, словно доносился из-под толщи воды, — я был не тем, кем вы сейчас меня знаете. Я был человеком. Меня звали не Капитаном. У меня было имя. Эдвард. Эдвард ван дер Деккен. Я был капитаном торгового судна «Летучая Смерть», тогда это было обычное судно, не проклятое. Я возил пряности из Ост-Индии. Я был молод, смел и глуп. И я любил прекрасную женщину. Его пальцы коснулись медальона на груди. — Её звали Изабелла. Она была дочерью портового смотрителя в Амстердаме. Мы познакомились, когда мне было двадцать, а ей - семнадцать. Она стояла на причале в жёлтом платье и махала рукой уходящему кораблю. Я не знал, чей это корабль и кому она машет. Но я влюбился в неё в ту же секунду. И поклялся, что однажды она будет махать и мне тоже. — Он замолчал, глядя в иллюминатор, за которым всё так же клубился зеленоватый туман. — Мы были счастливы. Три года. Три долгих, но прекрасных года, я возвращался к ней после каждого плавания, и она встречала меня на причале. Мы строили планы. Я хотел накопить денег, купить дом, остепениться. Но море не отпускало. Каждый раз, когда я уходил в плавание, я обещал, что это будет последний раз. И каждый раз обманывал. Не её, а скорее самого себя. Я думал, что у нас впереди целая вечность. Я был молод. А у молодых всегда впереди вечность. — Он перевёл дыхание, стараясь говорить спокойнее. — В мой последний рейс я должен был обогнуть мыс Бурь. Это был контракт, который сулил огромные деньги. Поверьте, достаточные, чтобы купить тот самый злосчастный дом. Достаточные, чтобы навсегда остаться на берегу. Изабелла умоляла меня не уходить. Говорила, что видела дурной сон. Что море заберёт меня. Я посмеялся над ней. Сказал, что море - моя стихия и оно не причинит мне вреда. Я поцеловал её и пообещал, что вернусь через три месяца. — Он сжал медальон так, что побелели костяшки. — Но я не учёл одного. Шторм начался на подходе к мысу. Такого шторма я не видел никогда за всю свою жизнь. Волны были высотой с мачты. Ветер рвал паруса в клочья. Мой корабль трещал по швам. Я понимал, что мы погибнем. И тогда... тогда я сделал то, чего не должен был делать. — Вы заключили сделку с Нептуном, — тихо произнёс Патрик. — Да, — подтвердил Капитан. — Я стоял на мостике, вцепившись в штурвал, и кричал в бурю. Я предлагал что угодно. Свою жизнь, свою душу, свой корабль, лишь бы спасти экипаж. И Нептун услышал меня. Он явился ко мне в облике огромной волны, которая встала вертикально, заслонив полнеба. И он сказал: «Я спасу твой экипаж. Но ты будешь служить мне вечно. Ты будешь плавать по морям, собирая души утонувших. Ты станешь Хранителем Вечного Штиля. И ты никогда больше не ступишь на сушу». — И вы согласились, — прошептал Роберт. — И я согласился, — кивнул Капитан. — Потому что боялся смерти. Потому что думал, что смогу обмануть бога, как обманывал всех остальных. Потому что надеялся найти лазейку. Но лазейки не было. Нептун сдержал слово. Шторм стих. Мой экипаж был спасён. Но с тех пор мы обречены плавать вечно. Мы не можем сойти на берег. Мы не можем умереть. Мы даже не можем измениться! Мы застыли в том возрасте, в котором были в день шторма. Дэви, — он указал на гиганта, — было сорок два. Джонни - тридцать пять. Штурману - пятьдесят. Они выглядят так же, как триста лет назад. И я выгляжу так же. Но внутри... внутри мы старше этого мира. — В кают-компании воцарилась давящая на голову тишина. Даже Тётя Барбара, казалось, притихла в своём трюме, прислушиваясь к рассказу. — Вы так и не вернулись к ней, — произнёс Шелдон. — К Изабелле. — Я пытался, — голос Капитана дрогнул. — Однажды, лет через пятьдесят после проклятия, я направил корабль к Амстердаму. Я стоял на палубе и смотрел на берег в подзорную трубу. И я увидел её. Она была седая. Сгорбленная. Но всё ещё прекрасная. Она шла по причалу, опираясь на руку какого-то мужчины. И она смеялась. Она была счастлива. Без меня. — Он опустил голову. — Я не мог сойти на берег. Я не мог подойти к ней. Я мог только смотреть. И я