Свет твоей души

Телефон зазвонил в четвёртом часу ночи. Миронов не спал – он сидел на кухне над остывшим чаем и смотрел в тёмное окно. Номер на экране был незнакомым. Местный код, но цифры не из тех, что он помнил. Капитан взял трубку. – Миронов. В ответ – тишина. Белый шум. Он тянулся секунду, другую, а потом Миронов услышал в нём что-то ещё. Далеко, на самом краю слышимости – не то скрежет, не то шёпот. Слов было не разобрать, но ритм казался осмысленным, как молитва на незнакомом языке. – Кто это? – спросил он. Шум оборвался. Гудки. Капитан опустил телефон и посмотрел на экран. Вызов завершён. Он набрал Васильченко. – Сержант, пробей номер. Сейчас пришлю. Только что звонили. Белый шум. Васильченко ответил не сразу – видимо, тоже не спал. – Присылайте. Через десять минут телефон снова ожил. – Дмитрий Васильевич, номер зарегистрирован вчера утром. Одноразовая сим-карта, куплена за наличные в салоне связи на вокзале. Камеры в том салоне не работают третий месяц – продавец сказал, что бюджета нет. Активирована в районе лесополосы за городской чертой. Той самой, что тянется к Мёртвому озеру. Миронов молчал. – Капитан, – голос сержанта дрогнул, – они знают ваш номер. – Значит, мы на верном пути, – ответил Миронов. – Поднимай всех. Я буду в отделе через сорок минут. ... Совещание началось в пять утра. Все были на местах – даже Стребелев, непривычно молчаливый и бледный после бессонной ночи. – Я кое-что нашла, – сказала Лунштейн, когда Миронов кивнул ей. – После того визита к деду... я ещё раз к нему съездила. Расспросила подробнее про пещеру, про символы. Он мне рассказал про одного человека. Охотника. Эвенка. Живёт в лесу, в двадцати километрах от Мёртвого озера. – Эвенк? – переспросил Котков. – А при чём тут ненецкие легенды? – Он не всегда был охотником, – продолжила Лиза. – В восьмидесятые, когда накрыли секту, среди фигурантов проходил некто по фамилии Тэсида. Молодой парень, восемнадцать лет. Его не посадили – признали невменяемым и отправили на принудительное лечение. Через три года он вышел, сменил фамилию и исчез. Я подняла архивные дела: по оперативным данным восьмидесятых, он был одним из «кровных». Служителей. Тех, кто приводил жертв. – Тэсида, – медленно повторил Миронов. – Это фамилия ненецкая? – Да. Моя бабушка – ненка, – тихо сказала Лиза, – я знаю этот язык. «Тэсида» – от корня «тэси», что значит «голос». «Тот, кто говорит». Или... «тот, через кого говорят». В кабинете повисла тишина. – Дедушка сказал, что этот охотник знает лес как свои пять пальцев. И он – последний, кто помнит старые обряды. Остальные либо умерли, либо уехали. Либо сидят. – Либо прячутся, – добавил Васильченко. – Либо и то и другое, – кивнула Лунштейн. – Но главное – он всё ещё там. У него избушка в лесу, в охотничьем угодье. Официально он числится как «лицо, ведущее традиционный образ жизни». Налогов не платит, пенсию не получает. Но ружьё у него зарегистрировано – карабин «Тигр». И он до сих пор охотится. В том числе – в районе Мёртвого озера. – Это наш подозреваемый, – сказал Миронов, поднимаясь. – Если он был в секте, он знает, кто такой Хозяин. Возможно, он и есть тот, кто глушил камеры. Или тот, кто звонил жертвам. Или тот, кто заманивал их в лес. Собираем группу. Выезжаем сегодня же. – Днём? – уточнил Васильченко. – Ночью. Когда он будет дома. ... Снег шёл не переставая. Белая пелена скрадывала звуки, и лес вокруг молчал. Миронов шёл первым, за ним – Лунштейн, Котков и двое омоновцев из соседнего района, которых Стребелев выбил по личной просьбе капитана. Дорогу к избушке показал навигатор, но последние полкилометра пришлось идти пешком – тропу замело, и машина не прошла бы. – Как думаете, он нас ждёт? – тихо спросил Котков, поправляя бронежилет под курткой. – Не знаю, – так же тихо ответил Миронов. – Но готовьтесь к худшему. Избушка