Свет твоей души

Я шла по коридору института, прижимая к груди «Мифологию Севера», и чувствовала себя так, будто не спала год, хотя проснулась в 11. В коридоре толпились студенты. Я заметила Лёшу сразу – он стоял у подоконника, засунув руки в карманы куртки. – Тебе сестра рассказала? – окликнула я его, подходя. Он поднял глаза. Понял всё без уточнений. – А тебе отец? – Не сам, – я криво усмехнулась. – Я выпотрошила из него правду. Лёша вздохнул. Не удивился. Он вообще редко удивлялся тому, что я делаю или говорю. – Эти раны... – он осёкся и опустил взгляд куда-то в пол. – Так не бывает, Алис. Обычные маньяки так не делают. Я нахмурилась. – Какие раны? – Отец тебе не сказал? Я вспомнила наш разговор на кухне. Вспомнила его лицо – серое, с воспалёнными глазами, – когда он говорил: «Тел не было. Люди исчезали. Просто исчезали». Про раны он не сказал ни слова. Утаил. Снова. – Сказал, что дело сложное и что мне лучше не лезть. Лёша прокашлялся. Лицо его позеленело – буквально, оттенком, какой бывает у людей перед обмороком или рвотой. – Я подслушал, как Лиза с Котковым говорили. Думали, я сплю. Его не просто выпотрошили. Его... – он замялся, подбирая слово, – вскрыли. Как будто когтями. Шесть ран от груди до живота. Сестра говорит – как будто медведь. – Здесь есть медведи? – Конечно. – Лёша усмехнулся,– Ты думала, в сказку попала? Тайга кругом. Шатуны зимой – редкость, но бывают. – Подожди, Леш... Савельев был не единственный. Медведь что, открыл охоту на людей? Шутка вышла совсем не смешной. – Не знаю, – тихо ответил Лёша. – Это странно, Алис. Очень странно. И тут я решилась. Сама не знаю почему. Может, потому что тайны отца душили меня, а мне нужно было хоть кому-то рассказать. – А знаешь, Леш... – я запнулась. – А ко мне приходили. Он нахмурился. – В смысле? – В ночь перед тем, как пропал Савельев. В среду. Отец был в отделе, я сидела одна. И вдруг – стук. Не такой, как стучат нормальные люди. А такой... будто ломились. С такой силой, что дверь ходуном ходила. Я заглянула в глазок, а там – фигура. Чёрная, высокая. И лица нет, Леш. Вообще нет лица. Только тьма. Его глаза сузились. – Кто? – Я не знаю! – мой голос сорвался на полушёпот. – Я упала в обморок. Или не в обморок – я не помню. Просто вырубилась. А когда очнулась, никого уже не было. – Почему молчала? – спросил он. – Отцу говорила? – Говорила. – я развела руками. – Сразу. Он списал на местную пьянь и велел не дёргаться. – Это не пьянь, Алис. Слушай меня. Вот что. Если отца нет дома, а что-то происходит – ты звонишь мне. Я приеду, посижу в машине под окнами, постучу в дверь, заночую в подъезде – мне плевать. Ты не одна, поняла? Я открыла рот, чтобы возразить – «не надо», «я сама», «ты мне никто» – но не смогла. – Спасибо, – выдохнула я. И удивилась тому, как искренне это прозвучало. – Я... я подумаю. – Думай быстрее, – он криво усмехнулся, и на секунду стал прежним Лёшей. – А то у меня лекция через пять минут, а я всё ещё не знаю, на какую тему обзор писать. Я невольно улыбнулась в ответ. Комок в груди – тот самый, что сжимал меня с того самого стука в дверь, – стал чуть слабее. Не исчез. Но ослаб. Мы пошли в аудиторию, и весь оставшийся день я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время кто-то сказал мне: «Ты не одна». И я почти поверила. Почти. Потому что, выходя из университета, я заметила женщину на остановке. Пожилую. В тёмном платке, низко надвинутом на лицо – так низко, что под ним не угадывались черты. Она стояла неподвижно, и автобусы проезжали мимо, а она не садилась. Я заставила себя отвернуться. Заставила себя идти к автобусу. Но спиной я чувствовала – женщина смотрит мне вслед. И на мгновение мне показалось, что у неё нет лица. Только тьма. ... У Миронова уже третий час ныло в затылке. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на троих задержанных. Первый – щуплый с татуировкой в виде паука на шее. Кличка Шнырь. Второй – крепыш с бычьей шеей, Кирпич. Третий – старший, лет сорока, с залысинами. Шелест. По оперативным данным – главарь местной сети. Наркота, рэкет, пара тёмных историй с недвижимостью. Котков сидел на углу стола, поигрывая наручниками. Лунштейн стояла у двери, прямая, как часовой. – Значит, ещё раз, – Миронов отлепился от стены и медленно прошёлся вдоль стульев. – Савельев Максим. Двадцать лет. Студент второго курса. Вы ему платили за распространение. Он на вас работал. А потом исчез. Вы хотите мне сказать, что не знаете, куда он делся? – Да не знаем мы никакого Савельева! – Шнырь всплеснул руками, и наручники звякнули. – Начальник, ну честное слово! Мы тихие люди, бизнес, налоги... – Бизнес, – усмехнулся Котков. – Два кило синтетики – это у вас бизнес называется? – Ну а что, по-вашему, стартап? – огрызнулся Шнырь и тут же осёкся под взглядом Шелеста. Тот молчал. Он смотрел на Миронова, и в его глазах читалось не страх, а расчёт. – Я хочу услышать это от тебя, – Миронов остановился напротив Шелеста. – Лично. Шелест поднял голову. Голос у него оказался спокойным, почти вежливым. – Гражданин капитан, я уважаю вашу работу. Правда. Но вы ошиблись адресом. Мы с этим студентом не работали. – А кто работал? – Понятия не имею. Может, никто. Может, он сам по себе был. – Сам по себе, – Миронов кивнул, будто соглашаясь. – Снял загородный дом, арендовал две квартиры, нанял троих закладчиков – и всё это на стипендию. Интересная у вас стипендия в нефтегазовом. Шелест чуть прищурился. Ему не понравилось, что капитан знает про дом и квартиры. Ему не понравилось, что капитан вообще что-то знает. – Я не в курсе, откуда у студента деньги. – А откуда, по-твоему, у студента деньги? Шелест молчал. Кирпич переступил с ноги на ногу. Шнырь открыл рот, но осёкся под ледяным взглядом главаря и снова закрыл. Миронов отошёл к столу, взял папку, раскрыл. Фотография Савельева – с выпускного, живой, улыбающийся, – легла на стол перед задержанными. – Ему было двадцать лет. Он носил очки, не умел драться и боялся темноты. Последние три дня своей жизни он провёл в страхе. Звонил матери. Говорил, что за ним следят. Что какие-то люди, – Миронов выделил это слово, – ходят за ним от самого университета. Он думал, что это вы. – Это не мы, – быстро сказал Кирпич. Слишком быстро. – А кто? Снова тишина. Котков спрыгнул со стола, обошёл троицу кругом. – Ребята, давайте начистоту. Мы вас взяли с поличным. Синтетика, расфасованная по пакетам, весы, деньги, пара стволов без лицензии. Это срок. Хороший, жирный срок. Но убийство – это совсем другой разговор. Если вы поможете нам найти того, кто убил Савельева, я замолвлю словечко перед прокурором. – Да не убивали мы его! – взорвался Шнырь. – Не знаем мы, кто его убил! Не знаем, понятно?! – А кто знает? – тихо спросила Лунштейн. Она впервые заговорила за весь допрос и от её голоса Шнырь осёкся. – Ты его знал, – сказала она. – Я... – Шнырь задёргался. – Нет. Не знал. Видел пару раз. Он ошивался около общаги, спрашивал у наших пацанов... Спрашивал, можно ли заработать. Но мы ему ничего не давали! Клянусь! Мы сами его боялись! – Боялись? – Миронов вскинул бровь. Шнырь осёкся. Понял, что сболтнул лишнее. Поздно. – Говори, – приказал Миронов. – Да ну, это всё байки... – замялся Шнырь и покосился на Шелеста. Тот смотрел прямо перед собой с каменным лицом. Ни одобрения, ни запрета. – Мне плевать – байки или нет, – отрезал капитан. – Говори. Шнырь сглотнул. – Он, ну... Говорили, что он с какими-то странными людьми связался. Сектанты, что ли. Ну, вы знаете, местные легенды. Я думал, он просто косит под сумасшедшего, чтобы мы от него отстали. А потом он пропал. И мы сами испугались. Миронов переглянулся с Лунштейн. – Испугались чего? – спросила она. – Того же, чего и все, – Шнырь понизил голос до шёпота. – Что они вернулись. Кирпич вдруг дёрнулся, будто его ударило током. – Заткнись, – прошипел он. – А что «заткнись»?! – Шнырь сорвался на крик. – Они наших уже двоих забрали! Месяц назад Гвоздя, потом Мелкого! Мы думали – конкуренты, а это не конкуренты! Конкуренты бы нам весточку прислали, пальцы в конверте, ствол к виску. От этих – ничего! Просто пустота! Просто тишина! Он замолчал, тяжело дыша. Миронов смотрел на Шныря. Он видел таких сотни раз. Врунов, паникёров, истериков. Но сейчас перед ним сидел человек, который действительно боялся. – Опиши их, – сказал Миронов. – Тех, кто «забрал» ваших. – Я не видел, – прошептал Шнырь. – Никто не видел. Но тот, кто видел – уже не расскажет. Один пацан, до того как пропасть, сказал моему знакомому... Сказал, что они высокие, в балахонах и без лиц. Что за ними лес шевелится и что они пахнут как могила. А потом и тот пацан пропал. Котков присвистнул. – Капитан, это уже второй случай. Тот пассажир Савельева на заправке – тоже «без лица». В висках стучало. Допрос Миронов вёл пятнадцать лет, и за это время научился отличать ложь от правды, истерику