Цена короны

      Процессия втянулась в ворота Красного замка, и Рейла выдохнула — медленно, почти беззвучно, как выдыхают после долгого ныряния. Впереди был пир. Гости уже текли в Большой зал живой рекой из шёлка, бархата и начищенной стали, и оттуда доносился запах жареного вепря, розмарина и мёда — густой, тяжёлый, обещающий.       — Я не хочу идти в новые покои, — сказала Рейла, когда служанки сомкнулись вокруг неё у подножия лестницы. — Переоденете меня в моей комнате.       Принцесса не объяснила почему. Да и не смогла бы, даже если бы попыталась. Просто там, в тех новых покоях, всё было новым. Здесь прошла её юность. Девочка пряталась от грозы, мать расчёсывала ей волосы, тут Эйрис впервые...       — Как прикажете, Ваше Высочество.       Элинор поклонилась, и процессия — служанки, портнихи с коробками, обитыми тёмным бархатом, — двинулась в старые покои принцессы. Комната встретила её тишиной. Рейла вошла и замерла на пороге. Сундуков у стен не было. Платья, которые обычно висели на спинках стульев и скамей, голубые, серые, тёмно-красные, исчезли. Книги с низкого столика у камина, шпильки, которые вечно валялись на туалетном столике, потёртый игрушечный дракон, с которым она спала до восьми лет, — ничего. Всё вывезли. Даже запах изменился: вместо привычной смеси лаванды, воска и старого дерева здесь теперь пахло только холодным камнем и остывшей золой.       Рейла постояла, глядя на голые стены, на закопчённый камин, на окно, за которым темнел сад, и вдруг почувствовала, как внутри что-то сжалось и отпустило одновременно. Как будто дверь захлопнулась не за спиной, а где-то глубоко в груди.       — Раздевайте, — приказала принцесса, поднимая руки, и голос её прозвучал ровно.       Платье для пира было другим. Серебристая парча переливалась при каждом движении не кричаще, а сдержанно, как лунный свет на воде. Лиф облегал грудь плотно, но не сдавливал, и глубокий вырез открывал ключицы и плечи — бледные, почти светящиеся в пламени свечей. Рукава, длинные и узкие, спускались к запястьям, и по ним — от локтя до самой кисти — вились золотые драконы, вышитые так тонко, что, казалось, они дышат. На груди, там, где сходились складки парчи, Рейла сама приколола брошь: три драконьи головы, сплетённые в кольцо, с глазами из рубиновой крошки. Элинор протянула было руку, чтобы поправить, но остановилась. Брошь сидела идеально.       — Вы прекрасны, Ваше Высочество, — прошептала она, расправляя последнюю складку на плече.       Рейла ничего не ответила. Принцесса подошла к окну. Сад внизу тонул в золотистом свете — солнце уже цеплялось за зубцы стен, и тени от деревьев вытянулись, как пальцы, тянущиеся к замку. Рейла вдохнула глубоко, до самого дна лёгких, и задержала дыхание, выдохнула. Пустота за спиной больше не давила. Она была, как выметенный пол. Как чистая страница, на которой ещё ничего не написано, но чернила уже готовы.       — Идём, — сказала Рейла.       И голос её прозвучал так, будто она отдавала приказ не служанкам, а самой себе.       Большой зал дышал. Сотни тел, сотни голосов, сотни кубков, поднимаемых и опускаемых, — всё это сливалось в низкий, утробный гул, который отражался от каменных сводов и возвращался обратно, умноженный, тяжёлый. Свечи в люстрах, на столах, в нишах между колоннами, горели тысячами огней, и их свет дрожал на золотых блюдах, на серебряных кубках, на драгоценных камнях в волосах леди и на пряжках лордов. Пахло жареным мясом, дымом, вином, потом и духами — густо, почти осязаемо.       Рейла вошла, и шум стих. Не сразу, а волной: сначала замолчали те, кто сидел ближе к дверям, потом дальше, дальше, пока тишина не накрыла весь зал, как плащ. Сотни глаз. Принцесса пошла к главному столу. Шаги её были медленными, размеренными не потому, что она боялась, а потому, что так требовал этикет. Принцесса не спешит, не оглядывается. Принцесса идёт так, будто зал принадлежит ей. И он принадлежал.       Эйрис уже сидел. Он поднял голову, когда она приблизилась, и в его фиолетовых глазах мелькнуло что-то быстрое и острое. Не восхищение. Восхищаются картиной, статуей, чем-то чужим и далёким. Принц смотрел так, как смотрят на то, что принадлежит тебе по праву. Как смотрят на меч, который ты сам выковал. Как смотрят на дракона, которого ты приручил и который никуда не улетит. Собственническое удовлетворение. Сытое. Тёплое. Рейла села рядом, и он сразу наклонился к её уху так близко, что она почувствовала жар его дыхания и лёгкое прикосновение губ к мочке.       — Ты долго, — сказал брат. Голос был тихим, но в нём, под слоем показного спокойствия, дрожало нетерпение. Как у ребёнка, который ждал подарка слишком долго и уже начал сомневаться, дадут ли его вообще.       Рейла не повернула головы. Только уголок её губ дрогнул, и она провела легонько ладонью по его плечу, едва касаясь, как гладят большого, опасного кота, который может замурлыкать, а может и цапнуть.       — Я здесь, — ответила сестра.       За те полчаса, что они сидели за главным столом, каждый великий дом успел подойти и оставить свой дар у ног молодожёнов. Первым был лорд Титос Ланнистер. Он шёл к столу неловко, чуть сутулясь, и его доброе, растерянное лицо никак не вязалось с золотым кубком в его руках — тяжёлым, усыпанным рубинами, с львиными головами на ручках. Рядом с ним, прямой как клинок, шагал Тайвин. Он не говорил, не улыбался, но его присутствие ощущалось острее, чем слова отца.       — Пусть ваш союз будет крепче золота, — сказал лорд Титос, и голос его дрогнул, как будто он сам не верил в то, что говорил.       Рейла приняла кубок, чувствуя его тяжесть и взгляда Тайвина, который смотрел не на неё, а на Эйриса. Два молодых хищника мерялись взглядами над головами гостей, и воздух между ними искрил.       Потом подошёл лорд Эдвайл Старк. Мужчина, в полном расцвете сил, держался спокойно и уверенно. В руках он держал плащ — чёрный мех, подбитый серебристой тканью, тяжёлый, тёплый, пахнущий снегом и сосной.       — Для северных ветров, — сказал он просто, без придворных реверансов. — Рано или поздно они долетят и до юга.       Рейла искренне улыбнулась, впервые за этот вечер. Ей нравилась эта северная прямота. Нравилось, что лорд Старк не пытался казаться тем, кем не был. Он говорил то, что думал, и думал то, что говорил, — редкое качество при южном дворе.       