Свет твоей души

Утро началось с того, что я сидела за кухонным столом и смотрела, как папа размешивает сахар в кружке. За окном медленно светало. – Кто-то стучал ночью… – сказала я. – Во сколько? – Не знаю. Часа в три. Может, в четыре. Я не посмотрела на часы. – И чего хотел? – Не знаю. Не открывала. Папа поднес кружку ко рту, но пить не стал. – Дураков полно, особенно ночью, – сказал он. – Главное – дверь не открывай. И звони сразу в 112, а не мне. Я могу быть на выезде. Он все-таки сделал глоток. Усы намокли, он вытер их тыльной стороной ладони. Я заметила, что глаза у него красные, как у человека, который не спал вообще. – Измерь сахар. – Уже. Пять целых четыре. Я кивнула на глюкометр, валявшийся на краю стола. Цифры светились зеленым. В норме. Вранье. Отец надел китель, застегнулся на все пуговицы, проверил кобуру. Дверь закрылась, а я посидела еще немного, потом натянула свитер и вышла следом. ... Фонари еще горели. Снег падал лениво, как будто ему самому надоело. Я прошла через турникет института и поняла, что что-то не так. Слишком много народу в холле, слишком громко, слишком тесно. Я попыталась пройти дальше, но уперлась в чью-то спину. Потом в чужой рюкзак. – Ты еще не в курсе? Я вздрогнула. Леша стоял сзади. Опять подкрался бесшумно. – Не хотел пугать, – добавил он и улыбнулся. Он поправил кожаную куртку, а руки снова убрал в карманы, и его поза стала такой расслабленной, что это почти пугало. – Так что случилось? – спросила я. – Парень пропал. Со второго курса. – Как пропал? – Как обычно пропадают. Вышел из дома три дня назад и не дошел до института. Максим Савельев. Имя мне ничего не говорило. Но по тому, как он его произнес, мне стало ясно, что Леша знал его. – И что? – я пожала плечами. – Может, запил. Может, к девушке уехал. Леша покачал головой. – Ходят слухи, – он понизил голос до шепота, – что это не просто пропажа. Что это снова убийство. Снова. Секретное задание. Спешный перевод. Ночные дежурства. Темная фигура на площадке. Капюшон. И удары в дверь. Мне стало дурно. Но лишь на секунду. – Поэтому тут все и перепугались, – прошептала я, прижимаясь спиной к стене. В конце коридора появились форменные куртки. – Пропустите, пожалуйста, проходите! – голос у девушки полицейской прозвучал устало. Она, наверное, не спала. – Не на что здесь смотреть. Высокая, кудрявая, с тяжелым подбородком и серьезными глазами. За ней, как приклеенный, шел угрюмый парень лет тридцати. Он молчал и зыркал по сторонам. – Привет, Лиз! – крикнул Леша. Девушка обернулась, ничего не сказала и продолжила работу. – Ты с ней знаком? – спросила я. – Ага. Моя сестра, Елизавета. – Лунштейн? – Ну да. Рядовая, если по-официальному. В памяти всплыл разговор с отцом. «Рядовая Лунштейн. Твоего возраста». Теперь понятно. Папа с ней работает. А ее брат стоит тут, рядом со мной, и шепчет про убийства. Ректор тем временем взгромоздился на стул. – Коллеги! Студенты! Да, неприятный инцидент имел место быть. Но я вас уверяю: все будет хорошо! Разговоры о маньяке – это не более чем миф. Плод массовой истерии. Прошу всех разойтись по аудиториям! Стул под ним снова скрипнул. Директор покачнулся и чуть не упал. Я смотрела на его лицо, на трясущиеся руки, и думала только об одном. Если все так хорошо, если никакого маньяка нет – то зачем моего отца перевели сюда? Зачем он сидит ночами в отделе? Зачем каждое утро проверяет кобуру, будто собирается на войну? Леша тронул меня за плечо. – Идем. Пара сейчас. – Да. Идем. Но я не двинулась с места. Я смотрела в конец коридора, туда, где рядовая Лунштейн опрашивала каких-то перепуганных первокурсниц. И мне казалось, что за ее спиной, в густой тени под лестницей, что-то стоит. Черное. Неподвижное. Смотрит. Я моргнула. Ничего. Просто тень. Просто лестница. Просто больное воображение. Наверное. ... Кабинет двести двенадцать на втором этаже университета отвели под опрос. Рядовая Лунштейн сидела на краю шаткого стола, закинув ногу на ногу. Лейтенант Котков занял стул у двери, блокируя выход. За полчаса они пропустили семерых. Друзья, однокурсники, двое из общежития. Отвечали примерно одно и то же: Савельев тихий, замкнутый, долгов нет, врагов нет, девушек нет. Последний раз видели в четверг после второй пары. – А в пятницу? – спросила Лунштейн у парня в очках, назвавшегося Игнатом Гореловым. – Не пришел. Но я не удивился. – Почему? Горелов поправил очки. Взгляд бегал. – Макс в последнее время вообще часто исчезал. Ну, прогуливал. Говорил, что нашел подработку. – Какую? – Не уточнял. Котков кашлянул сзади. – Врешь, – сказал он без выражения. – Так какую? Игнат вздрогнул. – Я не знаю, – парень сглотнул. – Но это точно была не обычная работа. У него деньги появились. Приличные. Куртку новую купил, телефон. И... он с какими-то людьми начал общаться. – С кем? – Не видел. Он не знакомил. Но говорил, что они решают вопросы. Лунштейн и Котков переглянулись. Лейтенант поднялся, подошел ближе. – Вопросы, – повторил он, растягивая слово. – Какие