от разыгранного спектакля, страх перед тюрьмой от страха перед чем-то иным. То, что он видел сейчас, было из разряда «иного». Он подошёл к столу, взял со стола фотографию. Не Савельева. Другую. След босой ноги на снегу. Двадцать восемь сантиметров. Пальцы заострённые, как когти. – Это их след? Троица уставилась на снимок. Шнырь побледнел. Кирпич перекрестился – грубо, неумело, как человек, который не делал этого с детства. Шелест – даже он – чуть подался назад. – Не знаю, – сказал Шелест тихо. – Никто не знает. Но я бы на вашем месте... Он замолчал. – Что бы ты сделал на моём месте? – спросил Миронов. Шелест поднял на него глаза. В них больше не было расчёта. В них было то, чего капитан не ожидал увидеть у человека с тремя судимостями и двумя кило синтетики в багажнике. Мольба. – Я бы не ходил в лес. И дочери бы не советовал. Миронов медленно выпрямился. В висках застучало сильнее. – С чего ты взял, что у меня есть дочь? Шелест едва заметно улыбнулся. – У вас на столе фотография в рамке. Рыженькая. Красивая. Не ходит одна по вечерам? Капитан ничего не ответил. Он забрал папку со стола, кивнул Коткову и вышел из допросной. В коридоре его догнала Лунштейн. – Товарищ капитан, разрешите вопрос? – Разрешаю. – Вы ему верите? Миронов остановился. Потер переносицу. Потом полез в карман за сигаретами, вспомнил, что бросил три года назад, и сжал кулак. – Я не знаю. Двадцать пять лет в органах – и я не знаю. Раньше всё было проще. Мотив. Средство. Возможность. Люди убивали из-за денег, из-за ревности, из страха. А здесь... – он махнул рукой в сторону допросной, – здесь люди боятся того, чего сами не понимают. И я, кажется, в той же лодке. – Мой дед говорил: «Если не можешь найти зверя по следам – значит, зверь умнее тебя. Или это не зверь». Миронов посмотрел на неё долгим взглядом. – У тебя странный дед, Лунштейн. – Я знаю, – она слабо улыбнулась. – Но иногда он прав. Капитан кивнул и пошёл к выходу. ... Вечером папа снова не пришел к ужину. Прислал смс: «Задерживаюсь. Не жди». Я сидела одна в тихой квартире, и тревога, которую немного развеял Леша, вернулась с удвоенной силой. Тогда я услышала приглушенные звуки. Из-за стены, из квартиры соседа. С отцом моего странного соседа творилось что-то неладное. Я почти не видела его, только слышала иногда глухие шаги. Но сейчас за стеной началось что-то невообразимое. Сначала это были приглушенные крики. Два хриплых, сорванных мужских голоса. Я замерла, затаив дыхание. Потом подкралась к стене и приложила ухо к холодным обоям. Между криками доносились странные звуки: глухие удары, скрежет, будто что-то тяжелое волокли по полу. Мне даже показалось, что я слышу сдавленный стон, полный боли и унижения. – КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! – ревел незнакомый голос, и его рык был настолько низким и нечеловеческим, что по коже побежали ледяные мурашки, – Я ЧТО, ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ ВСЕ САМ?! А?! ОТВЕЧАЙ! В ответ – лишь неразборчивое, сдавленное бормотание. Беззащитное и испуганное. – Наверное, я теряю хватку... Я от всего этого устал! – Устал?! – зарычал он с новой силой. – ТАК ЗНАЧИТ?! Раздался оглушительный удар, словно от тела, ударившегося о стену. Я вскрикнула и отпрянула от стены, сердце колотилось как бешеное. Я подбежала к окну и осторожно раздвинула занавеску. Прошло несколько минут тяжелого, давящего молчания за стеной. Потом услышала, как хлопнула входная дверь в соседней квартире. Через несколько секунд из подъезда вырвался высокий, широкоплечий мужчина. Он был без шапки, его седые волосы были всклокочены. Мужчина с такой силой хлопнул парадной дверью, что стекла в раме задребезжали. Он яростно, почти выдергивая зубами, закурил сигарету, его лицо, освещенное фонарем, было искажено гримасой ярости, и зашагал прочь, быстро растворившись в ночи. Я стояла у окна, дрожа всем телом. Правила выживания кричали: «Не лезь не в свое дело! Запрись и никому не открывай!». Но тревога, острая и жгучая, уже поселилась глубоко внутри, переплетаясь с ужасом от ночного звонка и кошмара. Мой тихий, начитанный сосед, цитирующий Шекспира, жил с монстром. И этот монстр только что вышел на свободу. И где-то в городе орудовало нечто, разрывающее людей на части. И мой отец не приходил домой. Мир, и без того хрупкий, треснул по швам, и из трещины на меня смотрела самая темная, самая неприкрытая правда этого проклятого места.