без права на шум.

Они бегут уже несколько минут. Майк сбился со счёта на третьем повороте, когда коридор раздвоился, и Уилл, не раздумывая, рванул влево, в тёмный зев подсобных помещений. Пол крошится бетонной крошкой, стены сочатся чем-то влажным и чёрным, воздух пахнет плесенью, ржавчиной и тем особым животным ужасом, который преследует их с тех пор, как тварь впервые вышла из тени. Позади раздаётся тяжёлое дыхание, перемежаемое скрежетом когтей, и этот звук подгоняет сильнее любого окрика, заставляет сердце колотиться где-то в горле, а ноги переставляться через силу, спотыкаясь о мусор и обломки. Уилл вдруг тормозит так резко, что Майк почти врезается ему в спину. В тусклом свете, сочащемся сквозь пролом в потолке, он видит, куда смотрит его друг: на заваленный на бок металлический шкаф, старый и массивный. Уилл хватает Майка за предплечье – хватка жёсткая, уверенная, не допускающая вопросов, – и тянет его вниз. А сам тянет дверцу на себя, и та отзывается противным скрежетом, но поддаётся, открывая тёмное нутро. Не раздумывая ни секунды, Уилл заваливается внутрь на спину, втягивая ноги в тесный проём, и в следующее мгновение его руки рывком укладывают Майка на себя. Дверца с лязгом закрывается, отрезая последние крохи света. Колени Майка невольно разъезжаются, оказываясь по обе стороны от бёдер Уилла, а всё его тело, от груди до паха, впечатывается в чужое с той беспощадной плотностью, которую диктует теснота. Пространства нет вообще: потолок шкафа нависает над спиной Майка в считанных сантиметрах, ноги Уилла выпрямлены и сжаты вместе, а сам Майк чувствует, как внутренняя поверхность его бёдер прижимается к внешней стороне чужих. Уилл двумя руками вжимает Майка в себя, пальцами вминаясь в поясницу и лопатки, и шепчет одними губами в самое ухо: «Не дыши». От Уилла пахнет его родным запахом, страхом, кондиционером для белья и вишнёвыми конфетами, и этот аромат забивается Майку в глотку, обжигает нёбо, спускается ниже и скручивается в паху горячей, мгновенной судорогой, от которой он цепенеет, не в силах отодвинуться или хотя бы отвести бедра. Демогоргон уже здесь, его шаги сотрясают бетонный пол прямо за стенкой шкафа, и Майк, осознав с пугающей ясностью, что он лежит на лучшем друге с разведёнными ногами, вдавленный в него так плотно, что чувствует каждую пуговицу его рубашки через футболку, замирает и старается не думать о том, как предательски горячо становится внизу живота от одного только этого положения. Уилл, кажется, ничего не замечает – он сосредоточен на звуках снаружи, его ладони жёстко фиксируют Майка, пальцы вминаются в рёбра и поясницу сквозь мокрую футболку. Демогоргон проходит совсем близко, бетонная крошка сыплется от его шагов, и Уилл, действуя на голых инстинктах, прижимает Майка ещё плотнее – так, что таз Майка вжимается в его лобковую кость. От этого давления и невозможности контролировать собственное тело Майк издаёт тихий, сдавленный скулёж, тонущий в плече Уилла. Шаги снаружи обрываются. Уилл реагирует мгновенно: ладонь ложится на затылок Майка и вдавливает его лицом в свою шею, вынуждая губы прижаться к коже над пульсом. Майк перестаёт дышать, чувствуя, как под губами часто и тяжело бьётся жилка, и от осознания того, куда и как он прижимается, его накрывает волной удушающего стыда пополам с облегчением, что монстр не услышал. Тишина тянется, пока когтистые шаги не возобновляются и не удаляются в глубину здания. Хватка на затылке ослабевает. Уилл облегчённо выдыхает, но вдруг замирает, ощутив твёрдую, пульсирующую эрекцию Майка собственным лобком. Майк чувствует, как каменеют мышцы под ним, как пальцы на затылке вздрагивают, а дыхание Уилла обрывается. Шок Уилла просачивается