House on a hill

Чонвон с трудом разлепляет веки, почти сразу подмечая, что априори не должен находиться здесь. В этой комнате светлые потолки, светлые шторы и бледно-жёлтые стены, наполовину выкрашенные в белый. Не его дом. Не его семья на фотографиях. — Хён, — дрожащим голосом доносится слева. Брат, видимо, уснул на полу возле кровати. Он кажется полностью здоровым и реальным, что полностью исключает сон или паранойю, потому что это означает: всё взаправду. Всё действительно было так, как запомнилось перед потерей сознания. Происшествие в лесу. Авария. Это взаправду. — Как нам удалось выбраться? — Мимо проезжала скорая. Нара — медсестра, а Пайк — водитель, — брат неловко держит его за кончики пальцев, потому что… тактильный контакт в их семье, в их случае является чем-то наполовину запретным, смущающим, — Твой друг был с ними, поэтому Наре удалось уговорить водителя. — Друг?.. В комнату заходит Хисын. И он же спустя несколько фраз с объяснениями всего того, что пропущено Чонвоном из-за полученных травм, с искренним сочувствием говорит, что пытаться вернуться к бабушке бессмысленно. Что якобы в тот же день, когда твари появились везде, сумел добраться до дома Яна в надежде застать его там или увезти бабушку куда-то, где было бы безопасно. Но не вышло: бабушка была мертва. Вернее, она стала другой — не окончательно мёртвой, лежащей в луже собственной крови на кровати. На кухне нашлась сиделка, с которой Ли пришлось расправиться. Хисын горько усмехается, извиняясь за упавший холодильник и то, что чего-нибудь ценного, по-настоящему важного из дома для Чонвона нет. Работники скорой помощи отныне не выполняли свои профессиональные обязанности. Двое погибли после того, как выехали на место происшествия: пострадавший (умерший) накинулся на медика. А второго при побеге сбила потерявшая управление машина. За несколько дней тихий городок превратился в кишащее мертвецами логово, откуда следовало бы убраться. Какие военные? Какая гвардия? «Полицейские свалили первыми, — добавляет Хисын, — а оставшиеся единицы наверняка погибли или засели на дно». Попутчики Ли планировали также покинуть этот населённый пункт, но вынужденно задержались. Водитель кареты скорой не был в восторге, что ему пришлось снова рисковать и вызволять из автомобиля подростка и молодого парня без сознания. Когда Ян-старший принимает сидячее положение и опускает ступни на прохладный пол, то не может не думать о бабушке. В воспоминаниях мелькают моменты из детства, утро прощания и обещание вернуться быстрее, рассказав о времяпровождении в компании Ина. В груди ноет, но — что до мурашек от отвращения к самому себе — Чонвон благодарен за правду. За то, что не самому суждено было увидеть любимую бабушку мёртвой. Это как самозащита, как святое убеждение: «Бабушка уехала куда-то далеко, как однажды уехал старший брат или мать с сестрой». Ни слёз. Ничего. — Где мы? — Чей-то покинутый дом, — в проёме появляется приятной наружности женщина и складывает руки под грудью. — Спускайся: надо поесть. Повезло, что оказался крепким. Как в тумане. Чонвон одевается в чужую, но чистую одежду. Хозяин явно чуть выше и полнее, зато в плечах толстовка сидит как надо, а штаны затягиваются на поясе. Спасибо, что остались собственные кроссовки. …И найденный кулон-талисман в виде волчьего клыка. Почему от него не избавились? Брат сидит на стуле у окна, будто его и нет. Не озвученное повисает в воздухе: — Убивать, похоже, теперь норма. Убивать мертвецов, — исправляется Чонвон и завязывает шнурки. — Я им не сказал, хён. Точно. Как человек, карауливший возле его постели, мог нарушить слово? Ин слишком бесхитростный, добрый и упёртый. Старший готов был биться об заклад: если бы водитель скорой взбунтовался и сказал, что не взял бы парня без сознания, Ин бы не поехал с ними. Почему-то так думается, и это не есть хорошо. Чонвон треплет брата по волосам и заглядывает в окно. Снаружи достаточно ходячих, чтобы не высовываться без опасения за жизнь. Старший предлагает, наконец, спуститься. Грудина ноет — там огромный синяк, но это мелочи. Если медик предполагает, что угрозы нет, не стоит волноваться. Впрочем, ничего кроме и не остаётся, ведь рентген не сделать, полное обследование не пройти. Остаётся немного: надеяться. Тишина за столом наступает лишь тогда, когда слышится скрип на крыльце. Дом крохотный, несмотря на наличие двух этажей, и кухня находится близко к двери. Нет сомнений, что причиной скрипа является ходячий, однако дверь надёжно заперта и шторы задёрнуты. — Они приходят на звук, а потом на улице что-то появляется — живой или шум, — и они уходят. Водитель пожимает плечами: «Как обычно». — Не пробовали вернуться к семьям? — Чонвон запоздало осознаёт, что не стоит спрашивать об этом. Они потратили сутки на незнакомцев. — Мой дом во Флориде, — отвечает Нара. — Так далеко? — удивляется Хисын.

