Привет из 2103-го

2280 год. Сеул. В моем времени мир уже не помнил, что такое естественная тишина. Город, разросшийся до тридцати пяти надземных ярусов, круглосуточно гудел миллионами ионных двигателей, шелестом очистительных систем и неоновым шепотом рекламы, которая проецировалась прямо в небо. Говорили, что где-то на самом верху, в закрытых пентхаусах для мировой элиты, воздух был прозрачным и пах настоящим озоном. Но на десятом ярусе, где жила моя семья, воздух пах тяжелой металлической пылью и сыростью. Мне был двадцать один год. Я профессионально занимался подземным флай-треком — экстремальными гонками на байках по заброшенным вентиляционным шахтам старого города. Я думал, что я бессмертный. У меня были сильные руки, быстрая реакция и легкие, которые, как мне казалось, могли переварить любой смог этого чертового века. А потом, прямо посреди финального заезда, у меня в груди словно взорвался кусок жидкого азота. Я помню, как байк повело в сторону, как закричали трибуны, и как я упал на титановую сетку, захлебываясь собственной кровью. — Идиопатический фиброз нового типа, — сухой, механический голос робота-диагноста в центральной клинике прозвучал как смертный приговор. — Резистентность к известным антибиотикам и нано-ботам — девяносто восемь процентов. Прогноз активной жизнедеятельности: четырнадцать месяцев. Я помню, как сидел на жесткой кушетке, тупо уставившись на свои ладони, и не понимал, как это тело, которое еще вчера выжимало двести километров в час, может умереть чуть больше чем за год. Мама тогда не плакала. Она просто молча взяла меня за руку, и ее пальцы были такими холодными, что мне стало по-настоящему жутко. Отец ушел в коридор. Через пластиковую перегородку я слышал, как он яростно кричал на андроида-регистратора, требуя выдать нам квоту на экспериментальное лечение. Но квоты давали только тем, кто жил выше двадцатого яруса. Решение о гибернации не было обоюдным. Это был заговор моих родителей против моей смерти. — Контракт «Второй шанс», — отец положил передо мной мерцающий синий голо-диск через две недели после объявления диагноза. Лицо у него за эти четырнадцать дней осунулось, а в волосах проступила седина. — Мы продаем нашу квартиру на десятом ярусе. И мою долю в логистической компании. Энергетического чека хватит на оплату крио-капсулы класса «А» в Центральном Бункере Сеула и на трастовый фонд для медицинского прорыва. — Вы с ума сошли? — я вскочил, но тут же зашелся в тяжелом, хриплом кашле, от которого в глазах потемнело. Опираясь о край стола, я хрипел: — Вы продадите всё? А сами вы где жить будете? На технических этажах? В трущобах? Я не лягу туда! Я останусь здесь, с вами. Сколько проживу — столько и проживу! — Чонгук, родной, послушай меня, — мама подошла со спины и обняла меня за плечи. Ее голос дрожал, но в нем была несокрушимая сила. — Если ты останешься, мы потеряем тебя через год. И как после этого мы с отцом будем жить. А так ты просто уснешь. Корпорация обязана хранить твое тело, пока не появится лекарство. Ты проснешься здоровым. Ты будешь дышать, Чонгук, будешь жить. Ради нас. Пожалуйста. Они не ложились со мной, потому что на три капсулы у нас не хватило бы денег, даже если бы мы продали собственные органы. Крио-сон для возрастных людей стоил втрое дороже из-за рисков клеточного распада при разморозке. Это был билет в один конец. И этот билет они купили только для меня. В день погружения, 12 ноября 2280 года, в стерильном боксе было невыносимо холодно. Я лежал на кушетке, завернутый в прозрачную термо-ткань, и смотрел на маму с отцом через защитное стекло. Они изо всех сил пытались улыбаться, чтобы я запомнил их такими — любящими, сильными, не сдавшимися. «Мы встретимся на той стороне, сынок», — прочитал я по губам отца, прежде чем медицинский андроид ввел мне в вену густой, ледяной крио-протектор. Мир вокруг меня начал стремительно гаснуть. Последнее, что я помню — это безумный, первобытный страх от того, что я закрываю глаза в 2280 году, а когда открою их… их уже не будет. Ни мамы, гладящей меня по волосам, ни отца с его вечными глупыми шутками. Никого. 2367 год. Настоящее время. Я сидел на кушетке в незнакомом бирюзовом боксе, мелко дрожа под тяжелым термо-одеялом. Лекарство, о котором говорили эти двое мужчин в странной светлой форме, действительно сработало — я чувствовал, как мои легкие раскрываются полностью, без привычной, раздирающей боли в груди. Я был абсолютно здоров. Но внутри меня была выжженная пустыня. Доктор с мягким голосом и грустными глазами — Мин Юнги — продолжал тихо говорить со мной, объясняя правила новой жизни, но я почти не слышал его. Мой мозг лихорадочно подсчитывал цифры. Две тысячи триста шестьдесят седьмой. Между моим последним вздохом и этим первым вдохом прошло восемьдесят семь лет. Восемьдесят семь чертовых лет. Маме в день моего засыпания было сорок пять, отцу — сорок восемь. Это значило, что их больше нет. Они не дождались. Они прожили свои жизни где-то там, на грязных нижних ярусах старого Сеула, постарели и умерли, пока я плавал в своем идеальном, замороженном небытии. Каждую секунду своего времени они, возможно, думали обо мне, а я просто пропустил их старость и их смерть за один короткий, безжизненный сон. — Чонгук, посмотри на меня, — Юнги мягко сжал мое плечо, заставляя сфокусировать взгляд. — Я знаю, о чем ты думаешь. Это называется «синдром фантомного века». Это самая тяжелая часть пробуждения. Но ты здесь. Твоя семья отдала всё, чтобы ты жил. Не сдавайся сейчас. Я посмотрел на свои широкие ладони, которые теперь были абсолютно теплыми. Из глаз брызнули слезы, и я уткнулся лицом в колени, содрогаясь от беззвучного, разрывающего изнутри плача. Я был здоров. Я был в безопасном, невероятном будущем. И я был совершенно, абсолютно один.