Свет твоей души

К утру понедельника капитан Миронов перестал верить собственным ушам. Он сидел в кабинете, подперев кулаком небритую щёку, и смотрел на Лизу Лунштейн. – Тэсида был ненцем. – Так точно, – Лиза стояла навытяжку, хотя он не требовал. – В материалах дела семидесятых годов он проходит как «Тэсида И. В.». Потом сменил фамилию на Вэнго. Это тоже ненецкая, но другая. Дед говорит, Тэсида – старая кровь. Шаманский род. Миронов откинулся на спинку стула. – Лунштейн, – сказал он, – ты ведь сама ненка. Бабушка у тебя из какого рода? – Из Вэлла. Это оленеводы. Но они кочуют дальше к северу, в тундру. А Тэсида... дед говорил, они лесные. Те, кто не ушли за оленями, а остались в тайге. Охотники. – Лесные ненцы, – пробормотал Миронов, пробуя слова на вкус. – Где их искать? Где тут ближайшее поселение? – Есть одно. Стойбище на ручье Тальма. Это километров двадцать отсюда, если по трассе. Говорят, старейшина у них – человек по имени Нядма. Это значит «помнящий». – Помнящий, – отозвался Васильченко. – Как раз то, что нам нужно. Миронов уже не слушал. Он поднялся, одёрнул китель и снял с гвоздя форменную куртку. – Васильченко, заводи машину. Едем. – Прямо сейчас? – А чего тянуть? Если этот Нядма знает хоть что-то мы обязаны его выслушать. – Дмитрий Васильич, – тихо сказала Лиза, провожая его до двери, – вы же понимаете, что они говорят на своём языке. Вам понадобится переводчик. – В тайге найдём, – бросил Миронов. – А не найдём – на пальцах объясню. Он уже шагнул за порог, когда до него долетел голос Лунштейн: – Они не любят, когда к ним приезжают с допросом. Вы уж поаккуратнее, товарищ капитан. Миронов остановился на полушаге. Обернулся. – Я не допрашивать еду, Лунштейн. Я еду понять. ... Дорога на Тальму – бесконечная белая лента, прорезающая чёрный лес. За окнами тянулась тайга – сосны в тяжёлых снеговых шапках, редкие просветы замёрзших болот, чёрные провалы оврагов. Всю дорогу капитан прокручивал в голове одно и то же: Тэсида, Нга, «кровные», спираль из трёх завитков. Старик-охотник, который умер с пулей в груди. Что он знал? Что скрывал? – Капитан, – голос Васильченко вырвал его из раздумий, – смотрите. Впереди, за поворотом, показалось стойбище. Миронов ожидал увидеть нечто архаичное – может быть, чумы, крытые оленьими шкурами, дымящие костры и нарты. Вместо этого взгляду предстали несколько добротных юрт из бруса, утеплённых мхом и оленьими шкурами поверх досок, антенна спутниковой связи на одном из столбов и снегоход. – Цивилизация, – хмыкнул он. – А вы думали, они тут в шалашах живут? – Васильченко заглушил двигатель. – У них батареи солнечные. Я читал. Из ближайшей юрты вышел человек. Высокий, в малице, с непокрытой головой, несмотря на мороз. Его лицо, тронутое морщинами, было спокойным и непроницаемым. – Капитан Миронов, – представился Дмитрий Васильевич, вылезая из машины. – Полиция. Мне нужен старейшина. Нядма. Человек не говоря ни слова, повернулся и пошёл к самой дальней юрте. Миронов с Васильченко двинулись следом. Старейшина сидел у очага на низкой скамье, покрытой медвежьей шкурой. Ему было лет семьдесят, не меньше. Узкое лицо, тёмные глаза. – Нядма? – спросил Миронов, опускаясь на скамью. Старик кивнул. – Меня так назвала бабка. Она говорила: «Ты будешь помнить то, что другие забудут». – на удивление русский его был почти чистым, лишь с едва уловимым акцентом. – Вы из города. Из милиции. Вы убили Тэсиду. – Он стрелял первым. Мы пришли поговорить – он не захотел. – Он не мог захотеть. Тэсида давно не принадлежал себе. – Вот об этом я и хочу узнать. Кто такой Нга? Что это за культ? И почему спустя сорок лет после того, как секту разгромили, в городе снова находят растерзанные тела? Нядма долго молчал. Огонь в очаге трещал, выбрасывая снопы искр. – Ты не веришь в Нга, – сказал ненец. – Это правильно. Ты человек из большого мира, где нет места духам. Но ты хочешь понять людей, которые в него верят. Это тоже правильно. – Я хочу остановить убийства. – Убийства нельзя остановить. Можно остановить убийцу. Но не убийства. Люди всегда будут убивать. – Тогда я хочу остановить убийцу. – Убийца – не человек. – А кто? – вмешался Васильченко. – Зверь? Нядма перевёл взгляд на сержанта. – Нга не зверь. Зверь – это просто голод. Нга старше. Он был здесь, когда ещё не было людей. – Старик помолчал. – Кровные... Раньше их называли «нгав-тарана» – те, кто говорит с Хозяином. Каждое поколение Нга выбирает себе слуг. Он приходит к ним во сне. Или в лесу. Или в воде. И предлагает сделку. – Какую сделку? – Миронов подобрался. – Они отдают ему свою жизнь. Не сразу. Сначала – служение. А когда оно заканчивается, Нга забирает то, что ему принадлежит. – Их души? – спросил Васильченко. – Их лица. Миронов моргнул. Затем потер глаза тыльной стороной ладони – от здешнего запаха у него заболела голова. – Что значит – лица? – Когда Нга забирает своё, – медленно проговорил старик, – человек