Свет твоей души

Отец вернулся рано. Я как раз натягивала шубу. Уже стемнело – по-зимнему рано, хотя часы показывали только половину седьмого. За окном горели жёлтые прямоугольники соседских окон, и я планировала провести ближайший час на детской площадке, раскачиваясь на ледяных качелях и глядя, как чужой свет льётся на снег. Там я чувствовала себя в безопасности. – Алиса? – отец замер на пороге, не сняв ботинок, – Ты куда собралась? – Гулять. – Вечером? Одна? – его голос поднялся на полтона, – Ты что, с ума сошла?! После всего, что происходит? Я замерла с шапкой в руке. – После всего, что происходит, сидеть тут как в клетке ещё хуже. Я не ребёнок, пап. Я могу выйти на пять минут. – На пять минут? Ты хоть понимаешь, что творится в этом городе? – Я знаю, что что-то происходит. – ЗНАЕШЬ?! Недалеко от нашего дома нашли тело мужчины. Петра Ивановича Лопатина. Вышел вынести мусор – и его разорвали на части в двух кварталах от нашего подъезда! Со следами насилия, которые я даже не могу тебе описать, потому что после этого ты не будешь спать до конца жизни! Тот самый человек. Тот, чьё тело я видела на снегу. Тот, чью грудную клетку разорвали когти, а рёбра торчали в стороны, как сломанные ветки. Я видела это. Я стояла в десяти метрах и смотрела, как оно его ест. Я слышала влажное чавканье и хруст костей. Я чувствовала запах крови который до сих пор мерещился в темноте. Я должна была сказать ему. Сейчас. Прямо сейчас. Я видела, кто это сделал. Это не маньяк. Это не человек. У него шесть ног и горящие глаза, и оно говорит шёпотом, который проедает кости. Я должна была стать свидетельницей. Но я посмотрела на отца. На его лицо, руки, которые сейчас сжимали дверной косяк так. Он смотрел на меня так, как смотрят на больных. На тех, кого нужно беречь. На тех, кому нельзя говорить правду, потому что правда их сломает. Что он сделает, если я скажу? Он не поверит в монстра. Он двадцать пять лет ловит людей. Он верит в мотивы, в улики, в отпечатки пальцев. Он верит в зло, у которого есть имя, фамилия и адрес. В шестиногое существо, которое питается кровью, он не поверит никогда. Он решит, что у меня психоз. Что стресс от переезда и диабет спровоцировали обострение. Что дочь окончательно свихнулась. И тогда он сделает то, что обещал: запрёт меня, ввезёт в больницу и заставит глотать таблетки горстями. Лишит последних крох свободы. – Я... я поняла, – выдавила я. – Это жутко. – ЖУТКО?! – отец отлепился от косяка и шагнул ко мне, – Это не «жутко», Алиса! Это опасно! Смертельно опасно! Здесь орудует маньяк! Или группа! Или... – он остановился, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал, – Здесь нельзя ходить по вечерам! – А ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?! Сидеть и трястись от страха? Ждать, пока этот маньяк постучится в нашу дверь? Я неделю не выходила из дома! Я схожу с ума здесь! – Лучше сойти с ума в безопасности, чем быть абсолютно вменяемой в морге! Я не позволю тебе рисковать. Ты остаёшься дома. – ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МНЕ ПРИКАЗЫВАТЬ! Я не маленькая! Ты всё скрываешь от меня – зачем мы сюда приехали, что за дело ты расследуешь, почему ты не спишь ночами, – ты везёшь меня в эту дыру, а теперь ещё и в четырёх стенах запереть хочешь! Я ненавижу это! Ненавижу этот город! Ненавижу эту квартиру! Ненавижу тебя! Я увидела, как лицо отца изменилось. Оно закрылось, как ставни на окнах заброшенного дома. – Алиса... – начал он глухо и шагнул ко мне, протягивая руку. – Не трогай меня! Я рванулась в сторону, больно ударившись плечом о дверной косяк. Шапка выпала из моих пальцев и покатилась по линолеуму. – Оставь меня в покое! – крикнула я уже с лестничной площадки, захлопывая дверь перед его лицом. ... Я остановилась только у старой карусели – той самой, где стоял Ноэль в первый вечер. Рухнула на