смотрел, пока мой корабль не унесло обратно в море. С тех пор я больше не возвращался. — Он поднял голову и обвёл взглядом гостей. — Вы пришли сюда за наградами. Но я хочу предложить вам кое-что большее. Я хочу, чтобы вы помогли мне. Доктор Шелдон, — он посмотрел на него, — вы сказали, что печать на склянке завязана на моё воспоминание. Я знаю, какое. Я знал это всегда, но боялся признаться себе. Это воспоминание о том дне, когда я ушёл в свой последний рейс. О том, как она стояла на причале и плакала. О том, как я обещал вернуться. Это воспоминание - ключ. Если я открою его, если я переживу эту боль снова, печать спадёт. Но я не могу сделать это один. Мне нужен свидетель. Кто-то, кто будет рядом. Кто-то, кто поможет мне не сойти с ума. — Я буду вашим свидетелем, — спокойно произнёс Шелдон. — Это моя работа. — И моя, — добавил Патрик. — Я учёный. Я наблюдаю за процессами. — И моя! — воскликнул Роберт, вскакивая с места. — Я испеку вам печенье! Оно помогает от душевной боли! Так моя бабушка говорила! — И моя, — тихо добавил Сквидвард. — Я сыграю «Песнь Вечности». Она, кажется, помогает исцелять даже те раны, которые не видны. — Капитан посмотрел на них. Его красные глаза мерцали, и в этом мерцании читалось что-то, чего они не видели раньше. И имя этому блеску было - Надежда. — Спасибо, — тихо произнёс он. — Надо же, этого слова я не говорил триста лет. — Шелдон поднялся и направился к двери. Уже стоя на пороге, он обернулся. — Я буду ждать вас в лаборатории, Капитан, — сказал он. — Когда вы будете готовы. — Я готов, — ответил Капитан. — Я был готов триста лет. Просто не знал об этом раньше. — Шелдон провёл в лаборатории Капитана уже больше суток, но только сейчас, когда дверь за ним и Капитаном закрылась, он ощутил истинный масштаб этого помещения. Лаборатория была не просто комнатой. Это была библиотека, алхимический цех, астрономическая обсерватория и музей, спрессованные в одно пространство по законам, которые не приснятся ни одному архитектору. Стеллажи с книгами уходили вверх, теряясь в полумраке, и на каждом корешке поблёскивали названия на языках, некоторые из которых вымерли ещё до появления человечества. Столы были заставлены ретортами, перегонными кубами, тиглями, горелками, весами, астролябиями, секстантами и приборами, назначения которых Шелдон не мог определить даже с высоты своего научного опыта. Склянка стояла в центре, на постаменте из чёрного мрамора. Она была окружена силовым полем - Шелдон понял это, когда попытался прикоснуться к ней в первый раз. Поле мягко оттолкнуло его руку, не причиняя боли, но давая понять: сюда нельзя. Печать на горлышке склянки пульсировала в такт дыханию Капитана. Медленно, размеренно, как сердце, которое бьётся уже триста лет и не собирается останавливаться. — Вы знаете, что нужно делать? — спросил Капитан, останавливаясь у порога лаборатории. Он не вошёл внутрь, а продолжал стоять в дверях, словно не решаясь переступить невидимую черту. — Теоретически - да, — ответил Шелдон. — Печать завязана на ваше воспоминание. На то самое, которое вы заблокировали. Механизм прост, хотя я ненавижу это слово, ведь в науке ничто не бывает простым. Хроно-полимеры, из которых состоит печать, реагируют на эмоциональный резонанс. Когда вы в последний раз думали о том дне, вы испытали боль. Настолько сильную, что печать зафиксировала её и замкнулась. Чтобы открыть печать, нужно испытать ту же боль снова. Но не в одиночку. В присутствии кого-то, кто разделит её. — И вы готовы разделить мою боль? — Я биохимик, Эдвард. Я каждый день имею дело с болью. — Шелдон поправил очки. — Кроме того, я прочитал письма. Я знаю достаточно, чтобы понять, через что вы прошли. И я обещал, что никому не расскажу. Я сдержу слово. — Капитан кивнул. Он медленно подошёл к постаменту и встал напротив склянки. Его лицо под капюшоном было суровым, но Шелдон, приглядевшись, заметил, как дрожат его руки. — Что я должен делать? — Вспоминайте, — спокойно сказал Шелдон. — Вспоминайте