Потом были другие. Лорд Тарли — поджарый, с лицом человека, который никогда не улыбается без причины, — подарил охотничий рог, оправленный в серебро. Лорд Редвин — круглый, румяный, пахнущий вином даже на расстоянии — преподнёс бочонок арборского золотого, «лучшего урожая за последние двадцать лет». Лорд Хайтауэр — высокий, седой, с глазами, которые видели слишком много, — молча положил к ногам Рейлы книгу в кожаном переплёте. «История дома Таргариенов», — прочла она на корешке. Первое издание. Ей показалось, или в его взгляде мелькнуло что-то похожее на предупреждение?       Рейла слушала, улыбалась, кивала. Её лицо было вежливой маской, ничего не выражающей, безупречной. Но внутри неё всё дрожало от нетерпения. Потому что впереди был танец. Музыка стихла. Не резко, а медленно, как затихает ветер перед грозой. Последние ноты повисли в воздухе, дрожа, и растаяли. Гости замерли. Кубки остановились на полпути к губам, вилки над тарелками, слова на языках. Все взгляды обратились к центру зала, где уже расступались, освобождая место для танца. Септон, сидевший в торце стола, поднялся. Он был стар — старше самого короля Эйгона, казалось, — но голос его звучал ясно и твёрдо, как колокол:       — Первый танец! Принц Эйрис и принцесса Рейла!       Эйрис встал первым. Он не спешил. Протянул руку — длинные пальцы, чуть дрожащие от напряжения, которое он так старательно скрывал, — и Рейла вложила свою ладонь в его. Как делала сотни раз. И всё же сегодня было иначе. Сегодня на это смотрели все. Сегодня это было не игрой, не тайной, не тем, что можно спрятать за закрытыми дверями. Сегодня это было навсегда.       Они обошли стол медленно, торжественно, и их шаги звучали в тишине зала гулко, как удары сердца. Центр зала был пуст. Только они двое и сотни глаз. Музыка началась. Скрипки запели высоко, чисто, тягуче. Звук поднимался к сводам, отражался от каменных драконов на колоннах и падал обратно, окутывая танцующих, как плащ. Это была не та быстрая, плясовая мелодия, под которую веселились гости. Это была древняя музыка — валирийская, как говорили старики, — та, под которую танцевали ещё предки Таргариенов.       Эйрис положил руку ей на талию. Чуть выше, чем требовал этикет, там, где кончались рёбра и начиналась мягкая, податливая плоть. Никто не заметил. А если и заметил, то промолчал. Рейла положила ладонь на его плечо. Под пальцами тёплый бархат и твёрдые мышцы, напряжённые, как тетива. Они закружились. Брат вёл и его движения были точными, выверенными, плавными. Поворот — и её юбка взметнулась серебристой волной. Шаг назад — и он притянул её обратно, чуть ближе, чем позволяли приличия.       — Неужели ты выучил этот танец? — спросила Рейла. Голос её был тихим, только для него, и в нём дрожала та самая ехидная нотка, которую принц знал с детства.       Эйрис медленно прикрыл глаза, как кот, который сдерживается, чтобы не замурлыкать.       — Меня так же учитель по танцам гонял, — ответил принц, и в его голосе прорезалась тёплая, ленивая, собственническая усмешка, — чтобы я не наступил тебе на платье.       — Благородная цель, — заметила Рейла, и уголок её губ дрогнул.       — Я благородный принц, — парировал он.       Новый поворот. Её рука скользнула по его плечу, и на мгновение их лица оказались так близко, что она почувствовала его тёплое, пахнущее вином дыхание.       — Ты красивая, — сказал Эйрис. И в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Только правда. Голая, простая, обезоруживающая.       — Знаю, — ответила Рейла.       Брат усмехнулся — не обидно, а так, как усмехаются люди, которые знают друг друга слишком давно, чтобы обижаться на слова. И прижал её чуть ближе на дюйм, не больше, но этого хватило, чтобы сестра почувствовала жар его тела сквозь все слои шёлка и бархата. Танец длился вечность. А может, несколько минут. Рейла не считала. Она смотрела в его глаза и видела там всё: своё прошлое, настоящее, будущее. Музыка стихла наконец. Они замерли в последней позе: Эйрис держал её за талию, она опиралась на его плечо, и их лица были так близко, что можно было сосчитать ресницы. Зал взорвался громкими, немного пьяными6 аплодисментами. Эйрис наклонился к её уху. Его губы коснулись мочки, и она вздрогнула.       — Теперь ты моя, — сказал принц. — Перед всеми. Перед Семерыми. Перед миром.       Рейла улыбнулась — той улыбкой, которую он видел только у неё. Той, что делала его слабым. Той, что он хранил в памяти, как скупой хранит золото.       — Всегда была, — ответила сестра.       Они пошли обратно к столу — рука в руке, плечо к плечу. И в их походке, в том, как они двигались вместе, было что-то от драконов, которые летят в одном направлении. Не глядя друг на друга, но зная, что другой находится рядом.       Дальше начались танцы — безумные, энергичные, совсем не похожие на тот медленный, тягучий вальс, которым они с Эйрисом открывали пир. Музыканты грянули плясовую, и зал взорвался движением: пары кружились, сталкивались, расходились, юбки взметались колоколами, каблуки выбивали дробь по каменным плитам, и воздух стал гуще от жара тел и запаха вина.       Дункан Таргариен, старший сын короля Эйгона, подошёл к молодожёнам неспешно, с той уверенностью, которая даётся только возрастом и положением. Он был немолод, но в плечах он оставался широк, а в глазах горел тот самый огонь, который Рейла видела у всех Таргариенов.       — Эйрис, — сказал он, и его голос прозвучал скорее как утверждение, чем как вопрос, — позволь станцевать с твоей женой?       Дядя уже протягивал руку Рейле — открытую, тёплую, с узловатыми пальцами человека, который держал в жизни и меч, и поводья, и кубок. Эйрис поднял взгляд. Медленно, как кот, которого потревожили во время трапезы. Его глаза скользнули по лицу дяди, по его протянутой руке, по Рейле, которая уже привстала с места.       — Конечно, дядя, — ответил племянник, и голос его был ровным, даже любезным. — Но только недолго.       Дункан громко и открыто рассмеялся, как смеются люди, которые уже давно не боятся ничьих взглядов и повёл Рейлу в самую гущу танцующих. В толпе Рейла сразу заметила своих подруг.       