Свет твоей души

Капитан Миронов держал руль обеими руками, вглядываясь в дорогу, которой почти не было. Справа от Миронова сидел сержант Васильченко, сцепив холодные руки на коленях. Сзади тряслись рядовая Лунштейн и лейтенант Котков, который то и дело поправлял воротник, нарочито вздыхал и поглядывал на Лизу. – Ну и дыра, – он первым тишину в машине. – Идеальное место, чтобы потеряться. Прямо как в том фильме, помнишь, Лиз? – Рядовая Лунштейн. И нет не помню. Советую сосредоточиться на задаче. – Эх, Лиз, ну когда же ты распустишь свои кудряшки? – Когда ты научишься заполнять протоколы без орфографических ошибок, лейтенант. Миронов бросил недовольный взгляд в зеркало заднего вида. – Тихо там, – сказал он. – Кажется, приехали. В разрыве деревьев замигали синие всполохи. Машины стояли на небольшой поляне: два уазика, дежурка и криминалистический фургон. В центре десятка с распахнутыми дверцами. Миронов заглушил двигатель и вышел первым. – Ну, что имеем? – подошёл он к седому криминалисту. – Вещи парня на заднем сиденье. Рюкзак, тетради, – криминалист мотнул головой в сторону открытой дверцы. – Лобовое стекло разбито изнутри. А вот это... Он посветил фонариком в салон. Луч упёрся в водительское кресло. Миронов наклонился. Сиденье было чёрным от крови. – Видите, капитан? – криминалист провёл лучом по спинке, по рулю, по разбитому вдребезги стеклу. – Брызги на потолке. Артериальное. Его резали уже в салоне. – Или он пытался уехать, будучи раненым, – подал голос Васильченко, заглядывая через плечо Миронова. Капитан молчал, смотрел на салон, и взгляд его цеплялся за детали. Следы грязи на педалях – кто-то садился в машину в ботинках, а потом... Пустая пачка сигарет на торпедо. Не студенческий «Винстон», а дорогой табак. И кровь. Её было столько, что о выживании и речи не шло. – Лунштейн, Котков, – Миронов выпрямился и обернулся. – Осмотрите периметр. И не пните мне тут улики. – Так точно! – Котков щёлкнул фонариком и лихо отдал честь. Они пошли вдоль колеи, оставленной десяткой. Котков шагал позади, подсвечивая себе под ноги, и бормотал что-то про кино и заблудившихся туристов. – Смотри-ка, – он вдруг остановился и наклонился. На снегу лежал окурок. Не сигаретный бычок, а скрутка из тёмной бумаги, какими пользуются те, кто курит трубку или дорогой самокруточный табак. Котков поднял его, понюхал. – Дорогой. Не по карману нашему студенту. – В пакет, – сказала Лунштейн. – И пометь место. И не кричи так. Ты не на охоте. – А ты всё такая тихая, – он ухмыльнулся, но в пакет окурок убрал и место пометил флажком. – Мы же тут одни. Если не считать медведей, маньяков и призраков. Она не ответила. Стояла, задрав голову, вглядываясь в стену елей. Потом вдруг резко обернулась и направила фонарь в чащу. – Что такое? – Котков мгновенно подобрался. – Тише. Они замерли. Ветер завыл в верхушках сосен, где-то далеко треснула ветка. Потом ещё одна. Треск приближался, но не равномерно – не так, как идёт человек. – Кажется, там кто-то есть, – прошептала Лиза. Котков встал рядом, направил фонарь туда же. Два луча скрестились на чёрной чаще. Снег, ветки, коряги. Никого. – Никого, – выдохнул Котков через минуту. – Показалось. – Мне не показалось. – Лиз, ну правда – никого. Посмотри сама. Ни следов, ни... – Я знаю, что я слышала. Она стояла ещё с полминуты, не опуская фонаря. Чувство было такое, будто на затылок положили ледяную ладонь. Кто-то смотрел, оттуда, из темноты, не мигая, не дыша. – Ладно, трусиха, – Котков хлопнул её по плечу. – Пойдём. Надо найти хоть что-то, иначе капитан заставит переписывать рапорты до утра. Лунштейн сбросила его руку и молча двинулась дальше. Котков поплёлся следом, продолжая балагурить. Он что-то говорил – про шашлыки, про лето, которое когда-нибудь наступит, и про то, что после такого выезда не грех и по сто грамм. – Смотри. Лунштейн остановилась резко, Котков врезался ей в спину. На снегу, в паре метров от колеи, виднелась цепочка отпечатков. След был босой, человеческий. Но размер... Размер был неправильным – пальцы заканчивались не