(мало разговаривали, или не приходилось делиться подобным?)

Женщина пожимает плечами, а Пайк говорит, что у него семьи нет. Его враждебность буквально ощущается кожей, но винить его нельзя. Тот случай, когда проще промолчать и проглотить, потому что не имеешь морального права злиться. Напряжение витает в воздухе. Нара пытается исправить ситуацию: — Мы поедем в столицу. Топлива, конечно, не хватит, но мы верим в удачу. И в заправки. — Нара, — с нажимом осекает Пайк. — Эй, прекрати. Что такого, что я делюсь? Нам нужны люди — всем сейчас нужны люди. Брата надо отвезти к семье. По крайней мере, у него есть родные и надежда с ними воссоединиться. Надо доставить его в целости и сохранности к отцу, убедиться, что новая семья папы и сам родитель в порядке. А уже после — решать, что делать. Первоначальные планы разрушены на корню. Чонвон потерял женщину, заменившую ему мать и многих других, зато не обрёл ни черта. — Мы не увяжемся за вами, — спешит оповестить недовольного Пайка, — У нас свои дела — не о чем переживать. Я лишь заеду перед путешествием в одно место, чтобы проведать кое-кого и… помочь кое-кому, чем смогу. Я и брат не станем вас обременять. — И я не поеду, — заявляет Хисын. Зрительный контакт с товарищем заканчивается… ничем. Ли прекрасно понимает: и ему не особо-то рады. Однако суть в том, что Хисын не обязан оставаться; в том, что его Пайк готов принять. Изначально он сопровождал Нару и жадного мужика — всё было нормально. Не надо быть гением: причина в запасах еды, дополнительных голодных ртах и неприятностях. Нара фактически раскрыла карты, когда упомянула как трудность исключительно бензин. Они запаслись кое-чем и разработали план, куда не входили люди с фамилией Ян. — Мы не имели в виду дурного. Верно? — Нара обращается к мужчине, — Нельзя расходиться, особенно в трудные времена. — Не бери в голову. Честно, мы поедем к отцу. Едва ли аргумент убедительный, однако правдивый. Так или иначе, а получается, что проще добраться до родителя, чем махнуть в Вашингтон и в крупном городе искать мать и сестру. Чонвон не помнит точный адрес, дозвониться до них в настоящий момент — никак. — Что за место, куда тебе надо? — Психлечебница. Там мой напарник и пациенты — некоторых закрывают в палатах на ночь. Если не проверю, не буду спать спокойно. Сомнительно, что вообще удастся заснуть. Бабушка умерла.

