Свет твоей души

Я сидела на кухне, поджав ноги под себя, и смотрела на книгу. «Мифология Севера: культы, обряды, существа». Издание семьдесят третьего года. Я стащила её из институтской библиотеки после того, как профессор Зинин прижал меня к стенке в коридоре. – Миронова! – его палец упёрся в моё плечо, как гвоздь. – Вы ведь ведёте блог? Вот и займитесь делом. Местный фольклор. Легенды. Студентам интересно, ректорату полезно. Материал у Фёдоровны, она в курсе. К следующей пятнице – обзор. И вот теперь я сидела над этой книгой, потому что сон всё равно не шёл. «...особое место в пантеоне занимает Нга – Владыка Нижнего Мира. В отличие от верховных божеств, Нга не требует молитв. Ему приносят дары. Исключительно кровавые. Согласно поверьям, Нга обитает под землёй, в пещерах, куда не проникает солнечный свет. Его служители похищают людей, уводят их в подземелья, и оттуда нет возврата. От служителей Нга исходит запах сырой земли и перепревшей крови...» Перепревшей крови. Я перечитала эти два слова трижды. В них было что-то тошнотворное, но и странно знакомое. Или это просто память о той ночи, когда в дверь стучала темнота? Я перевернула страницу. Кто-то приклеил между глав про «Обряды жертвоприношения» и «Культ предков» сложенный вчетверо тетрадный лист в линейку. Чернила выцвели, почерк был прыгающим, детским – крупные буквы, косой наклон, будто писавший торопился или боялся, что ему помешают. «Их было четверо. Семья с хутора у Мёртвого озера. Они ушли в лес и не вернулись. Потом один охотник рассказывал – он видел их. Они шли гуськом через болото и не моргали.». – Чушь, – сказала я вслух. Я говорила громко, почти кричала. Потому что когда ты молчишь, ты слышишь дом. А дом ночью говорит с тобой: скрипит половицами, гудит трубами, перешёптывается сквозняками. И ещё ты слышишь, как где-то там, за стеной, за закрытой дверью соседней квартиры, что-то дышит. Или не дышит. Щелчок входного замка. Я вздрогнула, книга соскользнула с колен и шлёпнулась на линолеум. В прихожей зажёгся свет, послышался тяжёлый звук снимаемых ботинок, потом шаги. – Алиса? Ты не спишь? Я не ответила. Он вздохнул и прошёл к плите, налил себе чаю из давно остывшего чайника, сел напротив. Сделал глоток, поморщился. – Я тебя разбудил? – Нет. Я не спала. – Понятно... Что-то случилось? – Пап... Может, ты наконец-то скажешь, какого чёрта мы делаем в этой сраной глуши? – Алиса, мы уже говорили... Повышение, квартира... Год-два... – Я не идиотка! Пропал парень с моего вуза! Савельев! И я узнала, что он не первый! На это дело тебя сюда отправили? На расследование этих исчезновений? Отец смотрел в свою кружку, будто надеялся найти на дне ответ. – Где ты это узнала? – Да всем уже известно! – я всплеснула руками. – В университете только об этом и говорят! Полиция там целый день шляется! Твоя же рядовая, Лунштейн, с каким-то клоуном вопросы задавала! В коридорах, в столовой, даже в сортире – везде одно и то же: Максим пропал, Максима убили, нет, не убили, хуже, гораздо хуже... Так это правда? Он отставил кружку, упёрся локтями в стол и потёр лицо ладонями. – Да, Алиса. Правда. – Почему молчали? – прошептала я. – Почему в новостях ничего нет? – Потому что не было тел, Алиса! Ты понимаешь? Тел не было! Нет человека. Нет вещей. Нет следов. Только снег. Только лес. Только пустота. – А сейчас тело нашли? – спросила я тихо. – Я слышала, как тебе звонили, ты говорил «Савельев». Он поднял на меня глаза, и я поняла, что да. Нашли тело. – Мы приехали сюда, в эту снежную ловушку, чтобы ты стал героем и поймал маньяка? Чтобы ты... – Алиса... – Нет! – я вскочила, и стул с грохотом опрокинулся назад. – Ты знал! Ты знал, куда везёшь меня! В город, где пропадают люди! Где какой-то псих режет студентов! Где полиция бессильна! И ты даже слова не сказал! – А что я должен был сказать?