Привет из 2103-го

Дома у Юнги пахло сухой травой и чистым пластиком. Он разулся у порога, позволяя умному полу отсканировать усталые ступни и запустить легкий гидромассаж, но мягкие вибрации тут же покрыли тело мурашками. Юнги прошел к кухонному блоку. В 2367 году процесс приготовления пищи занимал ровно сорок секунд: пищевой репликатор выдавал сбалансированный по нутриентам термо-бокс. Сегодня это была теплая протеиновая паста со вкусом запеченной рыбы и стакан обогащенной минералами воды. Юнги сел на свой единственный деревянный стул, сиротливо возвышавшийся посреди минималистично обставленной комнаты, и уставился в стену, на которой лениво перекатывались цифровые океанские волны. Еда казалась безвкусной. В голове настойчиво, как заевший системный код, проносились события дневной смены. Перед глазами то и дело возникало лицо Чон Чонгука — разбитого, плачущего от горя мальчишки из прошлого века. Но парадокс заключался в том, что Юнги не мог в полной мере «понять» его реакцию. Люди XXIII века рождались с аугментированной нервной системой. Вживленный еще в младенчестве био-чип «Эквилибриум» блокировал пиковые эмоциональные амплитуды. Современное человечество не знало удушающей паники, разрушительной депрессии или безумной, рвущей сердце скорби — нейро-модераторы аккуратно блокировали зарождающиеся эмоции, переводя любые тяжелые переживания в состояние слегка отрешенной меланхолии. Для Юнги дикие, первобытные слезы Чонгука были чем-то вроде чужеродного феномена. Он физически не мог испытать то, что чувствовал этот парень, потерявший всё за один щелчок анабиоза. Жители 2367 года разучились страдать так глубоко. И все же с каждым новым пробуждением, с каждым испуганным взглядом человека из прошлого, Юнги чувствовал, как внутри него растет странное, глухое беспокойство. Эти люди — несовершенные, эмоционально нестабильные, уязвимые — казались ему куда более настоящими, чем его стерильные, вечно спокойные современники. В их боли была первозданная красота, которую его чип упрямо пытался отфильтровать, но сбоил. Прошлое проникало в него вопреки всем медицинским блокировкам. Юнги отодвинул недоеденную пасту и коснулся сенсорной панели на запястье. Стены квартиры тут же погасили проекцию океана, погружая комнату в интимный, приглушенный полумрак. Юнги вызвал локальный кэш архивных данных и вывел на экран терминала следующее видео Пак Чимина. Ему нужно было это лекарство от идеального мира. *«Дневник П. ЧМ. Запись №15. Апрель, 2103 год».* Экран моргнул. Юнги затаил дыхание, когда из цифровой темноты снова появился этот хрупкий силуэт. В этот раз Чимин не сидел перед камерой. Видео было записано в просторном, залитом закатным солнцем репетиционном зале Оттавского университета. Сквозь огромные панорамные окна был виден город, окутанный привычной розоватой дымкой смога, но солнце пробивалось сквозь нее, окрашивая деревянный паркет в цвет спелого персика. Чимин был в свободных черных тренировочных штанах и растянутой белой майке, обнажающей изящные ключицы и округлые плечи. Его светлые волосы были влажными от пота и прилипли ко лбу. Он подошел к камере, стоявшей на полу, наклонился — так близко, что Юнги смог разглядеть маленькую родинку на его пухлой нижней губе — и мягко улыбнулся. От этой улыбки в груди Юнги снова полыхнуло что-то теплое, что-то не предусмотренное заводскими настройками его нейро-чипа. — Привет, экран, — Чимин тяжело, прерывисто дышал, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Профессор Райт сегодня запер нас в лаборатории на шесть часов, у меня голова раскалывалась от всех этих расчетов термодинамики сопел. Тэ уснул прямо на чертежах. А я… я не могу. Когда мне кажется, что весь этот мир сжимается до размеров пластиковой коробки, мне нужно двигаться. Чимин отступил назад, в центр зала, прямо в полосу теплого закатного света. — Музыки нормальной тут нет, сеть опять сбоит из-за магнитной бури, — крикнул он куда-то в сторону камеры. — Так что я просто побуду в тишине. Ладно? Он