Свет твоей души

Стребелев всё не унимался. – Дикие животные, Дмитрий Васильевич! Медведь-шатун! У нас такое бывает! – Медведи не выламывают стекла изнутри и не оставляют следы, похожие на человеческие. – ответил Миронов, отодвигая чашку с кофе, – И не похищают студентов, увозя их машины. – Ну, я так, к слову... – смутился Стребелев. Миронов наконец оторвал взгляд от разложенных на столе черно-белых снимков. – Семён Иваныч... У вас тут люди пропадают третий месяц. Грибники, рыбаки. Студенты, работяги, продавщица из «Пятёрочки». Тела находят обескровленными. Вы мне про шатуна рассказываете? Стребелев пробормотал что-то про «обстоятельства непреодолимой силы» и выскользнул в коридор. Миронов уставился в снимок. Двадцать восемь сантиметров, пальцы заострённые, как будто их обладатель лет пятьдесят ходил без обуви и кожа ороговела до состояния копыта. Он читал когда-то о деформации стоп у одичавших людей. Дети, выросшие в подвалах. Отшельники, десятилетиями не видевшие цивилизации. Там происходило что-то похожее. Вошли Котков и Лунштейн. С них капал растаявший снег, щёки красные от мороза. Котков держал в руке пластиковый пакет с чем-то тёмным. – Что там? – спросил Миронов. – Ездили на заправку, – доложила Лунштейн. – Ту, что на двенадцатом километре. Савельев заправлялся там в четверг вечером. Кассир опознал по фото. – И? – Говорит, был не один. Миронов чуть приподнял бровь. – Кассирша – бабка под семьдесят, зовут Евдокия, – встрял Котков. – Глаза как у орла, память как у слона. У них камера не работает третий год, но бабка всех помнит. Говорит, Савельев сидел за рулём, нервничал, всё время смотрел в зеркало заднего вида. Рядом с ним на пассажирском – мужик. – Какой мужик? – Тут самое интересное, – Лунштейн взяла со стола пустую кружку, машинально повертела в руках. – Она его лица не видела. Сказала: «А лица у него и не было. Чёрное всё, будто тень». Котков тихо засмеялся. – Бабка старая. Может, показалось. – Может, – согласился Миронов. – Что ещё? – Заплатил наличными. Тысяча, без сдачи. Евдокия хотела сдачу дать, а этот, с лица-без-лица, сказал: «Не надо». Голос, говорит, как земля. Я переспросил – «как земля»? А она уточняет: «Ну, как когда могилу копаешь». Котков перестал улыбаться. С улицы донёсся далёкий скрип снега под чьими-то шагами. – Допустим, – медленно проговорил Миронов, – у нас есть свидетель. Показания сомнительные, но за неимением других будем работать с этим. «Тень», значит. Ладно. Что у тебя в пакете? Котков встрепенулся, выложил пакет на стол. – Вторая хорошая новость. Вернулись к машине, пока криминалисты не увезли. Решили ещё раз осмотреть. И я подумал: а что если кто-то был не только внутри, но и снаружи? Ну, сообщник. Обошёл машину кругом, – он развернул пакет. Внутри лежал клочок ткани. Грубая, тёмная, не то шерсть, не то что-то вроде мешковины, пропитанная бурой коркой. Обрывок застрял в разбитом окне со стороны водителя. – Это не одежда Савельева, – сказала Лунштейн. – На нём была синтетика. Миронов взял пакет, поднёс ближе к лампе. Ткань была грубой, ручного плетения. Он таких не видел лет двадцать – в детстве, в деревне у бабушки, половики из конопли плели примерно так же. – Отправьте в лабораторию, – сказал он, возвращая пакет Коткову. – И окурок тоже. Мне нужны результаты. – Так точно. Миронов поднялся, подошёл к окну. За мутным стеклом занимался серенький рассвет. Лес стоял чёрной стеной на окраине, даже днём не становясь менее жутким. – Что говорят местные? Не полицейские. Вообще. Лунштейн и Котков переглянулись. – В смысле – бабки? – уточнил Котков. – В смысле – все. Егеря, охотники, работники ЖКХ. Кто-то же видит, что творится. О чём болтают? Лунштейн шагнула вперёд. – Можно мне? Миронов кивнул. – Мой дед, – она замолчала на секунду, будто решая, стоит ли продолжать, – был егерем. У него в избушке, ещё когда я маленькая была, мужики собирались. Охотники, рыбаки. Пили, конечно. Но ещё рассказывали. И все, как один, говорили, что в этом лесу живет «Хозяин». И его служники. – Медведь? – уточнил Котков с усмешкой. – Нет. Не медведь. Хозяин. По-ненецки – Нга. Только наши на ненецкий манер не говорили. Называли «тот, кто внизу». Говорили – если долго смотреть в чащу, можно увидеть его глаза. Они краснык и не мигают. И тогда он забирает. Котков хотел что-то вставить, но Миронов поднял руку. – Племена ему будто служили. Сектанты. Но то было давно – тогда всех тех сектантов взяли и повязали. Они же людей в жертвы приносили своему «Хозяину». – И как это может быть связано с Савельевым? – Не знаю. Просто вспомнила. И об этом и говорят. Что «Хозяин вернулся». Что сектанты проснулись. Миронов тяжело вздохнул. В байки про «Хозяина», подземных духов и прочую чертовщину он не верил. За двадцать пять лет службы он наслушался всякого – и про инопланетян, похищающих алкоголиков, и про говорящих собак, которые выдают себя за свидетелей. Но вот про сектантов – это другое. Сектанты были реальны. Он сам, еще курсантом, участвовал в облаве на общину где-то под Тихвином: три десятка мужиков и баб, живших в землянках, молящихся на обугленный пень и приносивших в жертву коз. Тогда обошлось без человеческой крови. Но ненадолго – через год ту же общину брали уже по статье за убийство. – Значит так... Слушайте сюда. Мне плевать, во что вы верите – в шатуна, в Хозяина, в зеленых человечков. Но если есть хотя бы один шанс из ста, что за этими исчезновениями стоит организованная группа, мы обязаны этот шанс отработать. – Так точно, – Котков вытянулся, но глаза у него были растерянные. – Только где искать-то их? Леса на сотни километров. – Вот этим и займешься. Подними архивы за последние десять лет. Все дела, где фигурировали секты, общины, кружки по интересам с ритуальным уклоном. Особое внимание – на старые разработки. Если тогда кого-то повязали, значит, кто-то мог и выйти. Сроки, условно-досрочные, смена фамилий – все проверить. Котков кивнул, хотя вид у него был такой, будто ему только что поручили перекопать городское кладбище в одиночку. – Васильченко, – Миронов повернулся к сержанту, молча сидевшему в углу с папкой. – Вот тебе краеведческая задача: копни легенды. Не сказки, не байки пьяных егерей, а то, что зафиксировано. Этнографические записи, дореволюционные отчеты, протоколы допросов тридцатых-пятидесятых годов – тогда много кого чистили по этим краям. Мне нужно знать: кто такой этот «Хозяин», как ему служили и, главное, где. – Есть, – Васильченко поднялся с места. – Разрешите идти? – Идите. Лунштейн, задержись. Котков с Васильченко вышли. Лиза осталась стоять у стола, прямая, как струна. Миронов подождал, пока дверь за ними закроется, потом заговорил тише: – Лизавета, я тебя знаю всего ничего, но вижу – ты не из болтливых. И соображаешь быстрее, чем твой напарник. – Спасибо, товарищ капитан. – Теперь к делу. Твой дед-егерь. Он еще жив? Лизавета чуть дрогнула лицом. – Жив. Но он... сильно пьющий. И память у него дырявая. Я не уверена, что он вспомнит что-то связное. – А ты попробуй. Неофициально. Съезди к нему. Поговори по-родственному, без протокола. Может, всплывет что-то, что он раньше рассказывал. Названия мест, имена, прозвища. Что угодно. – Поняла. Сделаю. – И