округлыми подушечками, а какими-то заострёнными концами, прорезавшими снег глубокими бороздами. – Что за чёрт?.. – Котков присвистнул и присел рядом. – Похоже на след босого человека. Но деформированный. Она достала фотоаппарат, сделала несколько снимков. Потом линейкой обмерила след. Двадцать восемь сантиметров. Для сравнения она сфоткала рядом свой ботинок тридцать седьмого размера. – Смотри, – она повела фонарём вдоль цепочки. – Он выходит из леса, идет к месту стоянки. А потом обратно. – Ничего себе «показалось»... – Зови капитана. ... Я сидела на последнем ряду, в самом углу, и смотрела, как за окном падает снег. Профессор Зинин стоял у доски. Я рисовала спирали, одну за другой. Они заползали друг на друга, переплетались, как черви. – Мифология ненцев говорит о Нга, – бубнил Зинин, – владыках нижнего мира, воплощении холода и смерти. Я перестала рисовать. – Древний народ, ушедший под землю. Говорят, они похищают людей. Уводят в свои подземелья. Оттуда нет возврата. Мой карандаш дернулся и прочертил через всю спираль жирную линию. Похищают. Я покосилась на Лёшу. Он сидел через ряд, развалившись на скамье с видом, будто ему рассказывают сказку про колобка. – От них исходит запах сырой земли и перепревшей крови. Ручка выпала у меня из пальцев и покатилась по столу. – А теперь, – Зинин хлопнул в ладоши, – откроем учебники. ... Студенты загремели стульями, загалдели, потянулись к выходу. Я вышла в коридор и направилась туда, где мне выдали ключ от каморки под газету. И тут меня схватили за плечо. – Так-так. Рука тяжелая, пальцы – как клещи. Передо мной стоял Даниил. – Что тебе нужно? – выдохнула я. Он навис надо мной. Высокий, широкий, с тяжелой челюстью и маленькими злыми глазами. – Ну, рассказывай, Дурка. Чего тебе в твоем питерском раю не жилось? Зачем в нашу дыру приперлась? – Да пошел ты! Поток трехэтажного мата, который готов был обрушить Даниил, прервал резкий окрик: – Остынь, Дэн! Даниил обернулся. Его хватка ослабла, и я отшатнулась. Лёша стоял в проеме лестницы. – Лёха, ты чего? – его голос стал другим, почти растерянным. – Я просто поговорить. – Я сказал – остынь. Даниил сплюнул на пол и, не оборачиваясь, зашагал вверх по лестнице. Шаги его затихли где-то на втором этаже. – Ты как? – Лёша подошел ближе. – Нормально. – Врешь. Он взял меня за локоть – осторожно, совсем не так, как Даниил. И повел по коридору. – Куда путь держишь? – В мою резиденцию. Каморку эту надо хоть в божеский вид привести. – А, журналистский штаб, – его лицо озарилось ухмылкой. – Я с тобой. Помогу мебель подвигать. Я в этом ас. Я уже открыла рот, чтобы отказаться, но посмотрела на его дурацкую ухмылку. ... Коморка, выданная под газету и блог крошечная, заставленная древним стеллажом с папками, которым, казалось, пользовались еще при Брежневе. – Ну, вот и твой медиа-холдинг, – Леша обвел помещение рукой. – Уютненько. Прямо как в голливудских фильмах про расследования. – Да уж... Духотворчество так и прет. Он взялся за стеллаж и легко, одним движением, отодвинул его от стены. Открылось окно. Свет хлынул в каморку, и пыль затанцевала в луче. Я смотрела, как он работает, и не могла отвести взгляд. В нем была какая-то хищная грация. Движения точные, экономные, без единого лишнего жеста. Словно он заранее знал, как лежит каждая вещь в этой комнате. – Ты где такому научился? – Жизнь, – ответил он коротко и выбил ногой ковер за дверь. Мы работали молча. Я мыла подоконник, он чинил стол. Через полчаса я не узнала каморку. Чистая. Светлая. Со столом, который больше не шатался. – Ну, вот, – Леша вытер лоб рукавом свитера. – Почти как в настоящей редакции. Не хватает только орущего главреда и запаха типографской краски. – Спасибо, – сказала я. И удивилась тому, как искренне это прозвучало. Он прислонился к косяку и вдруг стал серьезным. – Слушай... Ты же тут одна за всю газету. Непорядок! Редакции нужен технический персонал. Грубая мужская сила. Шеф-полиграфист, например. Он что, шутит? – Я серьезно, – он запнулся, потер затылок. – Можно я в твой клуб вступлю? Помогать. Столы