***

Автомобиль тормозит на пустой парковке. Снаружи двое мертвецов, психлечебница закрыта. Чонвон не видит на стоянке старой хонды мистера Арройяве. Преждевременные обнадёживающие выводы — необходимо убедиться, что старший охранник или спасся, или заперся с пациентами и персоналом. Как и договорились (молитвами или силой убеждения Нары), выходят наружу все, за исключением водителя и Ина. Единственный пистолет у женщины, а у остальных «бесшумное» оружие. Чонвон не против — только при резких движениях скручивает от боли. Лишь бы последствия аварии вскоре не дали о себе знать. — Держи, — Хисын подаёт мачете, — я подумал, что размахивать битой для тебя проблематично. — Спасибо. — Нет проблем, — легкомысленно отзывается друг. Расправиться с мертвецами — минутное дело.

(Хисын сказал недавно: «Если один или два — борись, но от группы надо бежать и не оглядываться.)

Главная дверь поддаётся легко. Очень. Внутри вроде без изменений. Однако суждение ошибочно: через несколько секунд слышен хрип из коридора. Чонвон прикрывает веки и осторожно идёт на звук, мысленно умоляя, чтобы знакомое до боли шарканье теннисных туфель не означало это. Бесполезно. С охранником расправляется Хисын. У него не получается с первого удара добить мистера Йя, с четвертого — да. Как бывший напарник мужчины, тем не менее, Ян не испытывает того, что обязан. Длительный непонятный эффект после новости о гибели бабушки? Это будто кошмарный сон. Чонвон подобно вору забирает фонарик, дубинку и молча проводит сопровождающих наверх, когда на первом этаже наступает тотальная тишина. Шансы на успех и наличие выживших стремительно уменьшались, но, если обращённый мистер Йя не добрался до второго и третьего, не сумев миновать открывающиеся «на себя» двери, игра стоила свеч. …Пистолеты охранникам не выдавали ни разу; спасибо, мать вашу. Если бы имелось огнестрельное, разве Арройяве не сумел бы защититься? Разве позволил бы укусить себя? На втором этаже не тихо. К счастью (сомнительному), большинство палат для буйных закрыты. Нара смотрит в специальное «окошко» и отшатывается, когда по ту сторону к защитному стеклу приваливается окровавленный пациент лечебницы. Из-за характерного стука в прочих закрытых палатах начинается шевеление. Там мёртвые. — Кибом, — треснувшим голосом поясняет Чонвон, когда женщина с отвращением кривится, наблюдая за клацающей челюстью. — Ужасная смерть: быть съеденным заживо. Слабый удар по руке заставляет отвлечься. Со стороны лестницы показывается младший брат, и его виноватое выражение лица ни капельки не снижает степень гнева. Чонвон в четыре широких шага преодолевает расстояние между ними и недовольно дёргает Ина за предплечье. Молча. — Я спросил р-разрешение у Пайка, хён. — Ещё ты, блять, что и у кого спросил? Я же сказал тебе оставаться там, — цедит злобно. Ин поджимает губы, но не извиняется. Просто отстой. Не хватало потерять и его, чтобы окончательно зачерстветь (сойти с ума). Неужели Ин не понимает, как рискованно приходить сюда? Неужели его мозг не в состоянии принять и понять значение фразы: «Сиди и не смей никуда рыпаться»? Водитель скорой — ублюдок, невзирая на помощь. Долбанная скотина, не удосужившаяся выдать подростку что-то для самообороны. Ли, будто не желая участвовать в ментальных разборках, проверяет открытые палаты и заглядывает в окна остальных. Либо «чисто — никого», либо «внутри мертвяки». Когда он возвращается, Чонвон огибает брата, всучивая тому дубинку и нарочно пихая плечом: — Идём выше. На третьем не содержались буйные. Среди них были относительно здравомыслящие, вполне способные догадаться, что в нынешней обстановке нужно бежать от «странных людей». Взять в пример Эйту. Парень говорил правду, а ему никто не верил. Двери на этаж распахнуты. Ян делает шаг через проход, но успевает боковым зрением заметить шевеление сбоку. Противогаз влетает в стену и падает на пол с грохотом, пролетев буквально в пяти сантиметрах от его головы. Благо, рефлексы сработали вместе с глазами. Иначе заключённый в психбольницу давно лежал бы с проломленным мачете черепом. — Эйта, мать твою! — Чонвон? Чонво-о-он, — пациент узнаёт его и без формы, радостно хлопнув в ладоши, — Ты живой! — Где персонал? Противно думать, что все свалили. Свалили и оставили больных запертыми. — Сбежали. Твою мать. — А ты? — Я? — Эйта тычет пальцем себе в грудь, — Я остался, потому что снаружи мертвецы. И здесь мертвецы. Но я молодец — я их привязал, закрыл или убил. Пребывание в больнице, допросы и таблетки, коими пичкали его на протяжении этих недель, — не прошло бесследно. Эйта повредился умом, но назвать его фатально опасным или глупым было бы преувеличением. Чонвон спешно знакомит Эйта со всеми. В больничной пижаме и со спутанными грязными волосами некогда абсолютно здоровый, жизнерадостный парень хлопает ресницами и пристально рассматривает Ина. Его вердикт: «Вы не похожи. Ин что, приёмный? Или ты приёмный?». Тактичности ожидать и не стоило. — Ты сказал, что привязал?.. — напоминает Ян-старший. — Взял каталки с ремнями, а некоторых — простынёй. Я сделал это, пока они не обратились. Ты знал, что нужно время? Умно.