Джоанна Ланнистер кружилась с каким-то молодым рыцарем — золотистые волосы развевались, щёки раскраснелись, и она смеялась так, как редко смеялась при дворе: открыто, без оглядки. А Лара… Лара танцевала с красивым парнем — высоким, темноволосым, с острыми скулами, и двигалась с кошачьей грацией. Но каждый раз, когда танец подводил её близко к Стеффону Баратеону — а он, конечно, тоже был здесь, неуклюжий, красный, с кубком в руке, — Лара умудрялась наступить ему на ногу. Не случайно. Слишком точно, слишком метко, с той особой жестокостью, на которую способны только друзья. Рейла спрятала улыбку в плечо дяди. Дункан почувствовал, как племянница вздрагивает от смеха, и сам усмехнулся в усы.       — Твои подруги? — спросил он, не сбиваясь с шага.       — Мои, — ответила Рейла. — И они невыносимы.       — Как все лучшие друзья, — заметил Дункан.       Эйрис сидел на месте. Его пальцы — длинные, унизанные кольцами — выбивали дробь по столу. Раз, два, три. Раз, два, три. Он смотрел на танцующих, но видел только одну пару: своего дядю и жену. Дункан кружил Рейлу, она смеялась, её серебристое платье взлетало и опадало, и Эйрис считал секунды. Не вслух. Про себя. Как считают удары сердца, когда ждёшь, что оно вот-вот остановится. Принц не выдержал. Встал резко, едва не опрокинув кубок, и пошёл к танцующим — не быстро, но и не медленно, тем особенным шагом, которым ходят люди, решившие что-то для себя и не собирающиеся отступать. В этот самый момент музыка сменилась, и пары начали меняться. Толпа пришла в движение: кто-то искал нового партнёра, кто-то отходил к столам, кто-то, наоборот, вливался в круг и в этой сутолоке на Эйриса налетела Джоанна. Девочка не упала. Потеряла равновесие на долю секунды, вскинула руки, и её пальцы коснулись его груди — легко, как крыло бабочки. Эйрис вытянул руки вперёд не чтобы поймать, а скорее по привычке, по тому инстинкту, который вырабатывается у принцев, когда вокруг слишком много людей, и каждый может оказаться угрозой.       — Ваше Высочество, — выдохнула Джоанна, отступая на шаг. Её щёки были красными то ли от танца, то ли от смущения. — Простите, я не хотела…       Ланнистер замолчала, не зная, что ещё сказать. Эйрис смотрел на неё — не на Рейлу, которая всё ещё кружилась с Дунканом, а на эту золотоволосую девочку с зелёными глазами, которая стояла перед ним, запыхавшаяся, растерянная, красивая. И что-то в его взгляде изменилось. На одно короткое мгновение — такое короткое, что никто, даже сама Джоанна, не заметил бы, — в его глазах мелькнуло не раздражение. Что-то другое.       — Ничего, — сказал принц. Голос его был ровным, почти ленивым. — Танцуй.       И, не дожидаясь ответа, шагнул мимо неё. Туда, где в толпе мелькало серебристое платье его жены.       — Я забираю свою жену, — сказал он лорду из Речных земель, и в его голосе не было вопроса.       Лорд поклонился слишком поспешно, как кланяются люди, которые знают, когда лучше не спорить, и исчез в толпе, растворился среди кружащихся пар, будто его и не было. Эйрис взял Рейлу за талию. Не так, как берут партнёршу в танце, а крепко, по-хозяйски, всей ладонью, так, что сестра почувствовала каждый его палец сквозь серебристую парчу. Притянул к себе близко, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем она ожидала.       — Ты заставила меня ждать, — сказал принц. Голос его был низким, с той особой хрипотцой, которая появлялась у него, когда он сдерживался из последних сил.       Рейла не отстранилась. Она положила ладонь на его плечо и посмотрела ему в глаза.       — Ты сам сказал, что я должна танцевать с гостями, — ответила принцесса ровно. — Это моя обязанность.       — Твоя обязанность — быть моей женой.       — Я и есть твоя жена.       Брат замолчал. Смотрел на неё долго — так долго, что Рейла успела сосчитать удары своего сердца. Раз. Два. Три. Четыре. А потом его губы дрогнули, и брат улыбнулся тепло.       — Тогда танцуй со мной, — сказал принц.       — Весь вечер? — спросила она, и в её голосе мелькнула та самая ехидная нотка, которую он знал с детства.       — Всю жизнь.       Они закружились. Это был не тот танец, которым они открывали пир, не торжественный, не выверенный, не рассчитанный на сотни глаз. Этот танец родился сам собой, из их дыхания, из их сердец, из их тел, которые знали друг друга лучше, чем любые учителя, лучше, чем любые правила. Его рука на её талии. Её ладонь на его плече. Их шаги не заученные, а найденные в этот самый миг, как находят дорогу в темноте: на ощупь, наугад, но всегда верно.       Музыка играла что-то медленное, тягучее, с высокими скрипичными нотами, которые дрожали в воздухе, как пламя свечи на сквозняке. Гости смеялись, пили, кружились вокруг. Свечи оплывали, и воск капал на столы, на пол, на чьи-то неосторожные пальцы. А они кружились — брат и сестра, муж и жена, два дракона в одной стае, которые наконец нашли свой ритм.       После двух танцев они вернулись за стол. Рейла села первой — уставшая, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Эйрис опустился рядом, и она почувствовала, как его бедро прижалось к её бедру под столом. На столе появились новые блюда: запечённая рыба под лимонным соусом, пироги с капустой и яйцом, фрукты из Дорна — гранаты, инжир, финики, истекающие мёдом. Рейла взяла кусок пирога, откусила и закрыла глаза от удовольствия. Голод, который она сдерживала весь день, наконец дал о себе знать, и она ела с аппетитом, который заставил бы септу Меллию покачать головой.       Гости подходили один за другим. Лорды и леди, рыцари и придворные. Каждый хотел сказать несколько слов молодожёнам, пожелать счастья, здоровья, долгих лет и крепких наследников. Рейла улыбалась, кивала, благодарила. Её лицо было вежливой маской ничего не выражающей. Эйрис держался иначе: он говорил мало, но каждое его слово звучало весомо, и гости отходили от стола с чувством, что их услышали, даже если принц не сказал им ничего особенного.       Среди гостей к Эйрису подошёл Тайвин Ланнистер. Он двигался не как все — не с той подобострастной поспешностью, с какой другие лорды приближались к королевскому столу. Его шаги были ровными, размеренными, как у человека, который никуда не спешит. Золотистые волосы зачёсаны назад, зелёные глаза смотрят прямо, холодно, оценивающе. На нём был камзол тёмно-красного бархата с вышитым золотым львом на груди — не кричащий, но достаточно богатый, чтобы любой, кто разбирается в тканях, понял: Ланнистеры не нуждаются в том, чтобы доказывать своё богатство. Они просто его демонстрируют.       