тот день. Не день шторма. День, когда вы уходили. Вспоминайте её лицо. Её голос. Что она сказала вам на прощание? — Капитан закрыл глаза. Его дыхание участилось. Красные огни под капюшоном замерцали быстрее. — Она... Она сказала: «Возвращайся». Это было единственное слово. Она не плакала, нет. Изабелла никогда не плакала при мне. Но в этом «возвращайся» было столько всего... столько страха, столько надежды, столько любви. — Его голос сорвался. — Я поцеловал её в лоб и сказал: «Я вернусь через три месяца». Я сказал это так буднично, словно шёл за хлебом. А она смотрела на меня и знала только одно. Она знала, что я больше никогда к ней не вернусь. — Склянка задрожала. Печать на горлышке запульсировала быстрее. — Она просила меня остаться, — продолжал Капитан, и его голос становился всё глубже. — Говорила, что видела сон. Что море заберёт меня. А я... я посмеялся. Я сказал: «Море - моя стихия. Оно не причинит мне вреда». Я был таким самоуверенным. Таким глупым. Таким молодым. — Что вы чувствовали, когда уходили? — также спокойно и тихо спросил Шелдон. — Я чувствовал... предвкушение. Я думал о деньгах, которые получу. О доме, который куплю. О её лице, когда она увидит меня на пороге. Я не думал о том, что могу не вернуться. Я вообще не думал о смерти. Смерть была для стариков, а мне было всего-то двадцать пять. — Печать начала светиться ярче. Её свечение было не зеленоватым, как у хроно-полимеров, а золотистым - тёплым, живым. — А потом? — подсказал Шелдон. — Что было потом? — Потом был шторм. — Голос Капитана стал жёстче. — Волны. Крики. Треск дерева. Я стоял на мостике и держал штурвал. Я знал, что мы погибнем. И в этот момент я подумал не о деньгах. Не о контракте. Я подумал о ней. О том, что она стоит на причале и ждёт. И о том, что я никогда её не увижу. — Он замолчал, а затем произнёс едва слышно: — И тогда я закричал. Я закричал в бурю: «Спаси мой экипаж! Забери что угодно - мою жизнь, мою душу, мою свободу! Только спаси их!» Я думал, что жертвую собой. А на самом деле я просто боялся умереть. — Склянка щаскрипела и окончательно взорвалась светом. Нет, она не разбилась. Свечение, исходившее от печати, стало нестерпимо ярким. Настолько, что заполнило собою всю лабораторию, и Шелдон инстинктивно заслонил глаза рукой. Но сквозь пальцы он видел, как печать медленно, слой за слоем, начинает растворяться. Сургуч таял, воск испарялся, символы на печати, которые ещё недавно двигались, если смотреть на них слишком долго, - складывались в одно-единственное слово. «Изабелла». А затем печать исчезла. И склянка открылась. *** Из неё вырвался последний столб света. Но не зеленоватого, или золотистого, а чистого, белого, как первый снег. Он ударил в потолок, разлился по лаборатории, и Шелдон почувствовал, как время вокруг него останавливается. В буквальном смысле. Секундная стрелка на его наручных часах замерла, пылинки в воздухе перестали кружиться, даже сердце, кажется, пропустило удар. А затем всё вернулось на свои места. Свет погас. Склянка стояла открытая, и внутри неё, на самом дне, поблёскивала капля жидкости. Всего одна капля чистой хроно-эссенции. Капитан стоял неподвижно. Его лицо под капюшоном было мокрым. И пускай Шелдон не видел этого, но почему-то знал это. Наверно, потому что его собственное лицо тоже было мокрым, и он не помнил, когда начал плакать. — Вы сделали это, — произнёс Шелдон. — Печать открыта. — Капитан медленно протянул дрожащую руку и взял склянку. Он держал её так осторожно, словно это была не стеклянная колба, а новорождённый младенец. — Триста лет, — прошептал он. — Триста лет я боялся этого момента. А он оказался... освобождением. — Боль часто становится освобождением, если её прожить до конца, — ответил Шелдон. — Этому меня научила моя жена. Карен. Она говорит, что чувства - это как химическая реакция. Если прервать её на середине, она оставит горький осадок. Но если дать ей завершиться, она очищает. — Ваша жена, Шелодон, однако очень мудрая