(сколько длится обращение?)

Эйта жалуется, что воды в кулере мало, а спускаться в столовую страшно, потому что там заперты мертвецы. Исходя из его рассказа, случайный ходячий вошёл в здание (или подошёл к двери) и убил охранника (укусил, когда Йя выходил на перекур), а затем последовал на шум, устроенный прячущейся на кухне уборщицей. Звук рёва двигателя и громкий свист нарушает «идиллию». Чонвону это не нравится. Решительно не нравится. — Что там? Все, кроме Эйты, подходят к окну в палате, где привязаны мертвецы, чтобы взглянуть на происходящее. Естественно, спокойно пейзажем не полюбуешься, когда рядом клацают зубы и скрипят пружины. На парковку заезжают три автомобиля, напоминающие средства передвижения для каких-то бандитов. Эти мужчины и выглядят, как бандиты. Оружие, дерзкая одежда — их около десятка. Они вываливаются из тачек и точно направляются к Пайку. Подобное знакомство заранее не сулит ничего хорошего — неприятностей не оберёшься. Из-за ракурса не видно ни черта, кроме внедорожника без крыши и парочки татуированных парней. Чонвон уверен: они местные. — Надо убираться отсюда. Через запасной… Выстрел. Радостные вопли. Старый врач всегда говорил: «Нет здоровых людей, есть недообследованные». Этот город, несомненно, являлся не райским местечком и взращивал многих подонков, просто потому что общий упадок и недостаток финансирования, бездействие властей оказывали прямое влияние. Чонвон знает. В ком пуля. — Что же делать, что же делать… — причитает босоногий Эйта и грызёт ногти. — Туда! — громким шёпотом приказывает Ян, указывая на неприметную дверь в конце коридора — за «площадкой» главной лестницы. Хисын успевает добежать туда, когда на горизонте появляются ублюдки, но бегущая следом Нара — нет. В панике женщина не ускоряется, а разворачивается обратно и вынимает оружие, буквально не позволяя оставшимся за ней проскользнуть к спасению. Поздно. Головорезы заметили — её-то стопроцентно. Прыгать с третьего этажа чревато. Отбиваться дубинкой и мачете? Закрыться и верить в чудо? «Сюда», — шипит отнюдь не умалишённый и залезает под больничную койку, непонятно как утягивая за собой брата. Чонвон проделывает то же самое, пока идёт перестрелка. Пока бывшая медсестра на скорой палит фактически без разбора до выпущенной целиком обоймы. Беснующиеся мертвецы напрягаются изо всех сил, чтобы вырваться из оков.       «Опаньки, тёлочка».       «Ебабельная».       «Ты одна красавица? Если бы ты задела меня, я бы выпустил тебе кишки». Чонвон смотрит в глаза брата, рот которого крепко зажимает ладонью пациент лечебницы. Если пойманная Нара скажет что-то не то, им всем крышка.