Эйрис встал из уважения. Они пожали друг другу руки. Ладонь Эйриса длинная, с тонкими пальцами, унизанными кольцами. Ладонь Тайвина была шире, твёрже, без украшений, кроме одного золотого перстня с львиной головой. Рукопожатие было коротким, но крепким.       Они стояли рядом со стулом Рейлы. Она чувствовала их присутствие, две тени, упавшие на её плечо, но не оборачивалась. Её пальцы отщипывали кусочек за кусочком от рыбы, губы смыкались вокруг сочного мяса, язык чувствовал тепло и пряности. Она ела, и это было её маленькое королевство, в которое никто не мог вторгнуться. Голоса мужчин звучали над её головой — низкие, ровные, без той напускной весёлости, с какой другие гости обращались к принцу.       — …торговые пошлины в Ланниспорте… — долетало до неё.       — …мой отец считает, что…       — …а что думаешь ты, Тайвин?       Рейла не вслушивалась. Её взгляд скользил по залу, по гостям, по танцующим, и время от времени встречался с глазами других Таргариенов за столом. Дункан сидел рядом со своей женой Дженной, поднял кубок в сторону племянницы и чуть кивнул: «Ты справляешься». Рейэль, сидевшая рядом со своим мужем Ормондом Баратеоном, улыбнулась ей тепло, почти по-матерински. Даже старый король Эйгон, её дед, поймал её взгляд и подмигнул — быстро, по-заговорщицки, как будто они делили тайну, о которой не знал никто в этом зале. Рейла улыбнулась в ответ и откусила ещё кусок пирога. А над её головой Тайвин Ланнистер говорил что-то о долгах Короны, и Эйрис слушал, и в его глазах уже зарождалось то, что однажды станет огнём.       Когда Эйрис закончил разговор с Тайвином и лорд Ланнистер удалился — прямой, как клинок, ни разу не оглянувшись, — Эйрис опустился обратно на стул. Тяжело, как садятся люди, которые провели слишком много времени на ногах и слишком мало в собственной шкуре. Его плечо коснулось плеча Рейлы, и она почувствовала тепло его тела даже сквозь слои бархата и парчи. Принц взял вилку, отрезал кусок мяса и отправил в рот без аппетита.       Рейла смотрела в свою тарелку. Там лежали остатки пирога, несколько ломтиков сыра, горсть винограда и тонкий кусок запечённой рыбы. Её пальцы крутили край салфетки, скручивали и раскручивали, как будто в этом движении был какой-то скрытый смысл.       — Стараюсь кушать с перерывами, — вдруг сказала принцесса, не поднимая глаз. Голос её был тихим, почти виноватым, как у ребёнка, который признаётся в том, что съел лишнюю сладость перед ужином. — Но мне кажется, что я ещё недостаточно сыта.       Она замолчала, и её пальцы замерли на салфетке. Эйрис повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу — по опущенным ресницам, по чуть припухшим губам, по бледным щекам, на которых всё ещё горел румянец после танцев. И он улыбнулся. Его ладонь легла на её спину. Медленно, осторожно, как ложится рука человека, который боится спугнуть. Он погладил её — раз, другой, третий, — проводя пальцами вдоль позвоночника, от лопаток до поясницы. Ткань платья была тонкой, и она чувствовала каждый его палец, каждое прикосновение, каждый дюйм тепла.       — Кушай сколько захочешь, — сказал брат. Голос его был мягким, почти ласковым. — Еды много. Никто ничего не скажет. А тот, кто косо посмотрит…       Принц не договорил. Слова повисли в воздухе — недосказанные, но понятные без продолжения. Рейла знала этот тон. Знала, что за ним стоит. И её лицо скривилось — мгновенно, как от боли. Брови сдвинулись к переносице, губы надулись, а в глазах появился тот особенный блеск. Блеск, который появляется за мгновение до слёз, которые не проливаются, но уже дрожат на краю, готовые сорваться в любую секунду. Она подняла на него обиженный и беззащитный взгляд.       — Не порть аппетит, пожалуйста, — попросила сестра. Голос её дрогнул, и в этом дрожании было всё: и детская обида, и женская усталость.       Эйрис закрыл глаза. Медленно, как будто это требовало усилий. Его челюсти сжались, и под скулами заходили желваки. Рука, лежавшая на её спине, замерла, а другая рука, что покоилась на столе, сжалась в кулак. Пальцы впились в ладонь, и ногти оставили на коже белые полумесяцы. Принц медленно выдохнул, будто считает до десяти, чтобы не сказать лишнего. Потом открыл глаза, наклонился к ней близко, что она почувствовала его дыхание на своём виске, и поцеловал в лоб. Легко, почти невесомо, как будто боялся, что более сильное прикосновение может её сломать.       — Прости, — сказал брат. Голос его был тихим, что даже она едва расслышала его сквозь шум зала. — Кушай, пожалуйста, сколько захочешь. Пей воду или сок.       Принц помолчал, и его губы всё ещё были у её лба, пахнущие вином. В зале гремела музыка, гости смеялись, кубки звенели, пары кружились в танце, и весь этот шум — огромный, утробный, живой — накрывал их, как волна. И под этим шумом, под этой волной, никто не слышал его слов.       Рейла стала уставать. Сначала это было просто ощущение — лёгкое, почти незаметное, как тень облака, проплывающего над головой. Она держалась: спина прямая, плечи расправлены, улыбка вежливая. Так, как требовал этикет. Так, как должна держаться принцесса на собственном свадебном пиру. Но час шёл за часом, и усталость накапливалась, как вода в треснувшем кувшине — по капле, по капле, пока не начала переливаться через край. Ныли ноги, затекшие от долгого сидения и танцев в жёстких туфлях. Болела спина — тупая, ноющая боль где-то между лопаток и поясницей, там, где мышцы напряглись и отказывались расслабляться. Хотелось одного: упасть в горячую ванну, закрыть глаза и лежать, лежать, лежать, пока вода не остынет, пока кожа не сморщится, пока весь этот бесконечный день не растворится в пару, поднимающемся к потолку. Тяжесть давила на неё — не только физическая. Что-то, что накопилось за все эти месяцы ожидания, подготовки, примерок, уроков, разговоров, недомолвок. Сегодня всё это должно было закончиться. Сегодня она стала женой. И завтра начнётся что-то новое. Но сейчас, в эту минуту, она просто хотела, чтобы всё остановилось.       