показалась из-за деревьев – приземистая, тёмная, вросшая в землю, как гриб-трутовик. Оконце на фасаде было заколочено досками крест-накрест, из трубы поднимался слабый дымок – значит, хозяин дома. Миронов поднял руку, и группа замерла. – Котков, обходишь слева. Лунштейн – справа. Остальные – за мной. Заходим по сигналу. Если он вооружён – работаем по протоколу. Стрелять только в ответ. Он нам нужен живым. Они рассыпались по лесу, и ночь сомкнулась вокруг каждого. Миронов подождал, пока фигуры скроются за деревьями, и начал считать про себя. На счёте «тридцать» он двинулся к двери. Снег скрипел под ботинками, и этот скрип казался оглушительным в мёртвой тишине леса. Капитан подошёл к крыльцу и постучал. – Тэсида! Откройте! Полиция! Внутри – тишина. Потом звук – шарканье шагов, скрип половиц. И голос, низкий, гортанный, с акцентом, который выдавал в нём человека, с детства говорившего на языке тундры: – Уходите. Здесь вам не место. – Тэсида, вы подозреваетесь в причастности к убийствам. Откройте дверь. Мы не хотим стрелять. – Стрелять? – голос дрогнул, и в нём послышалось что-то похожее на смех. – Вы не знаете, с чем имеете дело. – Объясните нам. Долгая пауза. Потом скрип шагов – ближе к двери. И тогда грохнул выстрел. Пуля пробила дверь на уровне груди и ушла в ночь, впившись в сосну за спиной Миронова. Капитан упал на снег, перекатился, и в ту же секунду омоновцы открыли ответный огонь. Дверь разлетелась щепками. Крики. Грохот. Ещё один выстрел из избы – на этот раз в окно, и Котков слева чертыхнулся, прижавшись к земле. – Он ранен! – крикнула Лунштейн откуда-то справа. – Я слышала – попали! Миронов поднялся на ноги и первым шагнул в пролом. Внутри было темно и душно, пахло порохом, сушёной рыбой и кровью. На полу, у печи, лежал человек. Карабин валялся в стороне – его отбросило выстрелом. Человек был стар, морщинист, с жёсткими седыми волосами, заплетёнными в косицу. Пуля попала ему в грудь, и кровь толчками выходила из раны, пропитывая оленью шкуру, на которой он лежал. – Вызывайте медиков, – бросил Миронов, опускаясь рядом. – Тэсида! Тэсида, вы меня слышите? Охотник открыл глаза. Они были тёмными, глубокими, и в них не было страха. Только странное, почти блаженное спокойствие. – Нга... – прошептал он, и кровь запузырилась на его губах. – Нга пришёл. – Кто такой Нга? – быстро спросил Миронов, наклоняясь ниже. – Это человек? Имя? Где он? – Нга – не человек, – прохрипел охотник, и его губы растянулись в подобии улыбки. – Нга – Хозяин. Он везде. Он в лесу. Он под землёй. Он... близко. – Вы звонили пропавшим? Вы заманивали их? Зачем?! – Я был кровным... – глаза старика начали стекленеть. – Обряд прервался. И он начал голодать. – Кто? Кто начал голодать?! – Хозяин. Новые кровные. Они напомнили ему о голоде. И он снова начал брать. – Кто эти новые?! Имена! Где их найти?! Но охотник уже не слышал. Его взгляд был устремлён в потолок, туда, где в прорехе между досками виднелось чёрное зимнее небо. И последние слова, которые сорвались с его губ, прозвучали не как признание, а как пророчество: – Нга близко... Он уже здесь... И вам... вам не спастись... от него... Дыхание оборвалось. Глаза застыли, отражая язычок пламени из печи. Старый охотник умер, и вместе с ним умерла ещё одна ниточка, которая могла привести Миронова к разгадке. Капитан поднялся. – Котков. Изъять телефон, записи, всё, что найдёшь. Лунштейн – осмотреть местность вокруг. Мне нужны следы. Любые. Если кто-то приходил к нему – я хочу это знать. Он вышел на крыльцо и вдохнул ледяной воздух. Снегопад закончился, и над лесом висела луна – бледная, равнодушная, огромная. Где-то вдалеке, за деревьями, за болотами, за озером, что-то ждало. Что-то, что называло себя Хозяином. «Нга близко. Вам не спастись». Миронов сжал кулаки и посмотрел в сторону города. Там, в панельной