(потому что начнут проверять.)

Если Нара позовёт кого-нибудь из них на помощь, им всем крышка.

(потому что возникнут сомнения, а нет ли тут кого.)

Но она не зовёт. Отчаянно сопротивляется, просит и угрожает, однако никоим образом не выдаёт присутствие других. Чонвон не хочет думать, что с ней будет. Чонвон знает, почему это случается снова и снова. Люди страдают и умирают, как бабушка. Из-за него.

***

Удалось выйти через потайной (запасной) выход наружу — вынужденно получилось не слышать отдалённо смех, рёвы движков и стихшие крики несчастной женщины. Скорее всего, минуло с того момента около часа, ведь счёт времени был потерян. Ублюдки забрали Нару, не стали расправляться с заражёнными пациентами и спустились обратно к карете скорой. Потому-то и получилось выбраться без наличия «хвоста». Зато какой ценой: минимум одной жизни и страданиями невинной Нары? Август догорает, и сегодня свежее, чем вчера. Сегодня бы ливень — на сутки, если ориентироваться на внутренние ощущения, дабы смыть всю грязь. Найти бы сперва ночлег, безопасное укрытие и немного еды. Какой смысл был убивать Пайка? Зачем было уподобляться животным? Если апокалипсис — от Бога, что же. Бог отчасти прав в своём намерении избавиться от человечества столь оригинальным способом или научить важному: что люди обязаны стать друзьями, а не врагами. — Где искать твоего друга? — Не знаю, — сухо отвечает Чонвон, ведя их через лес. Навскидку до трассы метров сто влево, но разумнее идти параллельно дороге. — Поня-я-ятно, — протягивает Эйта. Стоп. Ян-старший замирает. Все замирают. Флёр после случившегося спадает туманной пеленой поутру, и это — как щелчок. Как снятие предохранителя с пистолета или перезарядка дробовика, который раньше имелся у дедушки и после его смерти куда-то то ли исчез, затерявшись среди хлама в сарае, то ли был продан ушлым братцем или матерью. Просто мгновенное осознание: «Какого хера?». Чонвон сжимает мачете покрепче и, заслышав хрип впереди, всё равно смотрит на босые ступни насильно помещённого в психиатрическую лечебницу, — кровоточат. Изучает взглядом — не выше плеч, не устанавливая зрительный контакт, — руки брата, что скрыты лёгкой серой кофтой с какой-то надписью. В левой у Ина дубинка охранника. Босоногий пациент. Подросток с какой-то дубинкой. И он — взрослый, вроде бы самый адекватный человек находится как в анабиозе. — Если хотите что-то сказать, самое время, — на повышенных тонах проговаривает Чонвон, — Потому что потом возражения не будут приниматься. Мы поедем в Атенс-Кларк вместе. Это не должно стать напрасным. Потому и лучше решить здесь. Чонвон «отлучается» буквально на пару секунд, чтобы пробить череп мертвецу. Тело с глухим звуком падает наземь, и некогда мирный житель для Яна не значит ничего. Лицо — не лицо, если это не твой знакомый. Если не слышно осуждения, нет поганой вины, что плещется внутри. У которой отныне три голоса: старушки, женщины и скверного мужчины средних лет.

(появится ли вскоре четвёртый?

или пятый?)