«Бойся дочка здесь охотится призрак»?! Ты бы не поехала! – Может, и нет! Может, я бы осталась и была бы в безопасности! – В безопасности? – горько сказал он. – Одна, в чужой квартире, с твоими... проблемами? – Да пошёл ты! Я схватила книгу, рванула шубу с крючка. – Пошел ты нахрен со своей тайной! – Алиса... Подожди... Я распахнула дверь, вылетела на лестничную площадку – и замерла. Там, у соседней двери, стоял босой сосед в своём вонючем чёрном кардигане с капюшоном. Он не двигался. Я слышала, как отец идёт по коридору – медленно, тяжело, волоча ноги. Я знала, что он сейчас выйдет на площадку, увидит меня, увидит соседа, и тогда начнётся новый круг ада – вопросы, подозрения, допрос: «Кто это? Почему он в таком виде?». Я не стала ждать. Я развернулась и побежала вниз по лестнице. Ступеньки мелькали под ногами, книга билась о бедро, шуба хлопала полами. Сзади хлопнула дверь – это отец вышел на площадку. – Алиса! – его крик прокатился по подъезду и затих где-то под крышей. Я выскочила на улицу, мороз обжёг мокрые щёки. Я бежала мимо покосившегося забора, мимо дерева на котором всё ещё виднелась моя надпись «Алиса и Папа». Этот город – могила. Вой ветра заглушал мои крики, и только лес слушал. Слушал и молчал. ... Я села на карусель – ту самую, где он стоял тогда босиком и смотрел на меня. Карусель заскрипела под моим весом, снег с неё осыпался. «Нга не различает жертв по полу и возрасту. Согласно преданиям, Нга избирает служителей среди смертных. Отмеченные им получают власть над холодом, болезнями и смертью, но платят за это человеческой жизнью...» Я читала долго. Минут двадцать. Может, полчаса. И я почти успокоилась. А потом услышала шаги. Не тяжёлые, как у отца, и не крадущиеся, как у маньяка в фильме ужасов. Просто шаги. Босые пятки по снегу. Хруст. Хруст. Тишина. Снова хруст. Я не стала поднимать голову. Я знала, кто это. Он остановился в метре от карусели. Я видела только его ноги – босые, синеватые, исцарапанные, вмёрзшие в снег, как корни какого-то странного дерева. Затем он опустился и протянул предмет на уровень моих глаз. Кубик Рубика. Мой кубик Рубика. Каждая грань была одноцветной. Белая. Красная. Синяя. Оранжевая. Зелёная. Жёлтая. Ни одного сбитого квадратика. Ни одной ошибки. Я уставилась на кубик. Потом на его пальцы, которые держали его. Потом туда, где должно было быть его лицо, скрытое капюшоном. Я потянулась и взяла кубик. Наши пальцы не соприкоснулись, он отдёрнул руку раньше. Шесть граней. Шесть цветов. Я собираю эту хрень год, и лучший мой результат – одна правильная сторона. Он собрал его полностью. – Как ты... Как тебе удалось?! – Ну... Я просто крутил его. – Просто крутил? Ты вообще понимаешь, что люди годами учатся это собирать? Что есть алгоритмы, формулы? А ты «просто крутил»? Он молчал. То ли не понимал, что я от него хочу, то ли понимал слишком хорошо. Я ждала, что он спросит. Ждала, что он скажет: «Почему ты сидишь тут в темноте? Почему кричала? Почему плакала? Почему ты такая психованная?» Так спросил бы любой нормальный человек. Любой, кто увидел бы девушку, вылетевшую из подъезда в слезах и растерзанной шубе. Но он спросил не это. – Тебя зовут Алиса. Это был не вопрос. – Да. А тебя, гений? Он промолчал. Капюшон качнулся – то ли ветер, то ли он помотал головой. Я не поняла, что это значило: не хочет говорить? Или не может? Или имя – одна из тех вещей, которые «улетают», как он сказал позже? Тогда я ещё не знала. – Сколько тебе лет? – настаивала я. – Я не помню. – Как это – не помнишь? – Не помню. Я хотела съязвить: «Ну да, память отшибло вместе с обувью». Но что-то в его тоне остановило меня. Он опустился на корточки и вдруг спросил: – Что читаешь? Я молча повернула книгу обложкой к нему. Свет фонаря упал на выцветшие буквы: «Мифология Севера: культы, обряды, существа». Он долго смотрел для того, кто просто смотрит на обложку. Его голова чуть склонилась набок и мне показалось, что он не просто разглядывает картинку. Он читает. И узнаёт. – Нга ӈэрм яля' пэ. Тид' ся'м пэрӈа...