двухэтажке, спала его дочь. И он должен был защитить её. От людей. От сектантов. От лесного зверя. От всего, что пряталось во тьме. ... Мои мысли прервал тихий, но настойчивый стук в стену, со стороны соседа. Я замерла иприложила ладонь к холодным обоям, как будто могла почувствовать вибрацию. Стук повторился. Коротко, три раза. Точка-точка-точка. Буква «S»! Я бросилась к тумбочке, где лежал листок с азбукой Морзе, который я распечатала вчера. Дрожащими пальцами я стала расшифровывать. Тишина. Потом снова стук. Длинный, два коротких. Тире-точка-точка. Буква «G». Потом еще. Точка-тире-точка. «R». S... G... R... Что это? Бессмыслица? Он просто проверяет связь? И тут стуки посыпались чаще, четче. Я едва успевала записывать карандашом на полях листа. Точка. «Е». Точка-тире-точка-точка. «L». Тире-точка. «N». Тире-точка-тире-точка. «I». Я выписывала буквы, сердце колотилось все сильнее. S, G, R, E, L, N, I... Я переставила их в разном порядке. Не по порядку передачи, а как слово. Я прочла то, что получилось. У меня похолодели руки. Если читать не в порядке передачи, а складывая в слово... Вышло: SIGNALER. Сигналер? Тот, кто подает сигнал? Или... «Сигналить»? Предупреждать? Я прильнула к стене, затаив дыхание. Стуки прекратились. Он сказал все, что хотел. Одно слово. SIGNALER. Что это значило? Он предупреждал меня? О чем? Об опасности? Или это было начало какого-то кода? Я посмотрела на зашифрованное слово, потом на стену, за которой жил этот странный, молчаливый парень с именем как рождество. Он не просто стучал. Он подавал сигнал. И я была единственной, кто его получил. ... Университетские будни после ночного «сигнала» казались какими-то нереальными, словно я смотрела плохой спектакль. Я сидела на паре, делала вид, что конспектирую, а сама на клочке бумаги раз за разом выводила загадочное слово: SIGNALER. Что он имел в виду? Каждая буква казалась мне теперь шифром, ключ к которому был спрятан за тонкой стенкой моей комнаты. Была пара литературы. Преподаватель, женщина с усталым голосом читала стихи. Что-то о бренности бытия, о пыли на дорогах и о том, как время безжалостно стирает все и вся. Голос ее был монотонным, укачивающим, как шум дождя за стеклом. Я сидела рядом с Лёшей и смотрела в окно. На подоконнике, в щели между рамами, лежала мертвая муха. Солнечный луч, пробившийся сквозь свинцовые тучи, упал на нее, и ее крылья вдруг вспыхнули радужным, невыносимо ярким огнем. Изумрудным, сапфировым, рубиновым. Я увидела всю ее маленькую, стремительную жизнь. Жужжание в жаркий полдень. Полет над скошенной травой. Сладкий сок перезрелой ягоды. И этот последний, отчаянный бросок к свету, к теплу, за стекло... и ледяную пустоту, что пришла после. Я почувствовала на своих лапках липкую сладость, отчаянную усталость в крыльях и этот всепоглощающий, парализующий холод, замораживающий хитиновое тельце изнутри. А преподаватель тем временем вывела на доске цитату: «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг – такая пустая и глупая шутка...» Пустая и глупая шутка. Короткий, обрывистый смешок, похожий на лай. Я прикрыла рот ладонью, но смех уже рвался наружу. Лёша толкнул меня локтем, шепча: – Ты чего? Но я не могла остановиться. Потому что это была шутка. Самая чудовищная и гениальная шутка из всех возможных. Этот крошечный, великолепный мир в крылышках мухи – и «пустая шутка». Эта вселенная чувств, запертая в моей голове, – и скучающие лица однокурсников. Этот ледяной ужас, в котором я теперь жила, – и теплая аудитория. Контраст был таким невыносимым, что истерический смех вырвался наружу, громкий, разрывающий горло. Я хохотала, давясь слезами, сотрясаясь всем телом, вцепившись пальцами в край стола. В аудитории повисла мертвая тишина. Прервалась лекция. Я чувствовала на себе десятки глаз. – Алиса! – это был уже голос