женщина. — Спасибо. Она терпит меня уже двадцать лет. Это требует не мудрости, а настоящего героизма, как по мне. — Мужчина улыбнулся и посмотрел на Капитана. Тот же усмехнулся в ответ. Причём впервые за весь этот длинный разговор. — Что ж, доктор, вы заработали свою награду. Пойдёмте. Остальные, наверное, нас заждались уже. — Они вернулись в кают-компанию, где их ждали Роберт, Патрик, Сквидвард и весь экипаж «Летучей Смерти». Когда Капитан переступил порог, держа в руках открытую склянку, по рядам пиратов пробежал вздох. Дэви вытянулся по стойке смирно. Джонни перестал чесаться. Даже Тётя Барбара, казалось, вновь перестала петь в своём трюме, чтобы послушать, что будет дальше. — Мои друзья, — произнёс Капитан, и это обращение было адресовано не только гостям, но и экипажу. — Сегодня свершилось то, чего я ждал триста лет. Печать открыта. Хроно-эссенция свободна. И теперь я могу выполнить то, что обещал. — Он медленно подошёл к столу и поставил склянку в центр. — Повар, — позвал он, и Роберт выступил вперёд. — Вы прошли испытание с честью. Вы накормили мой экипаж так, как его не кормили триста лет. Что вы хотите в награду? — Роберт тепло улыбнулся. Он ждал этого момента с самого утра и успел отрепетировать речь. — Я хочу три вещи, если можно. Первое: звание Главного Мастера Жарки, как обещал мне мистер Крабс. Второе: рецепт хлеба, который не черствеет, чтобы я мог кормить им всех голодных в Бикини Боттом. И третье... — он замялся. — Третье, самое главное - разрешение вернуться сюда когда-нибудь. Не как проситель. А как друг. Чтобы испечь вам ещё пирог. — Пираты загудели одобрительно. Дэви хлопнул своей огромной ладонью по столу. Джонни издал звук, похожий на всхлип. — Вы очень скромны, повар, — произнёс Капитан, и в его голосе слышалась улыбка. — Но я исполню все три просьбы. Звание Главного Мастера Жарки, теперь оно ваше. Документ будет готов через час. Рецепт хлеба, который не черствеет, лежит в библиотеке, я скажу Джонни, чтобы он сделал для вас копию. А что касается возвращения... — он сделал паузу. — Вы всегда будете желанным гостем на «Летучей Смерти», Роберт Квадратов. И я говорю это не как Капитан. Я говорю это как Эдвард. Роберт поклонился, и его глаза блестели от слёз. — Спасибо, Эдвард! — Лекарь, — Капитан повернулся к Патрику. — Вы спустились в трюм и вернулись с голосом Тёти Барбары. Вы не просто учёный. Вы настоящий первопроходец в своём деле. Что вы хотите в награду? — Патрик вышел вперёд. Он держал в руках свой полевой дневник и диктофон. — Я тоже хочу три вещи, — сказал он. — Первое: эксклюзивное право на изучение хроно-флоры и хроно-фауны «Летучей Смерти». Я хочу написать серию научных работ, которые перевернут представление человечества о времени. Второе: образец хроно-эссенции, хотя бы микроскопическую дозу, для лабораторных исследований. И третье... — он посмотрел на склянку. — Третье - ответ на вопрос. Может ли хроно-эссенция исцелить не только тело, но и душу? Может ли она помочь тем, кто заперт во времени? — Капитан долго смотрел на него. А затем кивнул. — Первые две просьбы я исполню. Право на изучение, будет ваше. Образец тоже ваш. Что касается третьего... я не знаю ответа. Но, возможно, вы найдёте его сами. — Музыкант, — Капитан повернулся к Сквидварду. — Вы сыграли «Песнь Вечности». Вы сделали то, что не удавалось никому из смертных. Что вы хотите в награду? — Сквидвард вышел вперёд, сжимая нервно кларнет. Его пальцы дрожали, но голос звучал твёрдо. — Я хочу две вещи. Первое: чтобы мою игру услышали те, кто никогда её не слышал. Не короли. Просто люди. Много людей. Я хочу дать концерт в Океаническом Филармоническом Оркестре, как обещал мистер Крабс. Второе... — он посмотрел на Бернарда, сидевшего в углу. — Второе: пожалуй это будет простая скрипка для моего друга. Он не слышал её игры долгих триста лет. — Бернард вздрогнул. Огоньки в его глазницах замерцали с удвоенной силой. — У меня есть скрипка, — медленно произнёс Капитан. — Она лежит в старой