Упущен момент, когда надо остановиться. Мачете снова и снова опускается — рубит глубже и ещё больше давно окончательно мёртвого. Когда остаётся костяно-кровавое месиво без каких-либо очертаний, возможности узнать в погибшем кого-нибудь конкретного, голос подаёт брат: — Хён… Старший обессиленно плюхается на задницу, упираясь пятками в рыхлую лесную землю. Грудь сдавливает, но Чонвон старается держаться молодцом. Отец ведь говорил про идеальный пример, да? Надо держаться, нельзя падать духом. Чтобы принесённая жертва Нары не оказалась напрасной. Чтобы окончательно не разочаровать брата, тем самым заставив его усомниться в правильности дальнейшей борьбы. …И надо избегать людей. Необходимо держаться на расстоянии от подозрительных личностей, быть предельно осторожным и внимательным с незнакомцами. Думать наперёд — не столько о ходячих, сколько об опасности от живых. Иронично: когда ходячие начали охотиться на дышащих, люди умудрились снова всё похерить. Да — хорошие есть и, вероятно, останутся таковыми. Но эта чернота и страх будут прогрессировать, распространяться чумой — потому что такова человеческая природа, по всей видимости. Женщин будут насиловать, а мужчин убирать, как конкурентов.

(если бы Ин не ослушался, то был бы мёртв?)

— Решать вам, — облизывает пересохшие губы, — куда ехать и с кем. Но я, Ин, настаиваю на Атенс-Кларк, потому что там отец и твоя семья. Эйта, тебя я не имею права заставлять, принуждать к чему-либо… И если хотите что-то сказать, сейчас по-прежнему самое время выплеснуть это. Некогда работник морга присаживается на корточки и в задумчивости склоняет голову: — Мне — нечего. Ты был добр ко мне, Чонвон. Если бы ты не решил проверить больницу, я бы там и остался, — затем Эйта небрежно (слишком небрежно для спасённого из помещения, наполненного голодными тварями) пожимает плечами. Позже он стягивает с трупа кроссовки — неуклюже, слегка кряхтя и строя рожицы. Его чёрно-белые пряди висят паклями, лезут в глаза и рот, однако и тут Эйта находит решение. Снимает с запястья относительно свежего умершего чёрную резинку (может, принадлежала девушке покойного или использовалась в качестве украшения?), чтобы собрать половину волос в хвост. Таки тронулся умом. Брать обувь мертвеца, стягивать резинку с посеревшей кожи… Запоздало аморально и едва ли простительно, если опираться на банальную брезгливость. Но в разы правильнее, чем ходить босым. — Хён, — повторно отвлекает от бесконечных раздумий брат, — ты моя семья. Ян-старший хмурится: — Ты о чём? Боже. Он что, тоже постепенно сходит с ума? Иначе по какой причине фраза Ина трактуется как что-то, что не обязывает мчать на всех порах к родителю? — Если не стоит рисковать, не следует возвращаться. — Что, чёрт побери, ты мелешь? — Чонвон злится, рывком поднимаясь, — Ин, что значит «если не стоит рисковать»? У нас апокалипсис, и ты сам прекрасно понимаешь, что происходит! — А ещё я понимаю, что ты страдаешь! Думаешь, не знаю, что шансы невелики? Или считаешь, что я — тупой подросток?! Практически нос к носу. Ин почти ростом с него, что является проблемой, когда пытаешься «воспитывать». Мама постоянно делала акцент на том, что с течением времени дети переставали слушаться её, тем самым сильно раня. От воспоминаний об этом противно становилось всякий раз; она не замечала, что сама неплохо ранила поступками. Тем, что говорила. — Это всё великолепно, но, может, — Эйта вынуждает обратить на него внимание, а сам указывает куда-то вправо, — поздороваетесь? Или обниметесь? Думаю, круто обняться. В метрах трёх-четырёх стоит товарищ. Живой. Невредимый. Хисын поднимает ладонь, второй рукой придерживая лямку рюкзака, и криво улыбается, осматривая каждого. Не заметить отсутствие некоторых членов их временной группы нереально, как и не догадаться о случившемся. Чонвон — кто знает? — однажды забудет мерзкий хохот, похабные фразы и крики сопротивляющейся женщины, но не забудет глаза брата. И данный момент. Рюкзак наполнен точно чем-то крайне важным, в кармане узких джинсов Хисына ключи от машины или типа того. — Значит, Атенс-Кларк? Звучит сносно, но вам бы поболтать, — нарушает молчание Ли и привычно поджимает губы, — Я могу подождать и заодно разобрать вот это добро. Явно подразумевает ношу за спиной. Куча вопросов крутится на языке, кучу всего надо рассказать. «Прошлое — в прошлом», — порой произносила бабуля, когда ситуация требовала «отпустить и забыть». А в настоящем как? Что забывать, а что — никоим образом? — Ты собирался вернуться к нам? — невпопад интересуется Эйта и перетягивает одеяло на себя. Как высоко по шкале он безумен? Его «припадки» прекратятся, когда воздействие лекарств улетучится? — Признаюсь, чёткого плана не было. Я верил в то, что хоть кому-то из вас удалось спрятаться. А заодно угнал чью-то тачку, — Хисын взаправду вынимает из кармана ключи, — С хозяином пришлось разобраться — водительское сидение всё в крови и пахнет… кишками. Ли добавляет, что его единоличный побег — чудо. Что за ним никто не погнался. Сказал, что не простил бы себе, если бы не убедился. Однако автомобиль специально оставил на обочине, чтобы вернуться к тому и, если что, уехать в одиночестве. — Ты хороший. И если ты друг Чонвона, то и мой друг, — заявляет Эйта, — Поможешь снять пиджак?.. Намёк жирнее некуда. Блядство.