преподавательницы, резкий и испуганный. Но я не могла остановиться. Смех превратился в нечто иное – в рыдания, в судороги, в беззвучный крик. И тут сильные руки схватили меня за плечи и резко встряхнули. – Алиса! Все в порядке? Ты меня слышишь? Я моргнула. Передо мной было бледное, перекошенное беспокойством лицо Лёши. Его пальцы почти больно впивались мне в плечи. В аудитории была тишина. Все смотрели на нас. Я резко выдохнула. Смех оборвался, словно ему перерезали горло. Внутри осталась лишь звенящая, ледяная пустота. – Да. – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. Я аккуратно освободилась от его хватки. – Все в порядке. Просто... – я посмотрела в окно, на мертвую муху, уже потухшую в тени, – Просто я вдруг поняла шутку. Лёша смотрел на меня, не отрываясь, его глаза были полны не страха, а какого-то ошеломленного ужаса. Он не спрашивал, какую. Он, кажется, боялся услышать ответ. Я отодвинула стул, встала и, не глядя ни на кого, вышла из аудитории. За спиной нарастал сдержанный гул голосов. Мне было все равно. Потому что я наконец-то поняла правила этой жуткой, пустой и глупой шутки под названием «жизнь». И от этого понимания смеяться уже не хотелось. Совсем. Эхо моего смеха все еще звенело в ушах, но снаружи его не было слышно. Здесь царил свой, институтский порядок: запах старого паркета, пыли и чего-то химического из кабинетов. Я сделала несколько шагов, и из горла сам собой вырвался тихий, свистящий звук. Не мелодия. Скорее, набор неровных, скрипучих нот, которые выстраивались в странный, навязчивый мотив. Я не вспоминала его – он просто был во мне, и теперь находил выход. Doot-doot-doot! Я шла, глядя прямо перед собой, и насвистывала. Громче. Четче. Пальцы сами по себе отбивали тот же ритм по швам моих джинсов. Из распахнутой двери другой аудитории высыпала группа студентов. Они оживленно о чем-то болтали, но, увидев меня, резко замолкли. Я прошла мимо, не меняя темпа, не прекращая своего странного свиста. Он заполнял собой всю пустоту внутри, не оставляя места ни смущению, ни страху. И тогда я уловила обрывки шепота, острые, как иголки, в спину. – ...это же та самая, с питера, которая шизанутая?... – Двинутая, я же говорила... Смотрит в пустоту и смеется. – ...говорят, она там в дурке лежала... Я не обернулась. Не ускорила шаг. Я лишь чуть изменила мотив, добавив в него пару низких, вибрирующих нот, похожих на отдаленный рык. Пусть думают, что хотят. Их нормальность была таким же тесным, душным коридором, как и этот. А мой свист – единственным окном, распахнутым в иное, пугающее, но бесконечно более свободное пространство. Я свернула за угол, и шепот стих. Но свист остался со мной. Со мной был этот странный, скрипучий напев – единственный свидетель того, что творилось у меня внутри. ... Я пошла в подсобку, которую нам выделили под редакцию блог. Ключ у меня был с собой – я носила его на связке вместе с ключами от квартиры, как талисман. Как доказательство того, что у меня есть здесь что-то своё. Я не стала включать верхний свет – только настольную лампу, которая выхватила из мрака старый письменный стол, два стула и стопку газет на подоконнике. Я села, положила руки на столешницу и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки и уставилась на лампочку – на её раскалённую спираль, на мошку, которая билась о стеклянный плафон. Она тоже летела на свет. И тоже разбивалась. В голове крутился мотив. Doot-doot-doot. Ты – дурка. Шизанутая. Я закрыла глаза и увидела муху на подоконнике. Её радужные крылья. Её мёртвые лапки. Её последний отчаянный полёт к свету. Ей хотя бы было нечего терять. – Вот ты где. Лёша стоял на пороге с двумя бумажными стаканчиками, от которых поднимался пар. Он шагнул внутрь, аккуратно прикрыл за собой дверь и поставил один стаканчик передо мной. – Чай с сахаром. Положил три ложки. – Я не просила. – Поэтому и принёс, – он сел напротив, – Если бы ты просила, я бы не догадался. А так – сам. – Спасибо. – Не за что, – он откинулся на спинку стула, – Ты как? – Нормально. – А если честно? – А если честно – не знаю. Я устала. Не спала почти. Сахар скачет. Отец орёт. В голове – каша. – А смех? – спросил он тихо. Я подняла на него глаза и увидела то же выражение, что и в аудитории. Не страх. Не осуждение. Осторожность. – Смех – это просто... – я запнулась, подбирая слова, – ...