Эйрис периодически отходил от неё. Она видела, как он стоит с отцом и дядей — трое Таргариенов, высокие, светловолосые, с одинаково острыми профилями. Видела, как он пожимает руки лордам, как кивает, как говорит что-то, от чего собеседники то смеются, то становятся серьёзными. Брат всегда оставался в поле её зрения. Она знала: он следит за ней даже тогда, когда смотрит в другую сторону. К самой Рейле подходили молодые люди — сыновья лордов, рыцари, те, кто искал благосклонности новой принцессы. Они говорили комплименты, предлагали танцы, желали счастья. Она улыбалась, благодарила, отказывала — вежливо, мягко, но твёрдо. Подходили и подруги. Лара, раскрасневшаяся после танцев, с выбившимися из причёски тёмными локонами, что-то шептала ей на ухо про Стеффона и про то, как он снова наступил на ногу уже другой леди. Джоанна, спокойная, золотоволосая, держалась рядом, и её присутствие было успокаивающим, как тёплый плащ в холодный вечер. Рейла слушала, кивала, улыбалась, но чувствовала она себя нехорошо. Внутри всё сжималось и отпускало, и к горлу подкатывала лёгкая тошнота — не та, что пугает, а та, что просто напоминает: ты устала, ты вымотана, ты на пределе.       Шейра заметила. Мать всегда замечала. Она сидела за главным столом, говорила с леди, пила вино маленькими глотками, но её взгляд скользили по залу, по гостям, по дочери. Она видела, как Рейла начала сутулиться. Видела, как её рука сначала незаметно, потом всё чаще, ложилась то на живот, то на поясницу, гладила, надавливала, искала облегчения. Шейра встала и подошла к дочери сзади, положила руку на её плечо и наклонилась к самому уху.       — Официальная часть закончена, — сказала мать тихо, так, чтобы слышала только Рейла. Её голос был ровным, спокойным, тем самым материнским голосом, который успокаивал лучше любых лекарств. — Вы с Эйрисом можете идти в покои. Слуги вам покажут, где ваши новые комнаты. Я уже распорядилась, чтобы вам набрали ванну.       Её ладонь скользнула по спине дочери. Рейла почувствовала, как часть тяжести уходит, просто от этого прикосновения, просто от того, что мать рядом и всё устроила.       В это время Джейхейрис стоял в стороне с Эйрисом и королём Эйгоном. Трое мужчин — три поколения Таргариенов. Старый король, уставший, с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами, которые всё ещё видели дальше, чем глаза других. Его сын, принц Джейхейрис, — серьёзный, сдержанный, с той особой тяжестью во взгляде, которая появляется у людей, знающих, что корона скоро ляжет на их голову. И Эйрис — молодой, нетерпеливый, с огнём, который ещё только разгорался. Эйгон говорил что-то внуку. Рейла не слышала слов — расстояние и шум зала съедали их. Но она видела, как дед положил руку на плечо Эйриса, сжал его и что-то сказал, глядя ему прямо в глаза. Эйрис слушал, не отводя взгляда. Потом король похлопал его по плечу — раз, другой, — и отпустил. Эйрис двинулся к ней. Шейра помогла дочери встать. Рейла поднялась медленно, чувствуя, как затекшие ноги отзываются болью, как спина протестует против каждого движения. Но когда Эйрис подошёл, она сразу взяла его за руку. Её холодные пальцы переплелись с его тёплыми и твёрдыми. Она прижалась к нему всем телом. Брат наклонился к ней. Его губы оказались у самого её виска, и она почувствовала его тёплое дыхание, пахнущее вином.       — Пойдём? — спросил принц. Голос его был мягким, почти ласковым. — Нас проводят в новые покои.       Рейла слегка улыбнулась и кивнула.       — Мама сказала, что уже распорядились, чтобы для нас подготовили ванну, — добавила принцесса. Голос её был тихим, но в нём прозвучало тепло — благодарность матери, предвкушение покоя, обещание отдыха.       Они уходили не тайком, но и не привлекая лишнего внимания. Молодожёны имели право удалиться, и они им воспользовались. Впереди шли двое стражей в белых плащах. За ними слуга с факелом, освещавший путь. Эйрис и Рейла шли рядом, рука в руке. Её пальцы всё ещё дрожали в его ладони, и принц сжимал их чуть крепче, чем нужно. Позади, в нескольких шагах, следовали две служанки Рейлы — Элинор и ещё одна, помоложе, имени которой Рейла никак не могла запомнить. Их шаги были почти бесшумными.       Они вышли из Большого зала через боковую дверь — ту, что вела не в главный коридор, а в узкий проход, соединявший зал с жилыми башнями. Здесь было тише. Шум пира остался за спиной, как воспоминание. Только эхо их шагов отражалось от каменных стен да потрескивал факел в руке слуги. Коридор поднимался вверх — пологими ступенями, широкими, стёртыми тысячами ног за долгие годы. Стены здесь были голыми, только кое-где висели старые гобелены, выцветшие от времени, с изображениями драконов и морских волн. Узкие окна — бойницы, скорее, чем настоящие, — пропускали лунный свет, серебривший каменные плиты. Факелы в железных держателях горели через каждые десять шагов, и их пламя дрожало на сквозняке, отбрасывая на стены пляшущие тени.       Они поднимались долго. Рейла считала ступени — сначала машинально, потом перестала. Её ноги гудели, и каждый шаг давался с усилием. Эйрис чувствовал это. Он замедлил шаг, подстроился под неё, и его рука легла на её талию, поддерживая, помогая, не давая оступиться. Наконец коридор вывел их к высокой двери. Она была из тёмного дуба, тяжёлая, окованная железом, с резьбой, изображавшей трёхглавого дракона Таргариенов. Дракон смотрел на них с высоты: три пары глаз, три разинутые пасти, три языка пламени, застывшие в дереве. У двери, по обе стороны, стояли двое гвардейцев в белых плащах. Их доспехи тускло блестели в свете факелов, лица были скрыты забралами. Они не шевельнулись, когда процессия приблизилась, только едва заметно склонили головы, признавая принца и принцессу. Рядом с дверью, в небольшой нише, стояли два низких кресла и маленький столик. Здесь, Рейла знала, будут дежурить её фрейлины или слуги Эйриса — те, кому положено быть поблизости на случай, если господам что-то понадобится среди ночи. Сейчас ниша была пуста. Слуга с факелом отступил в сторону. Один из гвардейцев взялся за железное кольцо и потянул дверь на себя. Петли низко скрипнули и проход открылся. Они вошли.       Передняя встретила их теплом и тишиной, но это было лишь преддверием — широкий арочный проём без дверей вёл взгляд дальше, в глубину покоев, обещая продолжение уюта. Камин у дальней стены горел, и огонь отбрасывал на стены мягкие, золотистые отсветы, которые дотягивались даже до тёмно-бордового ковра в соседней половине.       