Свет твоей души

Мы остановились у края леса, Лёша заглушил мотор. – Ну вот, – сказал Лёша, ставя мотоцикл на подножку. – Приехали. Я не ответила. Сидела на сиденье, вцепившись в его куртку. Мне не хотелось слезать. Мне хотелось, чтобы мотоцикл развернулся и увёз меня обратно. – Алис. – Он снял перчатку и тронул мою руку. – Слезай. – Я передумала. – Поздно. – Он улыбнулся – Мы тут. И мы просто посмотрим. Пять минут. Если ничего не найдём – уедем. – А если найдём? Он не ответил. Просто протянул руку, помогая мне слезть. Мы пошли к озеру. Лёша взял меня за руку – нет, не чтобы поддержать, а чтобы не потерять в темноте. Озеро было покрыто тёмным льдом, в трещинах и буграх. Луна отражалась в нём, как будто кто-то разбил зеркало и засыпал осколки снегом. – Красиво, – сказал Лёша. Я посмотрела на противоположный берег. Там, за деревьями, чернело нечто – то ли скала, то ли провал. То ли вход в пещеру, о которой говорила Зоя Степановна. – Смотри, – Лёша отпустил мою руку и шагнул вперёд, к озеру. Остановился у самой кромки, присел на корточки и постучал по льду. – Толстый. Не провалишься. – А что, если подо льдом что-то есть? – Типа сейчас из проруби вылезет? С белыми глазами и с щупальцами? – Он развёл руками. – Ну, давай. Я готов. Я посмотрю ему в глаза и скажу: «Дружище, ты не вовремя. Мы тут, вообще-то, на экскурсии». Я не засмеялась. Он вздохнул и встал. – Ладно, плохая шутка. Пойдём, обойдём озеро по краю. С той стороны, где овраг. Дед говорил, там что-то похожее на вход... – Стой. Лёша замер. – Что? – Тихо! – Я и так тихо. Ты чего? Я вслушивалась в то, что было за спиной. Хруст. – Ты слышал? – спросила я шёпотом. – Что? – Хруст... Он прислушался. Секунда. Две. Три. – Ничего. Я открыла рот, чтобы ответить, и тогда раздалось снова. Хруст. Ближе. Кто-то – не ветка, не ветер, не зверь – наступал на снег. Медленно, как будто прислушивался сам. Как будто знал, что мы здесь. Как будто шёл прямо на нас. – Лёша, – прошептала я. – Это что?.. Он не ответил. Я посмотрела на него – он стоял и смотрел в ту сторону, откуда пришёл звук. В тёмный лес, в сплетение стволов и теней, которые не двигались, но мне казалось – должны. Хруст. Ещё ближе. – Лёша, давай уйдём, – голос мой сел до писка. – Пожалуйста. Прямо сейчас. – Да ладно тебе, – ответил он, – Может, это заяц. Или лисица. Они тут водятся. – Это не заяц... Заяц не ступает так тяжело. Заяц не делает паузу в три удара сердца между шагами. Хруст. Теперь совсем близко. За моей спиной, за спиной Лёши. Где-то за деревьями, в метрах двадцати... Я медленно попятилась. – Алиса, стой! – сказал Лёша, но я не слышала. Я смотрела на лес, на ту его часть, где тьма была гуще, чернее. И мне показалось, что в этой тьме кто-то стоит. И смотрит. Краем глаза я увидела трещину под ногами. Прорубь. Маленькая, не больше таза, но достаточно большая, чтобы провалиться по пояс. Мои ноги поехали вперёд – подошвы скользнули по льду, и я потеряла равновесие. Но Лёша успел – его рука обхватила моё запястье и рванула на себя. Я упала на лёд лицом вниз, больно ударившись коленями. – Вставай! – крикнул он. В лесу снова хрустнуло. Больше мы не ждали. Я побежала не чувствуя ног, он – волоча меня за руку, как куклу. Мотоцикл взревел – Лёша завёл его с полпинка, прыгнул в седло, дёрнул меня за