просто усталость. Иногда, когда я сильно не высыпаюсь, меня клинит. Я вижу что-то – какую-то мелочь, – и она вдруг кажется мне... невыносимо важной. Как муха. Я смотрела на мёртвую муху на подоконнике и вдруг увидела всю её жизнь. И это показалось мне такой чудовищной, такой идиотской шуткой, что я просто не сдержалась. Лёша молчал, и я добавила: – Со мной такое бывает. Это не значит, что я опасна. Просто... мозг работает странно. Переутомление. Таблетки. Диабет. Всё вместе. – Я не думаю, что ты опасна, Алис. Я думаю, что тебе тяжело. Это разные вещи. Он отхлебнул чай и поморщился. – Блин, это не чай, это сироп. Я, кажется, переборщил. – Нормально. Мне нужен сахар. – Ну да, – он усмехнулся, поставил стакан на стол и вдруг стал серьёзным. – Слушай, я хотел поговорить. О том, что мы узнали в музее. И вообще. Я напряглась и отставила стакан. – Зоя Степановна многое рассказала нам про культ. Про Нга. И про «кровных» – тех, кто приводил жертв. Про пещеры, про обряды, про «кормление». И я вот что подумал. Мы можем сколько угодно сидеть здесь, рыться в архивах и опрашивать старух. Но всё это – чужие слова. Я не видел ничего сам. А ты – видела. – И что? – А то, – он подался вперёд, – Что ты – единственный живой свидетель. И ты всё ещё здесь. Ты можешь не только бояться. Ты можешь узнать. – Узнать – что? – Правду. То, что ты видела в ту ночь, было реальным. Зоя Степановна сказала: пещеры, провалы, старая дорога – всё это существует. Это не сказка, это место на карте. И туда можно попасть. До меня начало доходить, и внутри всё сжалось. – Ты предлагаешь... поехать туда? На... озеро? – Да. – Ты с ума сошёл?.. – Возможно. Но подумай сама. Твой отец ищет убийцу и топчется на месте. Мы сидим в четырёх стенах и тоже топчемся. А там – улики. Реальные. Следы. Возможно, те самые символы. Возможно, вход в пещеру. Если мы найдём хоть что-то, что подтвердит слова Зои Степановны, мы сможем передать это полиции. Помочь твоему отцу. И тогда ты перестанешь быть просто «дуркой, которая видит глюки», а станешь свидетелем. Важным свидетелем. Понимаешь? Я смотрела на него и не могла понять: он гений или полный идиот. Может, и то и другое сразу. – Лёш, у меня на глазах убили человека. Разорвали на части. И ты хочешь поехать туда добровольно? Ночью? – Именно ночью. Днём там тихо, днём ничего не происходит. Все исчезновения, все убийства – они случаются в темноте. Если мы приедем туда при свете, мы увидим просто лес. Просто озеро. Но если мы рискнём, если мы поймаем этот адреналин и окажемся там в нужное время... – Мы можем не вернуться. – Можем, – он встретил мой взгляд, – Но я думаю, что ты вернёшься. Ты уже вернулась однажды. – Я бежала так, что порвала шубу, потеряла ключ и чуть не умерла от гипогликемии в подъезде. – Но ты вернулась. Оно тебя не тронуло. Почему? – Не знаю. Может, наелось. Лёша усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. – Я всё продумал, – сказал он, вынимая из кармана сложенную вчетверо карту и расстилая её на столе. – Вот, смотри. Мёртвое озеро – здесь. Основная дорога перекрыта, но есть старая лесовозная колея – она идёт через болота. Зимой болота замёрзшие, проехать можно на внедорожнике. У моего дяди есть «Нива», я возьму у него ключи. Дядя всё равно на вахте до февраля. – Ты предлагаешь угнать машину? – Одолжить, – поправил