Помещение было просторным, но не огромным — достаточно большим, чтобы принимать ближайших приближённых в этой первой, более строгой части, но не настолько, чтобы чувствовать себя потерянным. Высокие кресла с резными подлокотниками в виде драконьих голов стояли у стен здесь, в парадной половине, а чуть поодаль, там, куда падал лунный свет из двух широких окон, виднелись низкие, обитые тёмно-красным бархатом диваны — островок отдыха и неги. Длинный стол для писем был пуст, если не считать чернильницы и нескольких чистых свитков, зато в углу, ближе к свету, темнел второй письменный стол — уже заваленный печатями и пергаментами Эйриса.       Сундуки из тёмного дерева для вещей выстроились в ряд у самого входа. На стенах и здесь, и там, объединяя всё пространство воедино, висели гобелены. Драконы над морем — чёрные на алом, с расправленными крыльями и разинутыми пастями. Волны под ними были вышиты серебряными нитями, и в свете камина они, казалось, двигались, жили, дышали. Гобелены тянулись от сундуков до самых окон, связывая парадную часть с уютными диванами в общий зал. Здесь было тихо. Только потрескивали дрова в камине да где-то далеко, за стенами, слышался приглушённый шум двора — далёкий, нереальный, как будто из другого мира.       Эйрис отпустил руку Рейлы и прошёл вперёд. Он огляделся — медленно, оценивающе, как хозяин, который впервые видит свои владения. Его взгляд скользнул по креслам, столу, гобеленам, камину, а затем устремился туда, где меж диванов стояли столики с серебряными чашами, полными сушёных фруктов и орехов. Потом он обернулся к ней.       — Неплохо, — сказал принц, и в его голосе прозвучало удовлетворение.       Рейла ничего не ответила. Она стояла у порога, всё ещё держась за руку служанки, и смотрела. Это был её новый дом. Её и Эйриса. Здесь, в этом едином чертоге, разделённом лишь назначением — то ли для приёмов, то ли для тихих вечеров, — они будут жить, есть, спать, ссориться, мириться, рожать детей, стареть.       Она шагнула вперёд, в ту часть, где было светлее. Лунный свет лился сквозь окна, серебря каменный пол и толстый ковёр. Днём, наверное, здесь будет ещё светлее — солнце отразится от белого камня стен и наполнит мягким, рассеянным сиянием. Рейла провела пальцами по спинке дивана. Бархат был мягким, новым, пахнущим чем-то сладким. Принцесса представила, как будет сидеть здесь с Ларой и Джоанной, пить чай, смеяться, обсуждать придворные сплетни. Эта мысль согрела её.       Дальше была спальня.       Двойные двери — тёмное дерево, резные драконы, железные кольца. Эйрис толкнул их, и они распахнулись беззвучно, как будто петли только вчера смазали маслом. Спальня была самой просторной. Высокая кровать с балдахином стояла на небольшом возвышении, и ткань балдахина — тёмно-алая, почти чёрная в полумраке, — была расшита драконами. Чёрными, с расправленными крыльями, с глазами из золотых нитей. Они вились по ткани, сплетались в вечном полёте, и при свете камина казалось, что они дышат. За кроватью висел тяжёлый гобелен — ещё один дракон, на этот раз спящий, свернувшийся кольцом, как кот у очага. Он приглушал звук, делал комнату уютнее, камернее. По обе стороны кровати стояли узкие столики. На них — свечи в серебряных подсвечниках и два кубка, уже наполненные чем-то тёмным. Вино, догадалась Рейла, или вода с мёдом. Слуги позаботились. Камин занимал пол стены. В нём горели дрова — не просто тлели, а пылали, наполняя комнату теплом и запахом горящего дерева. Перед камином лежала медвежья шкура — чёрная, густая, с когтями на лапах. Окна были высокими и узкими, с глубокими каменными подоконниками, на которых можно было сидеть, поджав ноги, и смотреть на город. Сейчас за ними была ночь — тёмная, звёздная, с тонким серпом луны над крышами Королевской Гавани. Где-то там, внизу, шумел город: голоса, шаги, стук копыт, плеск воды в заливе. Но здесь, наверху, звуки доносились приглушённо, как сквозь толстое одеяло.       Рейла прошла вперёд. Её туфли утонули в толстом ковре, и шаги стали беззвучными. Она подошла к окну, коснулась пальцами холодного стекла. Город внизу мерцал огнями — тысячи, десятки тысяч маленьких жизней, которые ничего не знали о ней, о её усталости, о её страхах, о её надеждах. Эйрис подошёл сзади. Она не слышала его шагов. Только почувствовала тепло его тела, когда брат остановился за её спиной. Его руки легли на её плечи — тёплые, тяжёлые, уверенные.       — Тебе нравится? — спросил принц.       Рейла помолчала. Смотрела на город, на огни, на луну, на тёмные воды залива, в которых отражались звёзды.       — Да, — ответила принцесса наконец. — Здесь... хорошо. Тихо.       Парень ничего не сказал. Только сжал её плечи чуть крепче.       Сбоку от спальни была гардеробная. Рейла заглянула туда — сундуки с одеждой, деревянные стойки для плащей, зеркало в резной раме, в котором она увидела себя: уставшую, бледную, с растрёпанными волосами и блестящими глазами. Она не узнавала эту женщину. Или узнавала, но не хотела признавать. Узкая дверь вела в умывальную комнату. Рейла открыла её и остановилась на пороге. Ванна была уже наполнена. Медная, сияющая в свете свечей, она стояла на возвышении, и от воды поднимался пар — густой, ароматный, пахнущий лавандой и розовым маслом. Слуги постарались: вода была горячей, обжигающей, и на поверхности плавали лепестки роз — красные, как кровь, и белые, как снег. Рядом на низком столике стояли кувшины с чистой водой для ополаскивания, лежали мягкие полотенца и губки. Каменный пол здесь был выложен тёмной плиткой, и от него тянуло прохладой — приятным контрастом к жару ванны.       Рейла стояла и смотрела на воду. Усталость навалилась на неё с новой силой. Теперь, когда она видела ванну, когда знала, что отдых близко, тело больше не хотело держаться. Плечи опустились, спина согнулась, руки повисли вдоль тела. Эйрис вошёл следом. Он остановился у неё за спиной, и сестра почувствовала его руки на своей талии. Пальцы нашли застёжки платья и начали распускать их. Медленно. Осторожно. Одна за другой. Рейла стояла не двигаясь. Она чувствовала, как платье становится свободнее, как ткань отходит от тела, как прохладный воздух касается кожи. Его пальцы иногда задевали её спину, и по коже бежали мурашки. Когда последняя застёжка была расстёгнута, платье соскользнуло с её плеч и упало на пол серебристой лужицей. За ним последовала нижняя юбка, потом ещё одна. Рейла осталась в тонкой льняной рубашке, которая едва доходила до колен. Принцесса повернулась к нему.       — Теперь ты, — сказала она. Голос её был тихим.       Эйрис посмотрел на неё и кивнул. Рейла подошла к нему. Её пальцы, ещё дрожащие от усталости, нашли застёжки его камзола. Она расстёгивала их медленно, неумело, потому что никогда раньше не раздевала мужчину. Пуговицы выскальзывали из петель, ткань не поддавалась, и принцесса хмурилась, сосредоточенно, по-детски, закусив губу. Эйрис стоял смирно. Он не помогал ей. Просто смотрел сверху вниз, на её склонённую голову, на серебристые волосы, на пальцы, которые боролись с его одеждой. И в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Нежность. Или что-то очень на неё похожее. Наконец камзол был расстёгнут. Рейла стянула его с его плеч, и он упал на пол. За ним полетела рубашка, тонкая, льняная, прилипшая к телу. Эйрис поднял руки, и она стянула её через голову. Он стоял перед ней — обнажённый до пояса, в одних только штанах. Свет камина и свечей падал на его кожу, рисовал тени на мышцах, на ключицах, на груди. Рейла смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло — не то, что от ванны, а другое. То, которое она уже знала. Сестра протянула руку и коснулась его груди. Ладонь легла туда, где билось сердце — быстро, сильно, гулко. Девочка чувствовала каждый удар. Эйрис накрыл её руку своей. Поднёс к губам и поцеловал пальцы — один за другим, медленно, как будто пробовал на вкус.       — Ванна остынет, — напомнил принц.       Рейла кивнула. Она сняла рубашку через голову и шагнула в воду. Принцесса подняла голову. Вода стекала по её плечам, по груди, собиралась каплями на ключицах. Она смотрела на своего мужа, стоявшего у края ванны в одних только штанах, с кожей, блестящей в свете свечей.       — Залезай ко мне, — попросила девушка. Голос её был тихим, но в нём не было робости. Только усталость.       Принцесса положила голову на бортик и стала смотреть, как он двигается. Как его руки опускаются, чтобы снять штаны. Как мышцы на спине перекатываются под кожей. Как свет свечей ложится на его плечи, на ключицы, на грудь. Эйрис медленно двинулся к бортику, но на полу лежали вещи — её платье, его камзол, рубашка, туфли, всё вперемешку, как после кораблекрушения. Принц наклонился, сгрёб всё в охапку одним движением — резким, почти раздражённым, — и швырнул ближе к двери. Ткань взметнулась и опала бесформенной кучей. Из-за двери чьи-то руки — служанки, наверное, или слуги, — тут же подхватили одежду и унесли. Рейла услышала, как тихо скрипнула дверь и закрылась снова. Они остались одни.       Эйрис шагнул к ванне. Медленно, не сводя с неё глаз. Вода приняла его — сначала ступни, потом икры, колени, бёдра. Он опускался в неё, как в расплавленное серебро, и Рейла смотрела. Теперь она видела его полностью. Близко. При свечах, которые горели на столике у ванны и на каминной полке, отражаясь в медных боках купели. Свет падал на его тело — на широкие плечи, на грудь, на живот, на...       Она впервые рассмотрела его член. Не в полумраке, не под одеялом, не украдкой, а вот так — в полный рост, в нескольких дюймах от себя. Он был больше, чем она представляла. Толще. Тяжелее. Кожа — чуть темнее, чем на остальном теле, — была гладкой, и под ней проступали вены. Головка — округлая, влажная, розоватая в свете свечей. Рейла поджала губы. Не от отвращения. От чего-то другого. От того, как внутри неё всё сжалось и отпустило, сжалось и отпустило, и по низу живота разлилось тепло — тягучее, сладкое, незнакомое.       — Ты рассматриваешь меня? — спросил Эйрис.       Голос его был лукавым, с той самой ленивой усмешкой, которую она знала с детства. Принц опустился в воду напротив неё — медленно, давая ей время насмотреться, — и сел, вытянув ноги так, что его ступни коснулись её бёдер под водой. Рейла закатила глаза. Но губы её дрогнули, и она не смогла сдержать улыбку — тёплую, чуть смущённую, ту самую, которую он любил больше всего.       Эйрис взял губку с бортика. Окунул её в воду, намылил — густая белая пена поползла по его пальцам, — и потянулся к ней. Его рука легла на её плечо, и он начал мыть её. Медленно. Круговыми движениями. Спускаясь от шеи к ключицам, от ключиц к груди. Рейла не двигалась. Она смотрела на его лицо — на сосредоточенно сдвинутые брови, на приоткрытые губы, на глаза, которые следили за каждым движением губки. А потом сестра подняла руки из воды и положила ладони на его грудь. Его кожа была горячей и влажной. Под пальцами она чувствовала твёрдые мышцы, которые напрягались при каждом её прикосновении. Принцесса вела руками вверх — по груди, по плечам, по шее, — изучая его осознанно. Впервые в жизни Рейла не просто принимала его прикосновения, а сама касалась. Исследовала. Запоминала. Потом она забрала у него губку и начала мыть его. Сначала плечи. Потом грудь — широкими, медленными кругами, наблюдая, как вода стекает по его коже, как мышцы перекатываются под её рукой. Потом живот — плоский, твёрдый, с тонкой дорожкой тёмных волос, уходящей вниз.       Принцесса отложила губку. Её свободная рука легла на его грудь и медленно поползла вниз. По груди. По животу. Ниже. Туда, где под водой, в полумраке, угадывались очертания его члена. Эйрис замер. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Сестра видела, как вздымается его грудь, как напрягаются мышцы живота, как пальцы сжимаются в кулаки под водой. Её рука сомкнулась вокруг него. Он был горячим и твёрдым. В то же время кожа была нежной, как бархат, натянутый на камень. Рейла провела пальцами по всей длине — от основания до головки, — и Эйрис издал звук. Низкий, гортанный стон, который вырвался из его груди помимо воли. Принц откинул голову назад, на бортик, и его глаза закрылись.       Рейла смотрела на его лицо расслабленное, открытое, без той вечной маски, которую он носил при дворе. На его губы, которые чуть приоткрылись. На кадык, который дёрнулся, когда она снова провела рукой по стволу. Принцесса мыла его другой рукой — машинально, бездумно, просто чтобы касаться. Грудь, плечи, снова грудь. А пальцы той руки, что была под водой, двигались по его члену — вверх и вниз, медленно, изучающе, пробуя разный ритм, разную силу нажатия.       