собой. Шлем на голову я натянула уже на ходу, когда колёса оторвались от снега и мы рванули прочь, вон из этого леса, прочь от этого озера, прочь от того, кто хрустел ветками у нас за спиной. Я прижалась к его спине и зажмурилась. В ушах всё ещё стоял тот звук. Хруст. Хруст. Хруст. Я не знаю, что это было. Заяц ли. Лисица. Или что-то другое. Я больше никогда не вернусь на Мёртвое озеро. Никогда. Даже если Лёша будет уговаривать. Даже если отец прикажет. Я не вернусь. Потому что когда мы бежали, я на секунду обернулась, и мне показалось, что в той тьме, у кромки льда, стоит кто-то высокий. И смотрит. Не на Лёшу. На меня. ... За обратную дорогу мы не проронили ни слова. Когда мотоцикл наконец заглох у моего подъезда, я слезла с сиденья. Я стянула шлем, сунула его Лёше и молча развернулась к двери. – Алиса, стой. Его ладонь сомкнулась на моём предплечье. Я остановилась, но не обернулась. – Я тоже слышал, – сказал он. – Хруст. Я медленно повернулась. Мы стояли в свете фонаря над подъездом. Его лицо было бледным, на ресницах – иней, и пар изо рта вырывался рваными облачками. – Может... медведь? – Может, – мой голос был пустым. – А может, и нет. Я не знаю. Я замёрзла. Я пойду домой. До завтра, Лёша. Я высвободила руку и шагнула к подъезду. Он не окликнул меня снова. В голове было пусто. Только хруст. Хруст. Хруст. Хруст. Я как будто всё ещё слышала его. Отец на дежурстве. Я заперлась на все замки. Я приложила ладонь к стене соседа. Что, если постучать? Рассказать ему, как я снова видела смерть – или почти видела, или слышала её шаги? Рассказать, что мы ездили на озеро, как два идиота, и что я до сих пор не знаю, кто там был – медведь, или человек, или оно? «Я ездила ночью в лес, потому что мне надоело бояться»? «Я думала, что если увижу пещеру, страх уйдёт»? Я не постучала. Я скинула сапоги, стащила куртку и пошла в комнату. Не раздеваясь, рухнула на кровать и уставилась в потолок. Сахар. Я должна была проверить сахар. Но глюкометр остался в сумке, сумка валялась в прихожей, а вставать не было сил. Мне было всё равно. Хруст. Я закрыла глаза и увидела тёмный лёд Мёртвого озера. Увидела тени между сосен. Увидела что-то высокое и неподвижное, что стояло у кромки леса и смотрело мне вслед. За стеной раздался стук. Три удара. Пауза. Ещё три. Я всхлипнула, прижала ладонь к обоям и ответила: тук-тук, тук-тук-тук. Я здесь. Я жива. Спокойной ночи. ... Я расклеивала газету одна. Лёша не пришёл – то ли проспал, то ли решил, что после вчерашнего мне нужно побыть одной. Я и была одна. Степлер щёлкал, листы прилипали к пробковой доске криво, уголки загибались. Я не поправляла. Мне было всё равно. Институт пустел медленно. Сначала стихли голоса в аудиториях, потом перестали хлопать двери, потом погас свет в дальнем конце коридора. Я осталась в полутьме. Приклеила последний лист, отступила на шаг. «ВЕСТНИК РЕАЛЬНОСТИ. Выпуск №2». Завтра кто-нибудь сорвёт этот лист и выбросит в урну. Может, Даниил. Может, Вероника. Я натянула шубу и пошла к выходу. Коридор был пуст. Лампы гудели. Из-за угла вывернула компания Даниила. Он первый. Вероника – за ним. Ещё двое. Я прижалась к стене, пропуская их, но они не прошли мимо. – О, глядите, – протянул Даниил, останавливаясь ровно напротив меня, – Дурка. Газетку свою расклеила? Молодец. Почитаем