– прошептал он. Я вздрогнула. Это была не русская речь. Даже не похожая ни на что славянское. Глухие, гортанные звуки, переходящие в свистящий шёпот. И узнала этот язык, потому что пять минут назад прочитала сноску внизу страницы: «Древний диалект ненецких племён, вымерший в начале XX века. Сохранился фрагментарно в текстах обрядовых песен». – Ты... ты знаешь этот язык? – выдохнула я. – Нет. Просто помню. Отдельные слова. Они... застревают в памяти. – Но... как? – я не находила слов. Образ невменяемого бомжа рассыпался на глазах. – Не помнишь своего дня рождения, а мёртвые языки – помнишь? – Имена, даты... Это как пыль. Они улетают. А слова как узоры на вечном льду. Они остаются. – А что... а что ещё ты помнишь? – я подалась вперёд, забыв о холоде, о книге, о ссоре с отцом. – Из слов, которые «застревают»? – Помню запах моря. И камень под ногами. – Это похоже на... Крым? Или Кавказ? – Не знаю. Просто помню. А ещё... стихи. – Стихи? Он кивнул и начал читать. Негромко, но без запинки, с тем особым ритмом, который бывает только у тех, кто действительно понимает поэзию, а не просто заучил к уроку. – Сравню ли с летним днём твои черты? Но ты милей, умеренней и краше... У меня перехватило дыхание. Шекспир. Сто шестнадцатый сонет. Я узнала его с третьей строки, потому что когда-то, в питерской школе, мы разбирали его на уроке английского и учительница говорила: «Это вершина. Выше – только небо». – Ломает буря майские цветы, и так недолговечно лето наше... – он закончил и замолчал, будто смутившись собственной откровенности. Я сглотнула комок в горле. – Ты... – слова никак не хотели складываться. – Ты поразительный! – Я? Просто слова. – Нет, не «просто»! Люди... обычные люди... они учат это в школе и забывают через месяц! А ты, – я ткнула пальцем в его сторону, забыв, что тыкать в странных босых парней на ночной площадке, возможно, не лучшая идея, – ты, который не помнит, сколько тебе лет, ты хранишь это в себе. Как сокровище. Он медленно поднял голову. – Сокровище? Может быть. Иногда они греют. Стихи. А иногда... режут. – Режут? – Как ножом. Вдруг вспомнишь что-то – и вот уже не можешь от этого отвязаться. Слово... картинка... запах... И ты не знаешь, твоё это или чужое. Помнил всегда или вчера приснилось. Оно просто в тебе. И всё. Мы замолчали. Снег падал и таял на его плечах, на моей шубе, на раскрытых страницах книги. Я продрогла до костей, но не хотела уходить. – Мне нужно идти, – наконец прошептала я, с трудом поднимаясь с окоченевшими ногами. – Отец... он будет волноваться. Я соврала. Отец, наверное, до сих пор сидит на кухне и прокручивает в голове наш разговор. Или, что вероятнее, уехал на новый вызов. Я не знала, какой вариант хуже. – Да. Иди. Я сделала несколько шагов по снегу, потом обернулась. Что-то надо было сказать. Что-то, что перекроет этот вечер – мой крик в подъезде, мои слёзы на карусели, его шёпот на мёртвом языке. Я не нашла ничего лучше, чем: – Эй! На мгновение мне показалось, что я вижу не тень капюшона, а острые черты, высокие скулы и очень грустные глаза. – А завтра? Ты придёшь? Он помолчал. – Если не помешаю. – Не помешаешь! – крикнула я уже через плечо и побежала к подъезду. Дверь в квартиру была приоткрыта. Отец сидел в прихожей, на стуле, которого там никогда не было. – Алиса... – Я не хочу сейчас говорить, – сказала я, сбрасывая шубу на вешалку. – Я устала. Завтра. – Завтра, – повторил он тихо. Я ушла к себе. Заперла дверь. Села на подоконник и посмотрела на лес. Он стоял, чёрный, непроглядный, и впервые смотрелся не как угроза, а как что-то другое. Что-то, что я ещё не понимала. Кубик я положила на тумбочку. Ночью мне приснилось море – хотя я никогда не видела его. И камень под ногами. И голос, читающий Шекспира на языке, которого нет.