Свет твоей души

Миронов сидел за своим столом, расстегнув ворот кителя, и смотрел на разложенные на столешнице вещдоки. Их было немного. Одноствольный карабин с глушителем кустарного производства, мобильный телефон, старый, кнопочный, с которого он звонил последний раз, и оленья шкура. Котков привалился плечом к косяку и смотрел на символ, который Васильченко вывел на экран ноутбука. – Сделай крупнее, – сказал Миронов. Фотография заполнила экран: потолочная балка избушки Тэсиды, грубо отёсанная, потемневшая от времени и копоти. И на ней – вырезанный глубоко, залитый чем-то тёмным (не то краской, не то кровью) символ. Три спирали, расходящиеся из одной точки. – Он нанёс его изнутри, – сказал Васильченко. – То есть не для того, чтобы кто-то снаружи видел. Это было... для него самого. Или для того, кто входил внутрь. Миронов откинулся на спинку стула и потёр глаза. Перед мысленным взором стояла сосна на восточном берегу Мёртвого озера. Кора, ободранная на уровне человеческого роста. Три спирали, заплывшие смолой, но явно обновлённые – кто-то подрезал края, освежил линии. Это было не просто совпадение. Совпадений в его работе не бывало. – Тэсида жил отшельником, – произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Ни родственников, ни контактов, ни единого зафиксированного случая, чтобы он покидал лес. Ему было семьдесят четыре года. Он не мог в одиночку охотиться на молодых, здоровых парней. Не мог вытаскивать тела из машин. И он не мог за один вечер добраться до города, заманить Лопатина, убить его и вернуться в избушку. – То есть он – тупик, – сказал Котков с несвойственной ему горечью. – Мы грохнули полоумного старика, который жил в лесу и молился какому-то Нга, а настоящий убийца гуляет на свободе. – Он не был пустышкой, – возразила Лунштейн, поднимая взгляд от кружки. – Он был одним из кровных. Он сам это сказал перед смертью. «Обряд прервался. И он начал голодать. Новые кровные напомнили ему о голоде». – Вот именно, – Миронов опёрся локтями о стол, – «Новые». Он сказал это во множественном числе. Он знал, что в городе действуют другие. За окном выл ветер и Миронову на мгновение показалось, что он слышит в нём последние слова Тэсиды. – Подведём итог, – сказал он, загибая пальцы. – Первое: убийства совершает не старый охотник, а кто-то другой. Второе: этот кто-то использует ту же символику, что и старый культ. Третье: у него есть единомышленники. Сообщники. Как минимум – тот, кто глушил камеры. Возможно, группа. А это значит... Он замолчал и посмотрел на своих подчинённых. На Лизу, которая единственная в отделе знала местные легенды не понаслышке. – Это значит, что секта возродилась, – закончила Лунштейн. – Те, кто служил Нга в семидесятых, либо оставили наследников, либо нашли новых последователей. И они здесь. В этом городе. Ходят среди нас. – Может, мы кого-то из них знаем? – предположил Васильченко. – В том-то и дело, что можем знать, – Миронов поднялся, прошёлся по кабинету и остановился у карты округа, висевшей на стене. Красные и синие булавки отмечали места исчезновений и обнаружения тел.– Но у нас нет ни одного свидетеля, который мог бы опознать этих людей. Единственное, что у нас есть, – символ. Тройная спираль. И то, что она нарисована на сосне у Мёртвого озера и вырезана на балке в доме мёртвого сектанта. – Можно попробовать найти других стариков, которые помнят семидесятые, – предложил Котков. – Кто-то же из них ещё жив. Может, они назовут имена тех, кто был в секте. А мы пробьём их детей. Внуков. Круг поиска сузится. – Дельно, – Миронов кивнул. – Лунштейн, займись этим. Свяжись с дедом, пусть он назовёт все фамилии, какие вспомнит. Потом поднимешь архивы по тому делу семидесятых. Мне нужен полный список всех, кто проходил по нему, включая свидетелей. – Поняла. – Васильченко – пробиваешь