на досуге. Если бумаги в сортире не хватит! Вероника хихикнула. Его рука дёрнулась, чашка в его пальцах качнулась, и горячее кофе полетело мне в лицо. За ним – вторая чашка, от Вероники. За ней – третья, четвёртая. Я не успела зажмуриться. Кофе полилось на лоб, на волосы, потекло по щекам, по шее, за воротник. – Дурка! – крикнул кто-то. – Дурка, дурка, дурка! – подхватили остальные, и их голоса заметались по коридору, отскакивая от стен. Они пошли дальше. Их смех удалялся, а я стояла. Капли стекали по вискам. По кончику носа. По подбородку. Я чувствовала, как кофе пропитывает ворот водолазки, как горячие струйки ползут за шиворот. Одна капля попала в глаз. Я моргнула. В коридоре было тихо. Только гул ламп. Только кап-кап-кап с моих волос на линолеум. Я провела ладонью по лицу – ладонь стала коричневой. Посмотрела на неё. Сжала в кулак. Разжала. Сначала быстро, потом всё быстрее, я почти побежала. Мимо стендов с моей газетой, мимо дверей аудиторий, мимо гардероба, где старушка что-то крикнула мне вслед. Слезы смешивались с остатками кофе на щеках, и я не вытирала их. Я ненавидела их всех. Даниила. Веронику. Этот институт. Я перешла дорогу, не глядя по сторонам. Водитель «Газели» просигналил мне в спину. Ноэль стоял там же, где всегда. У старой карусели. Я ускорила шаг и отвернулась, делая вид, что не заметила. – Алиса... – ОТВАЛИ! Я почти пробежала мимо, вжимая голову в плечи. Ещё три метра до подъезда. Вдруг его рука сжалась на моём запястье. Резко. Сильно. Не больно, но стальным зажимом. Я развернулась. Капюшон был чуть сдвинут, и я увидела его глаза так близко – тёмные, почти чёрные. – Что случилось? – А ты не видишь, что у меня вся рожа в кофе?! Что моим вещам пиздец?! ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! Я вырвала руку. Он не удерживал. Я стояла перед ним – зарёванная, в шубе нараспашку, с мокрыми волосами, в коричневых разводах на лице, дыша так, будто пробежала кросс. Ноэль молчал. Потом медленно, кончиками пальцев, коснулся моей скулы, там, где кофе уже застыло липкой плёнкой. Провёл черту. Посмотрел на свои пальцы. – Это сделал тот, кого ты просила не трогать? Я не ответила. Просто стояла и дышала. – Ты плакала, – сказал он. – Нет! – соврала я. – Я слышал. – Что ты слышал?! Ты всё слышишь?! Всё?! – Да. Я замолчала. – Кто? – спросил он. – Даниил! Даниил и его компания. Они вылили на меня кофе! Назвали дуркой! Пошли дальше! Всё! Ничего нового! – Ты хочешь, чтобы я... – Нет! – Алиса... – Нет! Нет! Я не хочу, чтобы ты с ним говорил! Я не хочу, чтобы ты к нему приближался! Я вообще не хочу, чтобы ты ввязывался. Это моё. Ты понял? Моё! Он молчал. Его глаза всё ещё горели тем же странным тёмным огнём. – Твоё, – повторил он наконец. – Да... Моё. – Тогда почему ты плачешь? Он смотрел на меня и ждал. Я перевела взгляд на его ботинки – чёрные, без шнурков, в снегу. – Потому что я устала, – прошептала я. Он смотрел на меня своими тёмными глазами из-под капюшона, и в этом взгляде не было вообще ничего. Я опять попыталась вырвать руку, но он держал крепко. Не больно, но не отпускал. – Ты говорила – он резал тебя ножом. – Ну резал... Зажило уже. – Он вылил на тебя кофе. – Может, отпустишь?! – Ты кричишь на меня, хотя я не делал тебе ничего плохого. – Ладно, – выдохнула я. – Ладно... Мне