перестаёт быть человеком. Лица у него больше нет. Только пустота. – Нядма поднял ладонь и провёл ею перед своим лицом. – Они бродят среди вас. Вы их видите каждый день. Они улыбаются вам. Но если вы посмотрите на них в темноте, вы увидите – там, где должно быть лицо – ничего. Васильченко, сидевший у самого входа, поёжился и бросил быстрый взгляд назад, словно ожидал увидеть кого-то за спиной. – Это легенды, – сказал Миронов. Внутри этого места он звучал неубедительно. – Красивые. Страшные. Но легенды. – Тэсида... – тихо продолжил старик. – Я знал его с детства. Он был весёлым парнем. Любил собак. Хорошо пел. А потом однажды ушёл в лес и вернулся другим. Он смотрел на меня – и не видел. Его лицо было при нём, но глаза... глаза смотрели сквозь. Ты убил не Тэсиду. Ты убил то, во что он превратился. Миронов поднялся. – Вы сказали – они приводят ему тех, кто нужен. Кто ему нужен? Кого выбирают в жертвы? – Не знаю. – Нядма пожал плечами. – Я не «кровный». – Ещё что-нибудь, – напирал Миронов. – Сроки?... Даты? Есть какое-то время, когда они должны привести жертву? – Раз в год, – ответил старик. – В самую длинную ночь. Тогда грань между мирами тонка, и Нга выходит. – Зимнее солнцестояние? – быстро переспросил Васильченко. – Двадцать второе ноября, –произнёс Миронов. – Но убийства начались в январе. Нядма покачал головой. – Ты слушаешь, но не слышишь. Я сказал: в самую длинную ночь он выходит. Не убивает. Выходит. Потом он голоден, а слуги кормят его. Это может длиться много недель. Пока он не насытится. Или пока они не приведут ему достаточно. – Сколько – достаточно? – Я не знаю. Может быть, пять. Может, семь. Может, двенадцать. В старых сказках говорится: «Пока река не покраснеет». Миронов взглянул в маленькое оконце, затянутое прозрачной плёнкой. За стеклом быстро темнело. Северный день короток. – Последний вопрос, – сказал он, не поворачиваясь. – Те, кто отдал душу. «Безликие». Вы сказали, они бродят среди нас. Они опасны? – Опасны? – старик усмехнулся. – Они – пустые. Они не могут убить. У них нет воли. Но они – глаза и уши Нга. Если ты видишь безликого – знай: Хозяин смотрит через него. На тебя. На твою дочь. Миронов резко обернулся. – Я не говорил, что у меня есть дочь. – Ты не говорил, – согласился Нядма, поднимаясь. – Но это не значит, что я не знаю. – Он шагнул к выходу и отдёрнул полог. – Езжайте. Темнеет. Лес ночью не для вас. ... Обратную дорогу Миронов просидел молча. Он смотрел в окно, но не видел ничего, кроме собственного отражения – усталого мужчины с чёрными усами и мешками под глазами, за которыми прятался страх. Васильченко вёл машину, не задавая вопросов. Его лицо в полутьме салона казалось бледным, словно он тоже думал о чём-то неприятном. В половине десятого вечера городские улицы были пусты. Снег, падавший весь день, превратился в мелкую ледяную крупу, которая колола лицо, стоило только выйти из машины. – Дмитрий Васильич, вас подбросить до дома? – спросил Васильченко, притормаживая у перекрёстка. – Давай. Но сначала заверни к отделу. Заберу документы. Они свернули на улицу Гагарина, проехали мимо продуктового, мимо арки, где нашли тело Лопатина. Миронов рассеянно смотрел в окно, прокручивая в голове слова Нядмы. И вдруг увидел, что в проулке, между двумя хрущёвками, стояла фигура. На первый взгляд – человек в длинной куртки. Но когда свет фар скользнул по переулку, Миронов успел заметить: у фигуры не было лица. Там, где ему полагалось быть, свет фар не выхватывал ни глаз, ни носа, ни рта – только гладкую, матовую поверхность, словно кто-то стёр черты резинкой. – СТОЙ! – крикнул Миронов, и Васильченко вдавил тормоз так, что «Уазик» занесло на обледенелом асфальте. Капитан выскочил из машины и бросился вперед. Фонарик он держал наготове – служба приучила. Но в переулке было пусто. – Товарищ капитан! – Васильченко подбежал сзади, тяжело дыша. – Что там? Вы кого-то увидели? – Стоял... – выдохнул Миронов. – Прямо здесь стоял. Я его видел. – Кого? – Я не знаю. Он медленно опустил фонарик. Весь снег был нетронутым – ни единого следа, ни единой вмятины. Сугробы лежали ровно, как будто сюда никто не ступал по меньшей мере несколько часов. – Дмитрий Васильич? Миронов сглотнул и развернулся, возвращаясь в машину. Капитан сел за руль. Пока ехали к дому, он молчал, но внутри прокручивал в памяти картинку, которую успел выхватить взглядом: высокая фигура, тёмная куртка и лицо, которого не было. Совпадение? Игра света? Усталость? Миронов затормозил у подъезда. В комнате Алисы горел свет. Она не спала. – Васильченко... Завтра подними все записи с камер наблюдения за последнюю неделю. Мне нужны люди, которые стоят неподвижно. Те, кто смотрит. – Будет сделано. Миронов вышел из «Уазика» и поднялся в квартиру. За стеной что-то едва слышно стучало – ритмично, как будто кто-то перестукивался морзянкой. Или, может, это была просто крыса за плинтусом. Или просто ветер. Просто ветер.