таскать. Идеи подкидывать. У меня их вагон! Я молчала. Лёша Лунштейн. Брат Данила. Парень из самой влиятельной семьи в универе хочет сидеть в пыльной подсобке со мной? – Ты серьезно? – Абсолютно. – И что тебе с этого? – Компания, – сказал он просто. И посмотрел мне прямо в глаза. – И еще... ты же будешь эти истории с пропавшими студентами расследовать? Мне интересно. Вот оно. Не просто помощь. Любопытство. А может, что-то еще. Но мысль, что я не одна, перевесила все сомнения. – Ну, – я сделала вид, что думаю, – шеф-полиграфистом не обещаю. А вот внештатным сотрудником с испытательным сроком – пожалуйста. Работа нервная, вредная и бесплатная. – Да я за идею! – он просиял. – Значит, штаб газеты «Голос Глуши» увеличился до двух... Дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника. Ее взгляд скользнул по комнате, по мне, по Леше. – Ой, извините, – она сладко растянула слова, – не помешала? А мы Лешу ищем. Данил зовет. Срочно. Дело есть. Леша напрягся. Весь его расслабленный вид испарился мгновенно. – Сейчас, – бросил он ей и обернулся ко мне. – Значит, договорились. Я зайду потом. Обсудим первый материал. Он вышел. Вероника задержалась на секунду, смерила меня взглядом и захлопнула дверь. Я осталась одна. В чистой, светлой каморке, которая теперь не казалась такой уж пустой. Но тревога вернулась. ... Папа снова задержался на работе. Слово «работа» в его исполнении последнее время клубилось запахом чего-то металлического, что он приносил на подошвах ботинок. Чтобы хоть чем-то занять руки и голову, я решила наконец разобрать завалы после переезда. В углу прихожей грустили несколько картонных коробок, плохо перенесших дорогу и нашу лень. Они были пустыми, смятыми, и вид у них был такой жалкий, что стало даже совестно. Я собрала коробки в охапку. Они были легкими, но громоздкими, цеплялись за косяки. С трудом вывернувшись из двери, я оказалась на лестничной площадке. Свет от единственной лампочки мигал, отбрасывая пляшущие тени. И в этих тенях, прямо у своей двери, стоял тот самый сосед. Он был в том же длинном черном кардигане, с наброшенным на голову капюшоном. В руках он перебирал ключи, словно не мог найти нужный. На его босых ногах я снова невольно задержала взгляд. Как он вообще ходит по этому ледяному бетону? Увидев меня, он замер. Я почувствовала себя неловко, нарушив его уединение. Но тащить все это одной было неудобно. – Извини, – выдавила я, – Не поможешь мне спустить коробки, пожалуйста? Они не тяжелые, просто я все сразу не могу взять... – Они пустые? Странный вопрос. Какая разница? – Да-да, – поспешно кивнула я. – Мне просто надо их в мусор кинуть. Он помолчал еще секунду, и я уже приготовилась к отказу или просто к молчанию. Но он произнес: – А... ты можешь отдать их мне? Я не поняла. Отдать коробки? Эти мятные, потрепанные картонки? – Эээ... Ну да... – пожала я плечами. – Они мне не нужны. Тогда он подошел. Движения его были плавными, почти бесшумными. Он пах чем-то кислым. Взял у меня из рук пару самых больших коробок, а я подняла оставшиеся. Мы молча понесли эту картонную ношу к его двери. Он приоткрыл ее ровно настолько, чтобы поочередно закинуть коробки внутрь. Я мельком увидела полосу темноты за дверью, но ничего не разглядела. Ни света, ни мебели, только густой мрак. Закончив, он снова уткнулся в свои ключи, быстро и нервно перебирая их пальцами. – Спасибо. – прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он лишь кивнул, не глядя на меня. Я не стала ждать. Развернулась и почти побежала к своей квартире, торопливо запирая дверь на все замки. Зачем ему пустые коробки? Самый простой ответ – для переезда, для хранения. Но что он мог хранить? У него была какая-то посылка? Может, он собирался в них спать? Эта мысль показалась дикой, но не более дикой, чем его босые ноги на морозе. Я подошла к двери и прильнула к глазку. Площадка была пуста. Он исчез за своей дверью, унося с собой мои старые коробки и новую порцию тревожных вопросов. Этот дом, этот город полны загадок. А мой сосед, похоже, был самой странной из них.