он и продолжил водить пальцем по карте: – Мы выезжаем затемно, часам к десяти вечера, чтобы быть на месте около полуночи. Оставляем машину здесь, в километре от озера, дальше идём пешком. Обходим озеро по восточному берегу – здесь, где овраг. Если верить моему деду, вход в пещеру где-то в овраге. Мы просто посмотрим. Сфотографируем. Может, возьмём образцы – землю, кору с символами, если найдём. И сразу обратно. К двум ночи мы уже дома. – А если нас заметят? – Кто? Лес пустой. Охотники ночью не ходят. А полиция... ну, твой отец же не выставляет патрули в лесу. – Пока нет. Но может начать. – Вот и не будем тянуть. – он свернул карту и посмотрел на меня, – Ну что? Рискнём? Поймаем адреналина? Ты спятила?! Ты видела эту тварь своими глазами! Она разорвала человека как бумажку! А теперь ты хочешь поехать к ней домой?! Ты уже видела смерть. Ты уже бежала от неё. И ты выжила. Может быть, единственный способ перестать бояться – это перестать прятаться. Может быть, тебе нужно увидеть это место не краем глаза, в панике и темноте, а осознанно. – Через пару дней, – сказала я, – Не раньше. Мне нужно подготовиться. И нужно, чтобы отец был на ночном дежурстве – у него они через день. Если он будет дома, я не смогу уйти. – Значит, через два дня, – он кивнул и улыбнулся. – В пятницу. – В пятницу, – повторила я. – И, Лёша... – я замялась, подбирая слова, – обещай мне кое-что. – Всё что угодно. – Если что-то пойдёт не так... если там действительно окажется эта тварь... – я посмотрела ему прямо в глаза, – ты не будешь геройствовать. Ты побежишь. Быстро. И не обернёшься. – А ты? – А я – за тобой. В конце концов, у меня уже есть опыт. Он рассмеялся – негромко, но искренне. – Договорились. Бежим вместе. Никаких героев. – Никаких героев, – эхом отозвалась я. На душе было страшно, но уже не так, как раньше. Теперь к страху примешивалось что-то ещё. То самое, чего мне так не хватало все эти недели. Решимость. ... Из института я шла дольше обычного. После сцены в аудитории. Я намотала шарф до самых глаз и почти бежала через двор, а в голове крутилось одно: «SIGNALER. SIGNALER. SIGNALER». Я сунула руку в сумку и начала рыскать в поисках ключей. Пальцы скользили по обложке блокнота, по тюбику с таблетками, по огрызку карандаша. Где ключ? Я же клала его во внутренний карман. Или в боковой? Я остановилась у подъезда, зарылась в сумку обеими руками. Холодный металл наконец ткнулся в ладонь. Выдохнула. Достала. И вдруг из-за спины раздался тихий, безжизненный голос: – Алиса? Я аж подпрыгнула. Ключ вылетел из моих пальцев и упал в снег. Я развернулась на месте, прижав сумку к груди как щит. Передо мной стоял Ноэль. На плечах – снег, и по тому, как ровно и густо он лежал, я поняла, что он стоит здесь давно. – Ты совсем больной?! Людей до инфаркта доводить! – ...Уже уходишь? Он произнёс это так тихо, так... не знаю, разочарованно? Я замерла на полушаге. – Я... я домой иду! А ты чего тут стоишь? Как призрак! Сколько ты тут уже? – Два часа. Может, три. Я не считал. – Три часа?! На морозе?! Без шапки?! Ты вообще нормальный?! – Ты спрашивала это три раза. Ответ не изменился. – Какой ответ-то?! – Нет. Он сказал это так просто, что я рассмеялась – уже истерически, но уже без той жути, что накрыла меня в аудитории. Я подобрала ключ из снега, отряхнула его и снова взялась за домофон, когда он сказал: – Я ждал тебя. Рука замерла. – Ждал? А постучать не мог? В стену, например? Или, не знаю, позвонить? У меня нервы не железные! – У меня нет телефона, – оборвал он. – А стучать... я стучал. Ты не ответила. – Я... я не поняла, что нужно отвечать. Я просто записала. SIGNALER. Что это значит? – Это значит «подавать сигнал». Я подал. Чтобы ты была готова. – Готова к чему? – сердце снова заколотилось, но теперь уже не от страха, а от любопытства. – К встрече. Он сделал шаг в