ледяное сиденье и вцепилась в металлический поручень. Я сказала ненавижу единственному человеку, который у меня остался. Который возил меня по врачам, когда мне было пятнадцать и мир рассыпался на осколки. Который работал на двух работах, чтобы оплатить мои лекарства. Который привёз меня сюда не потому, что хотел, а потому, что не мог оставить одну. Луна спряталась за облаками. – Ты кричала... – раздался голос из темноты. Ноэль стоял в трёх шагах от карусели. – Он не понимает... Он подошёл ближе и сел на соседнее сиденье карусели – не вплотную, оставляя между нами расстояние вытянутой руки. Сиденье под ним скрипнуло, но он, казалось, вообще ничего не весил. – Он не понимает, – повторила я тише, – Он думает, что если запрёт меня дома, то я буду в безопасности. Но от того, что я видела... от этого стены не спасут. Ноэль слегка повернул голову в мою сторону, но ничего не ответил. – У меня диабет, – сказала я вдруг, сама не зная зачем. – Это значит, что моя поджелудочная железа просто взяла и перестала работать, когда мне было пятнадцать. Мне колят инсулин каждый день, и если сахар упадёт слишком низко – я могу впасть в кому. Или умереть. Отец знает это, и поэтому он боится, что мне станет плохо, когда его не будет рядом. А тут ещё этот маньяк, эти убийства, и он вообще перестал спать. Ноэль пошевелился на сиденье. – Он прав, – сказал он медленно. – Болезнь – это... когда твоё тело становится тюрьмой. Когда ты не можешь контролировать то, что происходит внутри. – Он снова помолчал. – Я тоже болею. Я повернулась к нему. В темноте его лицо было почти неразличимо, но мне показалось, что он смотрит не на меня, а куда-то внутрь себя. – Чем? – спросила я. Он не ответил. Только покачал головой, словно отметая вопрос как несущественный. – Ладно. Не хочешь – не говори. Но я понимаю, о чём ты. В окнах соседнего дома женщина наливала чай из электрического чайника, пар поднимался к потолку. Мужчина в соседнем окне смотрел телевизор. Чужая жизнь. – Знаешь, что самое странное? – заговорила я. – Стена между нашими квартирами. Она тонкая. Я слышу почти всё, что происходит у вас. И иногда мне кажется, что ты тоже меня слышишь. – Ты меня слышишь? – его голос изменился, стал острее, напряжённее. – Да, – ответила я, не понимая, почему это так его задело. Он отпрянул, словно я его ударила. Длинные пальцы стиснули металлический поручень карусели. – Я думал... – начал он и осёкся. – Что ты думал? – Ничего. Неважно. В этот момент я вспомнила те ночи, когда за стеной раздавались крики. Глухие удары. Тяжёлый, утробный голос. – Тот мужчина... – сказала я осторожно, не зная, имею ли право спрашивать. – Ну, тот, который с тобой живёт... Это твой отец? Ноэль не ответил. – Почему... он на тебя кричал? Он проигнорировал мой вопрос. Я решила не давить. Что бы ни происходило за той стеной, это было его тайной. И я не имела права в неё лезть, особенно когда сама только что сбежала от расспросов отца. – Прости, – сказала я. – Я не должна была спрашивать. Он ничего не ответил. Я глубоко вздохнула и вывалила то, что вертелось в голове последние несколько дней: – Слушай, у меня есть идея. Странная идея. Ну, мы всё равно слышим друг друга через стену. Ты слышал, как я плакала. Я слышала... – я осеклась, – В общем, мы слышим друг друга. И это может быть полезно. – Полезно? – его голос прозвучал заинтересованно. – Ну, представь: мне станет плохо – если сахар упадёт слишком низко. Или... или если что-то случится. Что-то такое, из-за чего я не смогу позвать на помощь голосом. Я смогу постучать в стену. Как азбука Морзе. Три точки, три тире, три точки – SOS, знаешь? И ты услышишь. И... может быть, поможешь. Ноэль молчал, и я затараторила быстрее, боясь, что он сочтёт меня совсем сумасшедшей: – Или наоборот – если тебе нужна будет помощь, если тот мужчина снова... ну, в общем... ты тоже можешь постучать. И я приду. Или позвоню в полицию. Или просто буду знать, что ты там, за стеной, и тебе плохо. Я замолчала. Сердце колотилось где-то в горле. – Ты предлагаешь мне... стучать в стену, когда мне нужна помощь? – медленно проговорил он, будто пробуя эту мысль на вкус. – Да. Глупо, да? Ноэль долго смотрел на меня. Потом уголки его губ дрогнули – впервые за всё время нашего знакомства. – Это не глупо. – он сделал паузу, словно подбирая слова. – Я подумал. Может быть... я всё же смогу быть твоим другом. Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент подъездная дверь с лязгом распахнулась, и на пороге показался отец. Он стоял в расстёгнутой куртке, без шапки, и в свете подъездной лампочки его лицо выглядело старым и измученным. – Алиса! – крикнул он. – Домой! Немедленно! Я встала с карусели. Ноэль тоже поднялся – легко, текуче, без единого звука. Впервые я заметила, насколько он высок. Отец, который стоял на крыльце, был на добрых полголовы ниже. – Я пойду, – сказала я. – Да, – Ноэль посмотрел на моего отца через двор, и мне показалось, что между ними на секунду промелькнуло что-то вроде взаимного узнавания. – Иди. Я дошла до подъезда, и отец схватил меня за плечо, втаскивая внутрь. Когда я обернулась, детская площадка была пуста. Только снег продолжал падать на остывшее сиденье карусели, где минуту назад сидел человек, который сказал, что сможет быть моим другом. ... Я думала, он ударит меня. Хотя нет, он никогда меня не бил. Но когда он схватил меня за плечо и втащил в подъезд, я почувствовала такую силу в его пальцах, что внутри всё сжалось. Дверь квартиры захлопнулась за нами, и он отпустил меня только в прихожей. – С кем ты была?! Я сжимала зубы, чтобы не закричать, но с каждым его словом сдерживаться становилось всё труднее. – Я задал вопрос, Алиса. С кем ты была на площадке? – Ни с кем! – выкрикнула я и сама услышала, как жалко и по-детски это прозвучало. – Я видел его. Высокий. В чёрном. Стоял рядом с тобой. Кто это? – С СОСЕДОМ! Доволен?! Сидела на детской площадке с парнем из соседней квартиры и разговаривала! Это достаточно безопасно для тебя?! Или тебе нужно справку о его благонадёжности?! – С каким ещё соседом? – переспросил он, и его голос упал до шёпота. – С этим... чудаком? Который босиком по снегу ходит?! – Да, с этим «чудаком»! – я язвительно передразнила его интонацию, – Он, между прочим, оказался нормальным парнем! В отличие от некоторых, он хотя бы разговаривает со мной, а не орёт и не запирает в четырёх стенах! – Алиса, – он шагнул ко мне, – Ты вообще понимаешь, что ты творишь? Ты связалась с незнакомым человеком, о котором мы ничего не знаем! Он может быть кем угодно! – Ну конечно! Каждый, с кем я говорю, – потенциальный маньяк! Лёша – подозрительный, потому что брат у него хулиган! Ноэль – подозрительный, потому что ходит без обуви! Может, мне вообще ни с кем не разговаривать?! Может, запереть меня в психушке, как ты всегда хотел?! – Я никогда не хотел... – НЕТ, ХОТЕЛ! Ты всегда этого хотел! Ты не веришь ни одному моему слову! – Прекрати, – сказал он глухо, но я уже не могла остановиться. – А ты не можешь быть кем угодно?! Ты привёз меня сюда, в эту ледяную дыру, ничего не объяснив! Ты лжёшь мне каждый день! А я сижу тут одна, в этой квартире, и жду, что в дверь снова постучит то, что приходило в первый вечер! Может, именно ты и опасен?! Я замолчала, задыхаясь. – Хорошо, Алиса, – сказал он глухо, – Ты права. Я плохой отец. Я всё делаю не так. Он развернулся и ушёл на кухню. Я медленно сползла по стене и села на линолеум. Из кухни доносился звук – скрип открываемого холодильника, звон стекла, бульканье наливаемой жидкости. Когда я легла в кровать и погасила свет, за стеной раздался стук. Три удара. Пауза. Ещё три. Я улыбнулась в темноту и постучала в ответ: тук-тук, тук-тук-тук. Я здесь. Спокойной ночи.