Потом девушка нащупала его яйца — тяжёлые, тёплые, покрытые мягкой кожей. Её пальцы осторожно, почти робко, коснулись их. Перекатили в ладони — одно, другое. Она чувствовала их вес, тепло, уязвимость. Эйрис снова застонал. На этот раз громче, глубже. Его бёдра дёрнулись под водой, и волна плеснула через край ванны. Брат не открывал глаз, но его лицо было сейчас как открытая книга. Каждое прикосновение отзывалось в нём: дрожью век, сжатием челюстей, вздохом, который переходил в стон. Рейла следила за ним. За каждой реакцией. За каждым вздохом. За тем, как его пальцы то сжимались, то разжимались. За тем, как его грудь вздымалась всё чаще, всё глубже. Принцесса снова перешла к члену. Обхватила его пальцами — не всей ладонью, он был слишком большим для её руки, — и стала водить по стволу. Вверх. Вниз. Медленно. Потом чуть быстрее. Её большой палец скользнул по головке — по тому месту, где кожа была самой нежной, — и Эйрис выдохнул резко, шумно, как будто его ударили под дых. Рейла продолжала. Водила рукой по всей длине, сжимая чуть сильнее у основания и ослабляя хватку у головки. Её глаза не отрывались от его лица. Она запоминала: вот так ему нравится, вот так он стонет громче, вот так его бёдра напрягаются, и вода снова плещет через край.       Ванна была горячей. Пар поднимался к потолку. Свечи оплывали, и воск капал на каменный пол. А принцесса всё водила и водила рукой, изучая его тело так, как никогда раньше не изучала. Не как сестра. Не как жена. Как женщина, которая впервые в жизни берёт то, что хочет. Её рука двигалась размеренно, неторопливо, скользила по всей длине вверх, вниз, и с каждым движением его дыхание становилось громче, глубже, прерывистее. Девушка сама задышала чаще. Сама того не замечая, начала дышать в такт ему — вдох, когда её рука шла вверх, выдох, когда опускалась. Воздух в умывальной стал густым, влажным, пропитанным запахом лаванды, розового масла.       — Ты кончишь, если я продолжу? — спросила Рейла.       Голос её прозвучал тихо, но в нём не было ни страха, ни смущения. Только любопытство и что-то новое, чего она сама в себе не ожидала. Власть. Принцесса держала его в своей руке, самого принца, и от её движений зависело, что он почувствует. Боль. Наслаждение. Освобождение.       Эйрис открыл глаза. Это стоило ему усилия. Сестра видела, как напряглись мышцы его лица, как он заставил себя поднять веки и посмотреть на неё. Его глаза были тёмными, почти чёрными, с расширенными зрачками, в которых отражалось пламя свечей. Он смотрел на её лицо, губы, руку, которая двигалась под водой, и в его взгляде было что-то, от чего у Рейлы перехватило дыхание. Не просто желание. Голод. Беспомощность. И доверие — полное, абсолютное, такое, какое бывает только между людьми, которые знают друг друга с рождения и всё равно выбирают быть вместе.       — Да, — выдохнул парень. Голос его был хриплым, низким, почти чужим. — Если ты... если ты не остановишься...       Принц не договорил. Его глаза снова закрылись, и голова откинулась на бортик, открывая шею — длинную, бледную, с бьющейся жилкой. Рейла смотрела на эту жилку и чувствовала, как его член пульсирует в её руке — часто, сильно, в такт сердцу. Она не остановилась. Её пальцы сжались чуть крепче. Движения стали быстрее — не резкими, но настойчивыми, ритмичными. Принцесса водила рукой по всей длине, от основания до самой головки, и её большой палец каждый раз задевал чувствительное и нежное место, которое заставляло его стонать громче.       — Рейла... — выдохнул парень.       Это было не предупреждение. Не просьба остановиться. Это была мольба и благодарность. Сестра ускорилась. Её рука двигалась под водой быстро, уверенно, скользила по твёрдой, горячей плоти, чувствуя, как он напрягается, как набухает, как становится ещё твёрже, ещё больше. Вода плескалась о бортики, пена оседала, и в полумраке принцесса видела, как под водой движется её рука, как его бёдра начинают дрожать.       Эйрис застонал. Низко, гортанно, протяжно. Этот стон шёл откуда-то из самой глубины его груди, из того места, где жили все его страхи, все его желания, вся его одержимость ею. Он не сдерживался — не мог, не хотел, не умел. Его пальцы вцепились в бортик ванны с такой силой, что побелели костяшки.       — Сейчас... — выдохнул принц. — Я сейчас...       Рейла не отводила взгляда. Она смотрела на его лицо — искажённое наслаждением, прекрасное в своей уязвимости, — и чувствовала, как внутри неё самой что-то сжимается, пульсирует, требует. Принцесса сжала пальцы вокруг него крепко, до самого конца, и провела рукой в последний раз. Эйрис кончил. Его тело выгнулось дугой. Вода плеснула через край, заливая каменный пол. Из его груди вырвался стон — громкий, глубокий, почти звериный, — который перешёл в серию коротких, прерывистых выдохов. Он пульсировал в её руке — сильно, горячо, раз за разом, — и девушка чувствовала, как его семя выплёскивается в воду, тёплое, густое, смешиваясь с пеной и лепестками роз. Сестра не отпускала его, пока парень не затих. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Глаза оставались закрытыми, и на лице застыло выражение полного, абсолютного покоя. Рейла медленно убрала руку. Её пальцы всё ещё дрожали. Она смотрела на него и не узнавала. Нет, узнавала. Просто теперь принцесса видела его таким, каким не видел никто. Без маски. Без брони. Без той ленивой усмешки, за которой он прятался от всего мира. Только её брат. Только её муж. Только её. Эйрис открыл глаза. Медленно, как будто это требовало усилий. Его взгляд нашёл её и в нём было всё. Благодарность. Обожание. И что-то ещё, тёмное, глубокое, что пугало её и притягивало одновременно.       — Иди сюда, — сказал брат.       Голос его был хриплым, уставшим, но в нём звучала та самая власть, которую сестра знала с детства. Он протянул к ней руки, и Рейла, не раздумывая, подалась вперёд, позволяя притянуть себя к его груди. Вода снова плеснула, но теперь это было неважно. Девушка прижалась к нему — мокрая, горячая, дрожащая. Его руки обвились вокруг неё, и она почувствовала, как его сердце бьётся под её щекой. Они лежали в остывающей воде, среди лепестков роз и тающей пены, и молчали. Свечи догорали. Пар оседал на стенах.