больно. И обидно. И очень хочется провалиться сквозь землю... Что дальше? Ты скажешь «я же говорил»? – Нет. – А что ты скажешь? – Ничего. – В смысле – ничего? – Слова не помогают. Я смотрела на него – высокого, нескладного, в старом кардигане с капюшоном, который он никогда не снимает. На его бледные пальцы, сомкнутые вокруг моего запястья. На снег, в котором он стоял босиком ещё неделю назад, а теперь – в ботинках без шнурков, потому что я сказала «тебе холодно». – Ты странный... – прошептала я. – Да. – Ты ждал меня три часа на морозе. – Четыре сегодня. – Четыре?! Ты вообще... – Я знаю. Я ненормальный. Я замолчала. – Пойдём, – сказал он вдруг и отпустил моё запястье. – Куда? – На площадку. Там темно. Там никто не увидит. – Кого не увидит? – Тебя. Я не поняла, что он имел в виду, но пошла. Просто потому что идти домой не хотелось. Потому что дома была пустая квартира и стена, за которой он жил. А тут он был рядом. Мы сели на качели – те самые, где он раскачивал меня в прошлый раз. Я достала из кармана салфетку и начала вытирать лицо. – Я ведь правда думала, что смогу дать отпор... После того разговора с Даниилом я шла по коридору и думала: «Сегодня я смогу». А они просто вылили на меня кофе и ушли. И я ничего не сделала. Даже не крикнула... – Ты кричала на меня. – Это другое! – Почему? – Потому что ты не опасен! Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В тени капюшона я увидела, как он улыбнулся. – Ты не знаешь, опасен я или нет. – Ты ждал меня четыре часа на морозе, чтобы узнать, почему я плачу. Опасные люди так не делают. – Откуда ты знаешь, как делают опасные люди? А я не знала. Я вообще ничего не знала – ни про него, ни про этот север, ни про то, что жило в лесу у Мёртвого озера. – Ну допустим, ты опасен. Тогда почему ты сидишь тут со мной, а не... ну, делаешь опасные вещи? – Я делаю опасные вещи. – Например? – Сижу с тобой. – ...И почему это опасно? – спросила я почти шёпотом. Он долго молчал. Качели под ним скрипнули. – Потому что я не умею быть другом. Я протянула руку и коснулась его пальцев, сжимавших цепь. Они были ледяными. Он вздрогнул, но не отдёрнулся. – Знаешь, – сказала я, – ты странный. Иногда ты пугаешь меня. И, возможно, ты самый опасный человек из всех, кого я встречала. – Я сжала его пальцы. – Но ты ждал меня четыре часа на морозе. И это... это что-то значит. Это не может быть чем-то плохим. Он посмотрел на наши руки – на мои красные, замёрзшие пальцы поверх его белых, неподвижных. И вдруг перевернул ладонь и сжал мои пальцы в ответ. Осторожно, как будто держал что-то хрупкое. Мы сидели на качелях, держась за руки, как двое детей, которых забыли позвать домой. Снег всё падал. Жёлтые окна горели. – Я пойду, – сказала я наконец, отпуская его руку. – Мне нужно проверить сахар. И переодеться. От меня пахнет кофе. – Спокойной ночи, Алиса. Я пошла к подъезду. У двери обернулась. Он всё ещё сидел на качелях – высокая чёрная фигура на фоне падающего снега. Дома я первым делом проверила сахар. Четыре и два. Я съела таблетку глюкозы, запила водой из-под крана и села на пол у батареи. Шубу придётся чистить. Волосы – мыть. Но всё это было неважно. Я приложила ладонь к стене соседа и постучала: тук-тук, тук-тук-тук. Через секунду из-за стены пришёл ответ. Три удара. Пауза. Ещё три.