телефон Тэсиды. Мне нужно знать, кому он звонил в последний месяц, даже если это просто белый шум. Если он связывался с «новыми кровными», мы должны найти этот номер, этот биллинг, хоть что-то. – Сделаю. – Котков – ищи тех, кто мог видеть символ. Расспроси лесников, егерей, охотников. Если спираль обновлена у озера, может, она есть и в других местах. Возможно, кто-то заметил, кто-то слышал, кто-то испугался. Мне нужны любые слухи, любые страхи, любые сплетни. Из них иногда складывается картина. – Понял, капитан. Они разошлись. В кабинете остались только Миронов и Васильченко, который всё не решался уйти. – Дмитрий Васильевич, – начал он тихо, – я вот что подумал. Тэсида сказал: «Новые кровные напомнили ему о голоде». А до этого он сказал: «Обряд прервался, и он начал голодать». Вы понимаете, что это значит? Миронов медленно развернулся. – Если верить легендам, Нга получал жертву раз в год. Раз в год «кровные» приводили к пещере человека. Потом секту накрыли, жертвы прекратились, и Нга... начал голодать. Он был где-то там, в пещере, под озером, в лесу, и голодал. Десятилетиями. А потом пришли новые кровные и напомнили ему. Принесли ему корм. Но он слишком голоден. Голод, который копился сорок лет, не утолить одним Савельевым. Или одним Лопатиным. Он берёт ещё. И будет брать. Пока не насытится. – Или пока мы его не остановим, – оборвал Миронов. – Или пока мы его не остановим, – эхом повторил сержант. – Но как остановить то, что мы не можем найти?.. ... Даниил стоял у подоконника, скрестив руки на груди. Вероника привалилась плечом к его плечу. Ещё двое сидели на корточках у батареи и лениво перебрасывались зажигалкой. И все они смотрели на меня. – О, глядите, – сказал Даниил. – Дурка пришла. Я продолжала идти, смотря перед собой. Ещё десять шагов до двери в аудиторию. Девять. Восемь. – Миронова, ты чего свистела вчера? – крикнула Вероника мне в спину. – Крыша поехала? Я остановилась, и мой каблук прочертил по линолеуму короткую чёрную полосу. Я знала, что нельзя оборачиваться. Знала, что они этого и ждут – моей реакции, моих слез, моего крика. Но я обернулась. Медленно, как будто мне было всё равно. – Вероника, – сказала я, и голос прозвучал ровно, почти скучающе. – Ты третий раз пытаешься меня задеть. И третий раз у тебя не выходит. Может, пора сменить репертуар? Даниил выпрямился, и зажигалка в руках Вадика перестала щёлкать. – Слышь, дурка, – начал Даниил, делая шаг ко мне. – Ты, кажется, забыла наш разговор. – Я ничего не забыла, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – А ты, кажется, забыл, что мой отец – капитан полиции. – И что? – он осклабился. – Пожалуешься? – Нет, Даниил. Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы ты подумал: полиция уже ищет тех, кто по ночам убивает людей в этом городе. И если ты считаешь, что твои маленькие подвальные делишки так трудно вычислить, то ты ещё глупее, чем я думала. Даниил замер. На его лице мелькнуло что-то нехорошее: смесь гнева и расчёта. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки – быстро-быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от такого, как он. Он не был просто тупым быдлом. Он был умён. – Ладно, дурка, – тихо сказал он,– живи пока. Он развернулся и ушел прочь, уводя за собой компанию. Я сделала это. Я не промолчала. В это мгновение чья-то ладонь мягко легла на моё плечо. Я слега вздрогнула. – Это я, – раздался голос Лёши позади моего уха. – Ты как? – Жива, – расслабленно выдохнула я. – Ты слышал? – Слышал. Ты молодец. Я посмотрела на него. Он улыбался. – Он ведь не отстанет, – сказала я. – Знаю. Сегодня вечером мы едем на озеро. ... Где-то около полудня деканат распорядился собрать всех в актовом зале. Никто не понимал, зачем. Кто-то говорил – очередная проверка. Кто-то – объявление о новом пропавшем. Я сидела у окна в компании Лёши и смотрела, как снег бьётся в стекле. В голове все ещё крутился вчерашний разговор с Ноэлем. В конце концов, на сцену поднялся декан и постучал по микрофону. – Студенты, – начал он, и разговоры в зале постепенно шли на нет. – Я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. По моей спине пробежал холодок. Кто-то хихикнул, но быстро умолк. – К нам в университет пришла разнарядка. Мы обязаны провести торжественный вечер, посвящённый Дню святого Валентина. Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел. Девушки зашептались, парни заулюлюкали. Декан поморщился и продолжил: – Бал состоится четырнадцатого февраля в главном зале. Начало в семь вечера. Дресс-код – парадный. Присутствие всех студентов строго обязательно. И никаких отговорок! – Бал? – переспросила я, поворачиваясь к Лёше. – Здесь? В этом городе? Тут людей убивают каждую неделю, а они хотят устроить танцы? – Может, для того и хотят, – тихо сказал Лёша, глядя на сцену исподлобья, – чтобы создать видимость нормальности. Сплотить, так сказать, молодёжь. Показать, что жизнь продолжается. – Жизнь продолжается... – повторила я. ... Отец ушёл на ночное дежурство. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли его шаги на лестнице. Я быстро натянула термобельё, свитер, вторые штаны – всё, что могло спасти от холода. Сунула в карман глюкометр, пачку таблеток глюкозы и маленький фонарик. Проверила телефон – заряд полный. Я выскользнула в подъезд и заперла дверь. На секунду замерла у стены соседа – там было тихо – и быстро пошла вниз. Лёша ждал меня у подъезда. И когда я увидела, на чём он приехал, сердце пропустило удар. Это был мотоцикл. Чёрный, тяжёлый, с высоким рулём и широкими колёсами, приспособленными для зимней езды. – Ты издеваешься? – я остановилась в двух шагах. – На мотоцикле? В минус двадцать? – Прости, – Лёша протянул мне шлем, – «Ниву» не получилось. Дядя вернулся раньше. А это... это мой. Я езжу на нём круглый год. – Ты псих... Я надела шлем. Забралась на сиденье позади него, чувствуя себя совершенно беззащитной. Мотоцикл взревел, и мы рванули с места. Город проносился мимо – тёмные окна, жёлтые фонари, заснеженные улицы, пустые перекрёстки. Ветер хлестал по лицу, забивался под шлем, выбивал слёзы. Я вцепилась в Лёшу обеими руками, прижалась к его спине и закрыла глаза. Мне казалось, что мы летим, что мотоцикл не касается земли, что мы – две тени, скользящие сквозь ледяную ночь. Я думала о том, что если мы разобьёмся, отец никогда не узнает, куда я ездила и зачем. Думала о том, что если мы не разобьёмся, но встретим там, у озера, то, что я уже видела однажды – отец всё равно узнает. И тогда моя жизнь кончится. Либо от когтей, либо от психушки. Но вместо страха я чувствовала только холод. Мы выехали за городскую черту. Дорога сузилась до лесной колеи, петляющей между сосен. Лёша сбросил скорость и наклонил голову, чтобы я услышала его сквозь ветер. – Алис! – Что?! – Я хотел спросить! – Спрашивай! – Ты пойдёшь со мной на бал? Я чуть не выпустила его куртку из рук. – Ты серьёзно?! Сейчас?! – А когда ещё?! Мотоцикл подпрыгнул на корне, и я вскрикнула, вцепившись в Лёшу ещё крепче. Он рассмеялся – я почувствовала, как его спина дрогнула под моими ладонями. – Ты предлагаешь мне бал, пока мы едем в лес, где, возможно, живёт чудовище, которое ест людей?! – Ну да! А что? Хороший момент! Ты, я, ночь, адреналин! Бал – это просто танцы, цветы и дурацкие платья! Никакого риска! А тут – самое то! Я не знала, плакать мне или смеяться. – Я подумаю! – крикнула я, перекрывая рёв мотора. – Что?! – Я сказала – подумаю! – Думай быстрее! До озера десять километров! Лес сомкнулся за нами, и свет фары выхватил из темноты первый указатель – деревянный щит, на котором выцветшая краска ещё хранила остатки букв: «Мёртвое озеро. 5 км».