сторону, освобождая мне дорогу, но не для того, чтобы уйти. – Ты идёшь гулять? – Я только что из института. – Значит, ты никуда не спешишь. Я посмотрела на домофон, на ключ в руке, на свои замёрзшие пальцы. Дома – пустая квартира, отец на работе до ночи. Или – двор, засыпанный снегом, жёлтые окна, качели и этот странный человек, который простоял три часа на морозе, чтобы встретить меня. Я спрятала ключ в карман. – Ладно. Полчаса. Мы пошли через двор, мимо гаражей, мимо трансформаторной будки с облупившейся краской, мимо арки – той самой, где неделю назад я видела смерть. Я старалась не смотреть туда. Старалась не думать о том, что снег под нашими ногами, возможно, всё ещё хранит молекулы крови Лопатина. Не думать, не думать, не думать. И вместо этого – говорить. Я говорила ему про переезд. Про то, как собирала вещи и нашла в коробке из-под обуви старые фотографии матери, которую почти не помнила. Про то, как мы с отцом погрузили всё в контейнер, и пошёл дождь, и картон промок, и у меня порвался пакет с книгами. – Угу, – сказал Ноэль. Я продолжала. Рассказала про университет. Про то, как на первой паре профессор Зинин перепутал меня с Вероникой и поставил ей мою оценку, а мне – её. Про Веронику, которая теперь меня ненавидит, потому что «я украла её пятёрку», хотя я вообще ни при чём. – Угу, – сказал Ноэль. Я рассказала про Даниила. Про нож. Про царапину на скуле. Про то, как он прижал меня к стене в туалете и сказал: «Ты – дурка». Про то, что я до сих пор вздрагиваю, когда кто-то хлопает дверью. – Угу. Я рассказала про диабет. Про то, как в пятнадцать лет проснулась в реанимации и не поняла, где я и почему к руке приделана трубка. Про отца, который сидел у моей койки и плакал – единственный раз в жизни, когда я видела его слёзы. Про то, что с тех пор я ношу с собой таблетки глюкозы и глюкометр, как другие носят ключи и кошелёк. – Угу. – ...и вообще, тебе неинтересно, да? – наконец выпалила я, останавливаясь посреди заснеженной тропинки и поворачиваясь к нему. Пар изо рта вырывался облачками, щёки горели от мороза. – Я тут трещу без остановки, а ты... «угу», как будто я тебе уже вконец надоела! Он остановился. Из-под капюшона выбилась прядь чёрных волос, и в скупом свете далёкого фонаря я увидела, как она упала на его бледную щёку – длинная, почти синяя. Его тёмные глаза задержались на мне на несколько долгих секунд. – Почему? – спросил он наконец. – Почему – что? – Почему ты решила, что мне неинтересно? – Ну... – я развела руками, чувствуя себя немного глупо, – Ты ничего не говоришь. Я тебе душу выворачиваю, а в ответ – тишина! Он задумался. Снежинка села на его ресницу и не растаяла. – Ты ошибаешься, – наконец сказал он, – Я думал над ответом. Над тем, что сказать. Он замолчал. Я уже хотела двинуться дальше, решив, что разговор окончен, но он снова заговорил, медленно подбирая слова: – Когда я слушаю тебя... – он сделал паузу, и я увидела, как его пальцы в карманах сжались в кулаки, – ...я слышу не просто слова. Я слышу шум. Шум твоей жизни. Он громкий. Яркий. Иногда болезненный. Но он... – он запнулся, подбирая слово, – ...настоящий. А мой мир очень тихий. И когда я пытаюсь что-то сказать, слова кажутся мне пустыми. Поэтому я слушаю. Это важнее. – То есть... – медленно проговорила я, пытаясь переварить услышанное, – ты не скучал? – Я не умею скучать. – А что ты умеешь? Он опустил голову ещё ниже, и капюшон почти полностью скрыл его лицо, но я успела заметить, как дёрнулся уголок его губ. – Слушать тебя. Этого достаточно. Мы пошли дальше. Я больше не тараторила, шла рядом с ним, глядя на жёлтые окна, и думала о том, как странно устроен мир. Вся моя подростковая драма, все обиды вдруг показались такими мелкими и незначительными перед лицом его настоящего, глубокого одиночества. Его мир был тихим. А мой – всего лишь шумным.