сквозь прижатые грудные клетки, и Майк понимает: Уилл расшифровал пульсацию, упирающуюся в него, понял, что это не случайная реакция уставшего тела. Майк, пойманный этим осознанием, почти перестаёт существовать, ещё глубже вжимаясь лицом в чужую шею. Все чувства, что он хоронил месяцами, заливал неловкими шутками и прятал даже от себя, выплескиваются наружу вместе с оглушительным стыдом. Майк с ужасом понимает, что его тело сказало за него всё, не оставив ни единого шанса на отрицание. Но в следующую секунду ладонь Уилла скользит вниз по позвоночнику Майка и твёрдо упирается в поясницу, вынуждая прогнуться, разорвать тот крошечный зазор, что ещё оставался между ними. Майк, еще не успевший ничего осознать, чувствует, как бедро Уилла вдавливается в его пах точно и безжалостно, и из горла сам собой вырывается тихий, жалкий скулёж, мгновенно впитанный горячей кожей чужой шеи. Уилл на секунду замирает, услышав этот звук, – Майк чувствует, как его сердце под грудью пропускает удар, – но уже в следующий миг продолжает. Его вторая рука ложится между лопаток и начинает гладить широкими, тяжёлыми движениями, утешающе, почти убаюкивающе, но бедро продолжает ритмично давить, выбивая из лёгких воздух и заставляя Майка дрожать всем телом. Майк пытается отодвинуться, его ладони упираются в грудь Уилла, он хочет вывернуться, отползти, прохрипеть какое-то оправдание, объяснить, что это ошибка, случайность, стыдная физиология, но Уилл реагирует мгновенно: рука на пояснице давит вниз, припечатывая его обратно, не позволяя увести таз в сторону, не позволяя укрыться от этого мучительного трения. Майк слышит над ухом его сбитое, надсадное дыхание – Уилл тоже на грани, тоже не понимает, что делает, но останавливаться не может. Им нельзя шуметь, и Майк это знает, слышит тяжёлые приближающиеся шаги, чувствует, как вибрация от поступи демогоргона проходит сквозь бетонный пол прямо в его живот, и от осознания, что бежать некуда, что он заперт в этом узком пространстве с единственным человеком, от которого его тело сходит с ума, его накрывает волной паники пополам с обречённым возбуждением. Уилл удерживает его на месте силой, спокойной и непреклонной, и в тесной духоте, где воздух уже раскалился от их общего жара, Майк перестаёт бороться, позволяя чужой руке диктовать положение, а чужому бедру выбивать из него тихие, приглушённые вздохи, исчезающие в изгибе шеи Уилла, как в единственном безопасном месте во всём этом тёмном, рушащемся мире. Майк уже не пытается сбежать, только дрожит и с каждым движением вжимается лицом глубже в чужую шею. Уилл чувствует, как колотится его сердце, как влажный выдох опаляет ключицу, и продолжает вести бедром размеренно, не позволяя сбиться с этого медленного, изматывающего ритма, хотя шаги демогоргона всё ещё отдаются эхом в дальнем конце помещения. Уилл выдыхает – длинно, прерывисто, словно всё это время не дышал вовсе, – и на секунду прижимается губами к его виску, не целуя, а просто касаясь, и Майк чувствует, как дрожат эти губы. Ладонь, гладившая спину Майка, перемещается ниже, скользит под задравшуюся футболку и ложится на голую, потную поясницу, и от этого контакта кожа к коже Майк вздрагивает, всхлипнув громче, чем им позволено. Уилл мгновенно вдавливает чужое лицо в свою шею снова, а пальцы на пояснице сжимаются, предупреждая: тихо. Майк зажмуривается до боли в глазах и пытается дышать носом, но тело не слушается, оно выгибается навстречу давлению само, независимо от стыда, от страха, от того, что где-то в темноте ещё бродит тварь из другого мира. Становится нестерпимо жарко, воздух между ними превращается в пар, одежда липнет к телам насквозь мокрая, и Уилл, кажется, тоже перестаёт