еще, – Миронов замялся на секунду, что с ним бывало крайне редко. – Твоего брата, Даниила, я пару раз видел в участке. За ним что-то числится? Лунштейн побледнела. – Мелкие приводы. Хулиганство, драка, подозрение в вымогательстве – дело закрыли, потерпевший забрал заявление. На учете не стоит. – Я не в претензию, – Миронов поднял ладонь. – Я к тому, что он местный, вхож в разные круги. Может слышать то, чего не слышим мы. – Я не хочу впутывать брата в расследование. – И не надо. Просто держи ухо востро. Если он сболтнет что-то при тебе дай знать. Лизавета коротко кивнула и вышла. Миронов остался один. Он снова подошел к окну, за которым медленно светало. ... Я возвращалась поздно. В этом городе темнело раньше по какому-то своему закону. Я знала, что он там раньше, чем увидела. Это стало привычкой – угол дома, детская площадка, между гаражами. Сегодня – скамейка у соседнего подъезда, заваленная снегом так, что нормальный человек на неё не сядет. Он же сидел, с босыми ступнями в сугробе, как будто это тапочки. Паранойя? Может быть. Дверь подъезда хлопнула, лампочка на первом этаже моргнула и загорелась умирающим светом. Я пошла вверх, считая ступени. На пятой ступеньке я услышала шаги. Они были тихими – не крадущимися, а просто тихими. Босые пятки по бетону. У меня внутри всё оборвалось и одновременно встало на место. Я остановилась. Шаги тоже остановились. Я сделала шаг вперёд – и шаг позади повторился эхом, на долю секунды позже. Ещё шаг. Снова. Он шёл за мной, соблюдая дистанцию. Я снова остановилась. До боли вцепилась в перила, а потом развернулась. Он стоял на несколько ступеней ниже. Капюшон надвинут низко, но я всё равно различала эти острые скулы, бледную кожу, тонкую линию рта. Босые ноги на грязном бетоне – пальцы синеватые, ногти... нет, не ногти. Что-то другое. Я не стала всматриваться. – Ты что, больной?! Молчание. Даже не моргнул. – Какого чёрта?! Ты следишь за мной! – Нет. – Чёртов наркоман! Пошёл ты нахер! Я не стала ждать ответа. Развернулась и побежала. Не шла – именно побежала, наверх, перепрыгивая через ступеньку, цепляясь за перила. Я взлетела на второй этаж, рванула к своей двери – и врезалась во что-то. От удара меня отбросило назад. Передо мной стоял мужчина. Тот самый, которого я видела в первый день с соседом. Высокий, с прямой спиной, в тёмном пальто. Вблизи он оказался старше, чем я думала – под шестьдесят, может, больше. Лицо как топором вырубленное: глубокие морщины, тяжёлые надбровные дуги, тонкие губы. Седые волосы зачёсаны назад. И глаза. Светлые, почти прозрачные, как у дохлой рыбы. – Простите... – начала я, но осеклась. Он ничего не сказал, обошёл меня и начал спускаться по лестнице. Шаги тяжёлые, уверенные – совсем не такие, как у его... кем он ему приходится? Сыном? Внуком? Пациентом? Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом лестницы, и только когда его шаги стихли внизу, я выдохнула. Дверь поддалась с третьего раза. Я ввалилась в квартиру, захлопнула дверь, заперла на все замки. В прихожей было темно и тихо. Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Он сказал «нет». Одно слово. Но я ему не верю. Я никому не верю. В квартире напротив хлопнула дверь. Я вздрогнула и зажмурилась. В ушах всё ещё шлёпали босые пятки по бетону, и я знала, что ночью этот звук мне приснится. Приснится, даже если я вообще не буду спать. ... В кармане пуховика лежал кубик Рубика – не простой, а магнитный. Папа подарил на прошлый Новый год, когда думал, что такие штуки помогают от тревожности. Я вышла из подъезда, когда фонари уже горели. На детской площадке