замер на секунду, закрыв глаза и опуская плечи. А затем Чимин начал танцевать. В XXIII веке танец давно стал безупречным, оцифрованным искусством, которое координировалось нейро-импульсами ради идеальной симметрии. Но то, что видел Юнги сейчас, было чистым хаосом чувств. Чимин двигался беззвучно, но Юнги казалось, что он слышит музыку — надрывную, отчаянную, красивую. Парнишка из 2103 года взлетал в прыжках, кружился, его тело ломало пространство с невероятной, почти пугающей гибкостью. В каждом его жесте, в том, как он откидывал голову назад, вскидывал руки к стеклянному потолку, читалась глухая, яростная мольба о свободе. Он, словно птица, рвущаяся из клетки, пытался выбраться из своего задыхающегося века. Это было так искренне, что у Юнги перехватило дыхание. За ухом тревожно, тихим писком отозвался нейро-датчик — чип зафиксировал аномальный для Юнги всплеск адреналина и эмпатии, пытаясь искусственно подавить эмоцию. Но Юнги упрямо игнорировал предупреждение, завороженный каждым микродвижением светлых волос и изящных линий тела на экране. Вдруг Чимин резко остановился посреди пируэта. Пол под его ногами ощутимо вздрогнул — даже камера на полу мелко задрожала, смазав фокус. В окнах репетиционного зала жалобно звякнули массивные рамы. На заднем плане, где-то на улицах Оттавы, завыла сирена сейсмической тревоги. Чимин не упал. Он удержал равновесие, но его лицо мгновенно побледнело, нахмурив брови, он испуганно приоткрыл рот. Он посмотрел в окно, затем перевел взгляд прямо на камеру. В его глазах больше не было страсти танца — только хрупкий страх перед планетой, которая медленно умирала под его ногами. Тот самый чистый, не заблокированный фильтрами страх, который Юнги сегодня видел у Чонгука. — Опять океан бушует… — тихо, дрожащим голосом произнес Чимин, глядя словно в саму душу Юнги сквозь триста лет разлуки. — Мне пора бежать в убежище. До завтра, друг. Если, конечно, завтра наступит. Чимин подбежал к камере, и видео резко оборвалось, сменившись привычной серой статикой. Юнги сидел в своей абсолютно безопасной, тектонически стабильной квартире XXIII века, а его пальцы медленно расслабились, отпуская края стола. Нейро-чип за ухом пульсировал, настойчиво впрыскивая в кровь седативные элементы. Искусственное успокоение привычно разлилось по телу, гася едва зародившийся всплеск эмоций. Экран терминала отражал его привычное, спокойное и слегка отрешенное лицо. Юнги задумчиво оперся подбородком о ладонь. «Если завтра наступит». Для этого светловолосого мальчишки завтрашний день был зыбкой лотереей, в то время как Юнги точно знал расписание своих смен на три месяца вперед. Было в этом что-то ироничное. Инженер из прошлого, который так отчаянно цеплялся за свою хрупкую реальность… Удалось ли ему спастись в тот день? Убежал ли он в убежище? А может, всё-таки сдался и разделил судьбу Чонгука, выбрав ледяную коробку анабиоза? Мысль промелькнула и затихла. Юнги не имел привычки копаться в чужих судьбах дольше, чем того требовала минутная скука. В конце концов, история Земли была полна таких разбитых жизней, и Пак Чимин был лишь одним из миллиардов, подобных ему людей. У Юнги не было ни причин, ни лишней энергии, чтобы превращать чужой старый блог в личное расследование. Прошлое должно оставаться в прошлом. Он коснулся запястья, закрывая архивную вкладку. Экран терминала погас. Юнги поднялся со стула, собрал пустые контейнеры из-под ужина и отправил их в утилизатор. Умный дом, зафиксировав снижение его активности, послушно приглушил свет во всей квартире до сонных пяти процентов, окрасив стены в глубокий темно-синий цвет. Юнги прошел в ванную, плеснул на лицо прохладной фильтрованной воды, а затем лег на адаптивный матрас. Закрывая глаза, Юнги уже не думал ни о плачущем Чонгуке, ни о танцующем Чимине. Его мозг, ведомый безупречной работой нейро-чипа, плавно погружался в пустой, ровный сон без сновидений. Завтра была новая смена. Мир 2367 года требовал от него быть отдохнувшим, точным и абсолютно спокойным.