контролировать собственное дыхание, которое срывается в частое, поверхностное, опаляющее макушку Майка. Он смещает бедро чуть иначе, ловя угол, от которого Майк вцепляется пальцами в его плечи и издаёт сдавленный, почти беззвучный стон прямо в ямку между ключицами, и этот стон вибрирует у Уилла под кожей, спускается по позвоночнику вниз, выбивая из него ответный, низкий выдох. Он ведёт ладонью вдоль позвоночника Майка, медленно, с нажимом, заставляя того выгибаться сильнее и принимать телом каждое движение. Уилл, больше не колеблясь, запускает ладонь под резинку шорт Майка, под грубую ткань, пропитанную потом, и сжимает его ягодицу с той спокойной, уверенной силой, от которой у Майка перехватывает дыхание, а пальцы на чужих плечах сжимаются в судороге. Подушечки пальцев Уилла вминаются в разгорячённую плоть, разминают, а затем вся ладонь скользит ниже, в ложбинку, и средний палец ложится прямо на сжатое колечко мышц, начиная поглаживать его медленными, влажными от испарины кругами. Майк дёргается всем телом и, протестующе замотав головой, упирается лбом в плечо Уилла, пытаясь отодвинуть таз хоть на сантиметр, вывернуться, уйти от этого невозможного, обжигающего прикосновения, но пространства нет, выхода нет, и каждое его движение лишь сильнее вжимает его пах в бедро Уилла, а спину – в прутья тесного шкафа. Уилл чувствует это слабое, паническое сопротивление и усмехается коротким выдохом куда-то в волосы Майка, и от этой усмешки, от её почти снисходительной уверенности Майка обдаёт новой волной стыда. Но ещё до того, как он успевает снова мотнуть головой или почти беззвучно выговорить губами «нет», два пальца Уилла, сложенные вместе, толкаются внутрь – одним грубым, резким движением, используя скользкий пот, проталкиваясь сквозь тесное, сопротивляющееся кольцо мышц, пока не погружаются по самые костяшки. Майк издаёт громкий, сорванный стон, который сам себе кажется оглушительным, и в ту же секунду, в ужасе от собственного звука, он впивается зубами в шею Уилла – туда, где тонкая кожа натянута над жилкой, – и кусает до солёного привкуса, до собственного всхлипа, запечатывая крик чужим телом. Уилл дёргается от резкой, обжигающей боли, но уже в следующее мгновение эта боль проваливается куда-то в низ живота тяжёлой, тёмной волной возбуждения, и он, глухо застонав, вжимает пальцы в Майка ещё глубже – резче, чем собирался, – не в силах сдержать ответную дрожь, прошившую всё тело от искусанной шеи до паха. Звук, вырвавшийся из горла Майка, ещё вибрирует в спёртом воздухе, но шаги демогоргона уже оборвались. Тяжёлые лапы разворачиваются на битом бетоне и приближаются – медленно, целенаправленно. Майк замирает, чувствуя, как сердце проваливается в живот, а пальцы внутри него застывают, но не выходят, остаются на месте – глубоко, неподвижно, заполняя его до распирания. Стыд накрывает его мгновенно, разливаясь по лицу, по груди, по животу, сплетаясь с ощущением чужеродных пальцев, которые через несколько секунд снова начинают двигаться, раздвигаться, растягивать. Майк, всё ещё сжимая зубами плоть Уилла, мотает головой слабее, потому что протестовать невозможно – нельзя говорить, нельзя кричать, нельзя вырываться, когда монстр стоит почти вплотную и любой резкий звук или движение уничтожат их обоих. Уилл надавливает глубже и настойчивее, а его собственное возбуждение всё отчётливее вжимается в бедро Майка. Демогоргон подходит вплотную к шкафу. Майк слышит его дыхание – влажное, клокочущее, с утробным присвистом, – и понимает, что тварь всего в паре футов, отделённая лишь хлипкой перегородкой. Уилл перестаёт дышать, его пальцы застыли, только пульсируют в такт сердцу, и от этой пульсации Майка захлёстывает