именно? – Не знаю. Правда не знаю. Один раз он сказал, что теперь у него есть «крыша». Но это так, в шутку, я думал. – Крыша, – снова повторил Котков, уже тише, и сделал пометку в блокноте. – Свободен. – вздохнула Лунштейн. – Если вспомнишь еще что-то – сразу в отдел. Горелов кивнул и выскочил за дверь почти бегом. Оставшись вдвоем, они с минуту молчали. Котков постукивал ручкой по блокноту. – Мелкая торговля, – заключил он. – Запрещенными веществами. Денег больше, чем у студента, крыша, исчезал. Все сходится. Лунштейн накинула куртку. – Поехали. Здесь больше ничего не добудем. До участка ехали молча. Уазик гремел на ухабах, дворники скребли по лобовому стеклу. Котков несколько раз косился на Лизу. Та смотрела вперед, каменная, руки в карманах. – Слушай, Лунштейн, – наконец начал он, когда машина затормозила у входа в ОВД. – Может, после смены по кофе? Тут открылась одна забегаловка, неплохая. Лиза вышла из машины, не глядя на него, и бросила через плечо: – Кофе ты можешь дома выпить. Я на службе. Она скрылась за тяжелой дверью участка, оставив лейтенанта на морозе. ... – Значит, ректор ничего не знает, – Миронов с силой потер виски. – Или знает, но хоронит концы. Что говорят друзья? Котков выступил вперед: – Последний раз Савельева видели в университете в четверг. Никаких конфликтов, долгов. Информацию о том, что он подрабатывал мелкой торговлей запрещенными веществами, мы подтвердили только сегодня утром. – Он кивнул в сторону двери, где появилась Лунштейн. – Именно она вышла на этот след. Лиза доложила коротко: – Свидетель рассказал, что Савельев хвастался деньгами, упоминал «крышу», но имен не называл. Конкретных доказательств нет, но версия наркоторговли – основная. Миронов выпрямился, потер переносицу. – Плохо. Значит, круг подозреваемых расширяется до всего криминального полусвета города. Ни одной внятной зацепки? В этот момент дверь кабинета с шумом распахнулась. Капитан Стребелев, влетел внутрь и остановился, переводя дух. – Дмитрий Васильевич! Новость! В лесу, у старой грунтовки, нашли машину пропавшего Савельева! Миронов медленно поднялся. – И? – Выглядит плохо. Машина оцеплена, криминалисты работают. Стребелев вытер платком лоб. Миронов уже сдергивал с вешалки шинель. – Стребелев, везите меня на место. ... Из университета я возвращалась затемно. Автобус тащился еле-еле, за окнами мело, и я продрогла до костей. Вышла я на остановку раньше. Ноги сами понесли дворами, мимо ржавых гаражей, мимо покосившегося забора. И принесли к старой детской площадке у моего дома. Я постояла, глядя на замершее дерево. Потом полезла в карман и достала ключи. «А» – на коре появилась первая буква. Потом «Л». Руки замёрзли, но я упрямо продолжала вырезать. «Алиса и Папа» Глупость, конечно. Но мне вдруг стало важно, чтобы хоть что-то осталось. Что мы вместе, даже если он всегда на работе, а я всегда одна. – Что ты делаешь?.. Меня подбросило. Ключ выпал из пальцев и воткнулся в снег. Я обернулась. В пяти метрах на карусели стоял и смотрел на меня из-под капюшона тот самый парень из соседней квартиры, которого я видела в подъезде. Босой. На снегу. В минус тридцать. Пальцы синеватые, голени исцарапанные. Точно какой-то наркоман... Какой нормальный человек будет гулять босиком в мороз? Обкуренный или обколотый. Разницы впрочем не было. Мы стояли и смотрели друг на друга минуту или две. И вдруг я поймала себя на мысли, что если бы он хотел сделать что-то плохое, наверное, он бы уже сделал. Подошёл бы, схватил, ударил, поднял ключи в конце концов. Но он просто стоял. – Я?.. Ничего не делаю... А ты? – Ничего... – его ответ прозвучал как эхо. Мой взгляд снова прилип к его босым ногам, вмерзшим в снег. Из-под капюшона угадывались лишь острые черты, выступающие скулы, бледная кожа, тонкий нос. – Ты же живёшь в этом доме? – я махнула рукой в сторону нашей двухэтажки. – На втором этаже. Я твоя новая соседка. Мы недавно переехали. Пауза. Он не шевелился. Капюшон чуть качнулся, будто он склонял голову. Я уже хотела повторить, сказать что-то ещё, но он вдруг спрыгнул с карусели. – Знаешь... – проскрипел он. – Я не смогу быть твоим другом. Развернулся и пошёл. Через минуту его поглотила тень дома. Я моргнула, а когда открыла глаза, на площадке уже никого не было. Только следы на снегу и карусель, которая всё ещё слабо вращалась, хотя он её даже не толкал. – Ну и придурок... – сказала я вслух. Нагнулась, подняла ключ из сугроба, сунула его в карман и пошла домой. Дома было пусто. Папа ещё на выезде, или в отделе, или чёрт знает где. Я сбросила шубу, зажгла свет на кухне и долго грела руки над чайником, хотя они уже почти отогрелись. Но дрожь внутри не проходила. «Я не смогу быть твоим другом». Что это вообще значит? Кто так говорит? Он что, псих? Я налила себе чай и села к окну. Лес за стеклом чернел, и где-то там, в темноте между стволами, мне снова что-то почудилось. Движение. Или взгляд. Я задёрнула штору так резко, что карниз жалобно звякнул. Босой придурок...