(тёмно-синий пиджак с трупа.)

Чонвон не на сеансе домашнего психолога и не собирается тратить драгоценные минуты, так как на дворе чёртов август. В августе начинает темнеть раньше, численность ходячих наверняка переваливает за десятки тысяч, если не миллионов. Высока вероятность, что в сию секунду кого-то едят заживо. И этот «кто-то» не в единственном числе. Но здравое зерно в совете Хисына есть: пока позволительно, нужно разобраться с этим. Не исключено, что после свалившихся на него новостей, в том числе о смерти бабули, Чонвон не в состоянии мыслить здраво. Однако положение Ина не приятнее из-за неопределённости. Он всего-навсего подросток. «Пятнадцать лет против двадцати трёх», — звучит как описание чьей-то будущей фатальной ошибки. Отойти метров на пять от «мародёров» — достижение. Чонвон не знает: куда деть конечности, куда деть себя, поэтому вновь усаживается на землю. Брат проделывает то же самое, но с меньшим энтузиазмом. — Я не считаю тебя глупым, Ин. Я обязан доставить тебя в целости и сохранности домой. Не бояться, что тебя могут разорвать или пустить тебе пулю в лоб забавы ради. — Доверяй мне. — Я доверяю, но… — Научи, хён, — перебивает нетерпеливо, — Как выживать. Как драться и правильно думать. Я собираюсь быть полезным — тоже защищать. Тебя. Брат ставит подбородок на согнутое колено и отводит взгляд. Он прав. Как ни неприятно признавать, нельзя держать его вечность на скамейке запасных и надеяться, что там его не будет ожидать опасность. Горький опыт в запасе появился, к сожалению (или к счастью): ослушавшись, Ин, сам того не ведая, спасся. Страшно было бы представить будущее, если бы среди мудозвонов находились и любители молодых парней. Полные извращенцы. — Так почему «не стоит рисковать»? К чему это, Ин? — Если бы ты сказал, что нам нельзя ехать к отцу, я бы не настаивал. Очередь Чонвона поджимать губы. Вовсе не от неловкости или сглаживания углов. Из-за понимания: «Будешь слабым, дашь слабину — и крышка не только тебе, но и младшему брату».