новая, невозможная волна – ужас, смешанный с возбуждением такой силы, что перед глазами плывут белые пятна. Демогоргон издаёт низкий, гортанный звук. Уилл медленно, почти неощутимо сгибает пальцы внутри, и от этого крошечного движения Майк едва не скулит снова, прикусывая собственную губу, пока по спине текут мурашки, а в паху всё сжимается в тугой узел, который невозможно ни ослабить, ни проигнорировать, ни спрятать от того, кто держал его. Демогоргон не уходит. Сквозь щель доносится его дыхание – влажное, ритмичное, с мерзким булькающим подтоном, от которого волосы на загривке встают дыбом. Майк слышит, как когти проходятся по бетону, медленно, со скрежетом, словно тварь исследует периметр. Проходит минута. Вторая. Тело Майка, замершее в одной позе, начинает предательски ныть – затекли плечи, заломило поясницу, но пошевелиться невозможно, даже сдвинуть бёдра на миллиметр, даже отвести лицо от искусанной шеи Уилла. И всё это время пальцы Уилла остаются внутри него – глубоко, неподвижно, горячо. Сам же Уилл на грани – не только от возбуждения, но и от страха, что их услышат, что он переступил черту, что Майк никогда его не простит, – но остановиться уже не может. Он снова сгибает пальцы – едва уловимо, но Майк чувствует, как подушечки проезжаются по внутренней стенке, медленно и тягуче. Он хочет замотать головой, остановить, но нельзя – ни звука, ни резкого жеста. Он только беззвучно выдыхает в чужую шею, пока Уилл продолжает раздвигать пальцы, растягивать, поглаживать изнутри почти ленивыми движениями. Майк зажмуривается, прикусывает край рубашки на плече Уилла, пытается дышать носом – но каждый раз, когда пальцы задевают чувствительное место внутри, его дыхание сбивается в короткий всхлип, который он вынужден гасить о чужую кожу. Демогоргон скребёт когтями по полу, и звук пронизывает всё тело дрожью, но Уилл не замирает. Его пальцы продолжают двигаться – на какие-то жалкие сантиметры, недостаточные, чтобы сорваться, но достаточные, чтобы держать на самой грани, на том острие, где ужас сплетается с мучительным наслаждением в один неразделимый ком. Майк чувствует, как его возбуждение становится всё более влажным, как шорты спереди намокают от смазки, как низ живота сводит судорогой, но ему нельзя кончить – нельзя, потому что он не сможет сдержать крик. Поэтому он тихо, бессильно мотает головой, зажатый между чудовищем снаружи и той безжалостной, почти нежной пыткой, что методично и неустанно разбирает его на части изнутри. Демогоргон подходит ещё ближе. Уилл замирает, каменеет, и пальцы внутри становятся лишь горячим, распирающим присутствием. Майк, зависший на грани, не выдерживает – он беззвучно всхлипывает и начинает делать единственное, что ему доступно: ритмично сжиматься вокруг пальцев Уилла, обхватывая и отпуская чужую плоть в безмолвной, постыдной мольбе. Уилл улавливает это не сразу, но когда осознаёт – когда чувствует, как стенки пульсируют вокруг его пальцев в осознанном, отчаянном ритме, – его дыхание сбивается, а член наливается новой волной возбуждения. Но он ждёт. Он ждёт, пока демогоргон издаст разочарованный звук и наконец уйдёт – шаги удаляются решительно, в другой конец здания, – и когда последний отзвук стихает, выдыхает и больше не медлит. Его пальцы, только что замершие внутри Майка, срываются в жёсткий, почти агрессивный ритм – он вбивает их глубоко и быстро, уже не заботясь ни о чём, кроме того, чтобы довести Майка до той самой точки, которую сам чувствует по тому, как стенки сжимаются всё чаще и судорожнее. Майк всхлипывает, вжимается лбом в плечо, бёдра подрагивают, и Уилл знает – ещё пара движений, и Майк сорвётся. И тогда он резко, одним движением вынимает пальцы. Полностью.