каюте. Её не касалась рука человека с того самого дня. — Он подозвал Джонни. — Принеси её. — Джонни метнулся из кают-компании и вернулся через несколько минут, неся в руках футляр, покрытый пылью трёхсотлетней выдержки. Он поставил его на стол. Капитан открыл футляр. Внутри лежала скрипка. Старая, видавшая виды, с потрескавшимся лаком и стёртыми струнами. Но это была скрипка. Самая что ни на есть настоящая, живая, ждущая своего часа. Сквидвард шагнул вперёд к Бернарду. — Я не умею играть на скрипке, — тихо сказал он. — Но я могу попробовать. Если вы меня научите, конечно. — Бернард медленно поднялся со своего места. Его костяные пальцы потянулись к футляру, остановились в миллиметре от дерева. Он боялся прикоснуться. — Я не держал скрипку триста лет, — прошелестел он. — Я забыл, как это делается, друг мой. — Попробуйте, — сказал Сквидвард. — Тело помнит то, что забывает разум. — Бернард взял скрипку. Его костяные пальцы осторожно легли на гриф. Челюсть сжалась, если бы у него были губы, он бы закусил их. А затем он поднял смычок и медленно, дрожащей рукой, провёл им по струнам. Звук, который родился в кают-компании, был не идеальным. Он был дребезжащим, неровным, фальшивил на каждой ноте. Но для Бернарда это была музыка. Самая прекрасная музыка в его загробной жизни. Огоньки в его глазницах вспыхнули так ярко, что осветили всю кают-компанию. И Сквидвард, поднеся кларнет к губам, тихо вступил в дуэт. — Доктор Шелдон, — произнёс Капитан, когда музыка стихла. — Вы взломали печать. Вы сделали то, что я считал невозможным. Что вы хотите в награду? — Шелдон вышел вперёд. Его рост едва достигал стола, но в эту минуту он казался выше всех. — Я хочу три вещи, — сказал он. — Первое: наверно достаточное количество хроно-эссенции для лечения Юджина Крабса. Одну каплю. Не больше. Второе: полный доступ к вашей библиотеке по хроно-алхимии. Я хочу изучить её и, возможно, найти способ синтезировать эссенцию искусственно, чтобы не зависеть от ваших запасов. И третье... — он как и все его друзья, когда доходила очередь до последнего пункта, замялся. — Третье: ваше прощение. — Моё прощение? — переспросил удивлённо Капитан. — За что же? — За то, что я прочитал письма, — ответил Шелдон. — За то, что вторгся в вашу память. За то, что знаю то, что не должен был знать. — Капитан опустился на одно колено. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Шелдона. — А, это. Вы не вторглись, доктор, — произнёс он тихо. — Вы вошли с моего разрешения. И вы сохранили мою тайну. Мне не за что вас прощать. Но если вам нужно это слово, хорошо - я прощаю. И благодарю за помощь. — Он поднялся и обвёл взглядом всех четверых. — А теперь, — сказал он громче, — я сделаю то, чего не делал триста лет. Я отдам долг. — Он взял склянку и медленно отлил из неё в четыре маленьких флакона по капле чистой хроно-эссенции. Первый флакон он протянул Роберту. — Это для вашего начальника -Юджина Крабса. Когда вы вернётесь домой, дайте ему эту каплю. Она исцелит его тело. Но не его душу. Душу он должен исцелить сам. — Второй флакон он протянул Патрику. — Это для ваших исследований. Используйте с умом. — Третий флакон предзначался для Сквидварда. — Это для вашего оркестра. Растворите её в лаке, которым покрывают инструменты. И они зазвучат так, как не звучит ни один инструмент в мире. — Четвёртый, самый последний флакон, он отдал Шелдону. — А это для вас. Не для Юджина. Для вас лично. На случай, если вам когда-нибудь понадобится время. — А затем он взял пятый флакон, который всё это время был спрятан в складках его плаща. И подошёл к иллюминатору и долго смотрел в зеленоватую мглу. — А это, — произнёс он, — для меня. — И вылил каплю за борт. Она упала в воду, и в то же мгновение зеленоватый туман, вечно клубившийся вокруг корабля, дрогнул. Он начал рассеиваться. Медленно, слой за слоем, открывая то, чего никто на борту не видел триста лет. Солнечный свет. Настоящий, живой, золотистый солнечный свет хлынул сквозь