***

— Кто поведёт? — бодро спрашивает Хисын, кладя руку на «верхушку» открытой водительской двери, — Можем положить тот дрянной плед, чтобы не запачкаться. Вонь и впрямь жуткая. Прежнего владельца убили на кресле, что пропиталось кровью, прочими жидкостями и вобрало в себя весь отвратительный аромат? Ин спокойно усаживается за передним пассажирским сидением и демонстративно опускает рычагом окно. Машина не самой последней модели, но и потрёпанной колымагой её не называть. Другое дело, что запах — Ад. Трое взрослых переглядываются. Эйта кутается в огромный для себя пиджак, слегка покачивается на раскалённом асфальте в украденных кроссовках. Его больничные штаны вкупе со всем украденным и со странной причёской всерьёз навевают догадки о том, что выживший имеет проблемы со вкусом или с умом. Вернее, так бы подумали о нём в нормальном мире. Сейчас — нет. Но это не мешает ему использовать безупречную отговорку, дабы не занимать поганое место: — Я нестабилен. Психически больным людям, кажется, запрещено управлять транспортными средствами. Полагаюсь на вас, друзья! И тоже садится назад. В багажник загружено необходимое, включая рюкзак. Не возникало идей, почему человек, который заполнил автомобиль двумя пятилитровыми бутылками воды и (в теории) выгреб всё имеющееся у себя в холодильнике (или где), остановился здесь. Как вышло, что его убили, когда у него были инструменты, отличный охотничий нож, лом и маленькая лопата. Считать собственной удачей чью-то смерть? Всё катится в тартарары.

(не хватало огнестрельного оружия.)

Чонвон играет бровями и пару раз хлопает автомобиль по крыше: — У кого ключи, тот и ведёт. Чувствует ли себя погано, когда садится по правую руку от водителя? Несомненно. Он поменяется со старшим, сядет за руль и без пледа, честно. Хотя бы минут двадцать перетерпеть для начала, переварить пока не завершённое сегодня. У товарища же есть крохотный план, где и как переночевать, а у него — чистый лист. Наброски о будущем не в счёт; надо переспать это. А затем отпустить навсегда и двигаться вперёд с новой мотивацией, целью. Бабушка и мистер Арройяве умерли. Брат из-за упёртости не стал жертвой отморозков. Машина заводится достаточно мягко, не шумно. В отражении зеркала заднего вида Чонвон видит ходячих, бредущих по дороге, и постепенно их силуэты отдаляются. К стойкому запаху мертвечины удаётся привыкнуть быстро. Ещё бы. — Недалеко находится заброшенная заправка. Помнишь её? — Та, которую закрыли лет пятнадцать назад? — уточняет Ян, — Всё поснимали — и осталось только обшарпанное здание?.. — В точку. Даже подъездная дорожка обросла травой. Разве не идеально, Вон-Вон? — Сгодится. — Там и заночуем. Подперев кулаком щёку, Чонвон бормочет: «Угу». В их городишке и рядом есть заброшенные строения. Смех сквозь слёзы — теперь этот мусор как нельзя кстати. Машину поставят за здание заправки, окна не придётся забивать (о них позаботились владельцы). Рекламный баннер на обочине. Свеженький. — Мда, — хмыкает Хисын, — интересно, как себя ощущают знаменитости? Вдвойне дерьмово, полагаю. Ян равнодушным взглядом окидывает красующегося актёра, если не изменяет память, преимущественно триллеров и боевиков. И если у Пак Джея нет бункера или виллы на острове, где нетрудно прожить лет десять и никуда не выезжать, потому что прислуга обеспечит необходимым, то вряд ли намного краше. Обычным людям тяжело. А такие, как он, либо используют других, либо погибают в первые дни. Какой из популярного актёра выживальщик? — Нет ли какого-нибудь диска? — протягивает Эйта. Слышно, как раскрывается упаковка чипсов. Маленькие радости в огромной заднице? Пир посреди чумы? — О покойниках либо хорошо, либо правду… — Хисын дёргает плечом, — Но я не думаю, что Джо-Ватный глаз — показатель отличного вкуса. Когда я проверял тачку, она включилась на полную громкость — и я чуть не обделался. Этот мотив и, — нарочито коверкающе напевает, — «если бы не этот Джо-Ватный глаз, я был бы женат уже очень давно!». Чонвон тихо хихикает. Впервые за сутки. Пусть и из-за ерунды. И не хочет продолжать считать.