никого не было. Карусель замело до половины, качели скрипели на ветру. Я села на неё, достала кубик и начала крутить. Белая грань, красная, синяя, оранжевая, зелёная, жёлтая. Шесть сторон. Морозный ветер донёс до меня запах – кислое, как старая одежда, которую достали из сырого подвала. Шагов я не услышала, но поняла, что он здесь. Босые ступни в снегу, длинный чёрный кардиган, капюшон. Из-под капюшона – острый подбородок и линия рта. – Опять ты? – сказала я, не прекращая крутить кубик. – Я хочу побыть в одиночестве. Отстань отсюда. – Это общий двор. Я хочу быть здесь. И это моё место. – С чего это оно твоё? Тут не написано «место для наркомана из соседней квартиры». Я первая сюда пришла. Он стоял неподвижно. Секунду. Три. Пять. Потом, видимо, что-то для себя решил, развернулся и сел на скамейку. Желание крутить пропало. Я вдруг осознала, что мы тут вдвоём, на тёмной площадке, и что мне, вообще-то, страшно. – Это что? – спросил он вдруг. Я скосила глаза. Он показывал пальцем на кубик. Палец длинный, бледный, с синеватым ногтем. – Это? – я покрутила кубик в руке. – Это кубик Рубика. – Это головоломка? – Да. Ты что, первый раз его видишь? – Да. Он не шутил. Самая продаваемая игрушка в истории человечества. Как можно не знать? – Можно попробовать? – спросил он. Вот сейчас. Сейчас он подойдёт, схватит, может, не кубик, может, меня. Он сумасшедший! С чего он вообще решил, что я дам ему свою вещь? С чего он решил, что я... – Ладно. Попробуй. Я протянула кубик. Сосед поднялся со скамейки и сделал два шага ко мне. Медленно, почти нехотя, взял кубик из моих рук. Пальцы наши соприкоснулись – всего на мгновение. Его кожа была ледяной, как будто он только что пришёл не с дома, а откуда-то, где вообще нет тепла. Я отдёрнула руку. – Что нужно делать? – Надо крутить. Чтобы каждая грань стала одноцветной. Все шесть сторон. Парень кивнул и начал вертеть кубик. Сел обратно на скамейку, сгорбился над ним. Его тонкие пальцы двигались неуклюже, дёргано. Урчание донеслось из его живота – низкое, утробное. Я поморщилась. Минута. Вторая. Пятая. Десятая. Я сидела на карусели и медленно замерзала насмерть. За это время я успела передумать многое. Что если бы он хотел меня убить, он бы, наверное, уже убил. Или не «убил», а что-то другое – то, что случилось с тем пропавшим студентом.Но он просто сидел и крутил кубик. Его трясущиеся руки не могли собрать ни одной грани. Может, он безобидный? Странный, жуткий – но безобидный. Может, просто бомж. Может, душевнобольной, которого выгнали из дурки и теперь он живёт с тем мужиком, который за ним присматривает. – Тебе не холодно? – спросила я наконец, – Ты почти раздет. На улице не май месяц. Он медленно поднял голову. Я не видела глаз под капюшоном, но знала – он смотрит на меня. – Мне не холодно. – А мне холодно, – сказала я и встала. – Я домой. Он ничего не ответил. Опустил голову и продолжил крутить кубик. Урчание в животе стало громче. Я постояла ещё секунду, глядя на него. Босые ступни в снегу. Исцарапанные голени. Чёрный кардиган с капюшоном. И кубик Рубика, который он держал обеими руками, как будто это была самая важная вещь в его никчемной жизни. И пошла к подъезду. Не оборачиваясь. Потому что если бы обернулась, могла бы увидеть что-то, чего не хотела видеть. Я поднялась по лестнице, вошла в квартиру, заперлась на все замки, затем подошла к окну и осторожно отодвинула штору. Он всё ещё сидел на скамейке. Кубик в его руках светился разноцветными гранями в свете фонаря. Он крутил его. Медленно. Неумело. И мне вдруг показалось, что он улыбается. Я задёрнула штору.