иллюминаторы, заливая кают-компанию теплом. Пираты зажмурились, прикрывая глаза руками. Вернее те, у кого были глаза. — Что вы сделали? — прошептал Дэви. — Я разорвал контракт с Нептуном, — ответил Капитан. — Или, вернее, переписал его. Я больше не Хранитель Вечного Штиля. Я - обычный Эдвард ван дер Деккен. И я наконец-то свободен. — Он обернулся к своему экипажу. — Но вы - нет. Вы не связаны контрактом. Вы служили мне триста лет добровольно, хотя я никогда не спрашивал вашего согласия. Теперь я спрашиваю. Кто хочет уйти, может смело уйти. Смерть ждёт вас. Долгожданная, заслуженная, мирная смерть. А кто хочет остаться... — он улыбнулся. — Я буду рад. — Пираты долго молчали. А затем Дэви сделал шаг вперёд. — Я останусь, Капитан, — прогудел он. — Я не знаю, что делать со смертью. Я забыл, как это делается. А вот как кашу варить - это я помню хорошо. Особенно если поварёнок научит. — Я тоже останусь, — сказал Джонни. — Мне ещё надо вылечить чешую. Доктор Стар обещал мазь. — Я останусь, — сказал штурман. — И я, — сказал канонир. — И я, — сказал квартирмейстер. — Капитан обвёл их внимательным взором, и его глаза, всё ещё красные, но уже не пылающие адским огнём, а тёплые, как закатное солнце, остановились на каждом. — Спасибо, — сказал он. — Этого слова я не говорил триста лет. Теперь я буду говорить его каждый день. — А затем он повернулся к гостям. — Вы можете остаться ещё на один день, — сказал он. — Или отправиться домой прямо сейчас. Решать вам. — Домой, — хором ответили все четверо. — Тогда идите, — Капитан кивнул в сторону выхода. — Ваш траулер ждёт вас. Я провожу. — Сборы были недолгими. Роберт упаковал свои кухонные принадлежности и рецепт хлеба, старательно переписанный Джонни на куске пергамента. Патрик собрал образцы, пробирки, дневники и диктофон с голосом Тёти Барбары. Сквидвард уложил кларнет в футляр и попрощался с Бернардом, который теперь сидел, прижимая к груди скрипку. Шелдон упаковал флаконы с хроно-эссенцией и папку с выписками из капитанской библиотеки. Капитан как и обещал, проводил их до борта. Впервые за триста лет его корабль стоял под солнечным светом, и солнечные зайчики играли на волнах, разбегаясь до самого горизонта. Море было спокойным, небо - ясным, и чайки, настоящие живые чайки, кружили над мачтами, оглашая окрестности радостными криками. — Мы вернёмся, — пообещал Роберт, пожимая руку Капитану. — Я испеку вам ещё пирог. С яблоками. Моя бабушка говорила, что яблочный пирог лучше всего есть осенью, когда листья желтеют. А у вас тут, я смотрю, теперь есть осень. — Да, — улыбнулся Капитан. — Теперь будет всё. — Патрик пожал руку молча, но его взгляд говорил больше любых слов. Сквидвард поклонился, пускай немного вышло неуклюже, но зато искренне. А Шелдон, проходя мимо Капитана, тихо произнёс: — Эдвард. Если вам когда-нибудь понадобится помощь - биохимическая, алхимическая или просто человеческая - вы знаете, где меня найти. — В «Помойном Ведре», — усмехнулся Капитан. — Оно не помойное! — взвился Шелдон, но тут же осёкся. — Ладно. Немного помойное. Но там вкусно, правда. — Капитан вновь рассмеялся. Его смех был низким, раскатистым, и он разнёсся над морем, отражаясь от волн и улетая к самому горизонту. Когда траулер «Хрустящая раковина» отчалил от борта «Летучей Смерти» и взял курс на Бикини Боттом, Роберт стоял на корме и махал рукой. Пираты выстроились вдоль борта и махали в ответ. Дэви, Джонни, штурман, канонир, квартирмейстер и Бернард, который впервые за триста лет вышел на солнечный свет. Его кости в лучах солнца сияли, словно перламутр. А сам Капитан стоял на квартердеке и смотрел вслед удаляющемуся траулеру. Солнце освещало его лицо, также впервые за триста лет. И впервые за триста лет он не жмурился. Он смотрел прямо вперёд. Туда, где его ждало будущее. Не вечное. Не проклятое. Просто будущее. Человеческое. Настоящее. День седьмой подошёл к логическому концу, и где-то впереди, за горизонтом, уже брезжил день восьмой. День возвращения домой.