без права на шум.

Майк издаёт звук, которого Уилл ещё не слышал – что-то среднее между всхлипом и протестующим мычанием, – и тут же закусывает губу, но пустота, внезапно образовавшаяся внутри, заставляет его тело непроизвольно сжаться, сомкнуться вокруг ничего, и от этого ощущения по его позвоночнику проходится такая судорога, что он почти кричит, почти забывает, где они, почти готов умолять. Уилл, тяжело дыша, вынимает из шорт мокрую ладонь и укладывает её на поясницу Майка, вжимая его обратно в себя, фиксируя, не давая бёдрам дёрнуться в поисках утраченного наполнения, и шепчет в самое ухо – низко, хрипло, с той властной хрипотцой, которую Майк никогда раньше не слышал: «Нет. Ещё нет». И Майк, дрожа всем телом, насаженный лишь на пустоту, замирает, чувствуя, как его растянутое нутро отчаянно требует продолжения, но шаги демогоргона всё ещё эхом отдаются где-то в глубине здания, не позволяя ни молить, ни требовать, ни даже дышать громче, чем разрешит Уилл. Однако возбуждение, скрутившее низ живота в тугой, болезненный узел, оказывается сильнее страха, сильнее осторожности, сильнее голоса рассудка, что твердит ему лежать смирно. Майк, почти ненавидя себя за эту слабость, начинает действовать. Пространства едва хватает, чтобы пошевелить локтями, каждое движение даётся с трудом, но он, закусив губу и цепенея от каждого шороха, запускает дрожащие пальцы под край футболки и тянет вверх подол рубашки Уилла – короткими, мучительными рывками, потому что ткань липнет к мокрой коже и никак не хочет задираться выше. Уилл под ним перестаёт дышать, каменеет, и в этой абсолютной неподвижности Майк чувствует его вопрос – беззвучный, напряжённый, – но не останавливается, не может остановиться, потому что член, запертый в приспущенных шортах, ноет так, что перед глазами плывёт. Он высвобождает себя – одно неловкое, почти отчаянное движение пальцами, – и прижимается головкой к голой, горячей коже живота Уилла, туда, где под рёбрами часто и неровно бьётся пульс, и наконец выдыхает, зажмуриваясь до цветных кругов, потому что этот контакт – единственное, чего он хотел последние несколько минут, и одновременно самое страшное, что он когда-либо делал. Он зажмуривается и начинает двигаться – осторожно, короткими, почти робкими толчками, потираясь головкой о солёную от пота, гладкую кожу, оставляя на ней влажную дорожку. Уилл не шевелится, только часто и тяжело дышит, и Майк чувствует, как напрягаются мышцы живота под его членом, как чужая ладонь на его пояснице вздрагивает, но не отталкивает, а наоборот – едва уловимо подтягивает ближе, и этого молчаливого позволения ему достаточно, чтобы потерять остатки стыда и тереться о живот лучшего друга с той отчаянной, самозабвенной нуждой, которую он больше не в силах сдерживать. И тогда, всё ещё дрожащими пальцами, Майк тянется вниз, к поясу шорт Уилла, и осторожно, сантиметр за сантиметром, тянет ткань вниз – не резко, потому что резко нельзя, потому что любой шорох может их выдать, – но настойчиво, пока не высвобождает член. Он не видит его в темноте, но чувствует: горячий, твёрдый, мокрый от смазки, упирающийся ему в предплечье, пока он возится с резинкой. Уилл издаёт низкий, сдавленный звук – не то стон, не то выдох, – и его ладонь на пояснице Майка сжимается крепче. Майк больше не думает. Он опускает бёдра чуть ниже, пристраиваясь так, чтобы их члены соприкоснулись, и первый контакт – голой, истекающей смазкой плоти о такую же голую, такую же влажную – вырывает у обоих синхронный, задавленный всхлип. Майк закусывает губу и вновь начинает двигаться – медленно, мучительно медленно, потираясь своим членом о член Уилла, чувствуя, как их смазка смешивается, как головки скользят друг о друга в тесном, влажном зазоре между их животами. Уилл не останавливает его. Уилл, кажется, вообще забыл, как дышать. Он только приподнимает бёдра в ответ, встречая каждое движение Майка своим, создавая общий ритм – без слов, без команд, только на ощупь, только на доверии, только на том голоде, который оба прятали слишком долго. Майк больше не может врать себе, что пустота внутри – это то, что ему нужно. Каждое скольжение их членов друг о друга лишь обостряет это зияющее, ноющее чувство, и он, сорвавшись, прижимается губами к самому уху Уилла и выдыхает едва слышным, сорванным шёпотом: «Пожалуйста… верни…» Он не договаривает, но его пальцы уже тянутся назад, к собственным шортам, и тянут их вниз – медленно, осторожно, насколько позволяет теснота, – пока ткань не сползает ниже, полностью открывая ягодицы. И тогда Майк, упираясь коленями в ржавое дно шкафа по бокам от бёдер Уилла, прогибается в пояснице и выпячивает задницу ровно настолько, насколько позволяет пространство – немного, самую малость, но достаточно, чтобы его растянутое, пульсирующее нутро оказалось возле пальцев Уилла, безмолвно требуя вернуться. Уилл издаёт низкий, гортанный стон, услышав эту мольбу и почувствовав, как голые ягодицы Майка трутся о его ладонь. Он не заставляет ждать. Одна его рука скользит вниз и обхватывает оба их члена сразу – тесно, жарко, создавая влажное, скользкое полукольцо из пальцев, – а вторая ощупывает напряжённые мышцы ягодиц и два пальца входят обратно одним плавным, глубоким движением, заполняя пустоту, от которой Майк едва не плакал секунду назад. Майк всхлипывает от облегчения и вжимается лицом в его шею, пока Уилл двигает пальцами внутри и ладонью снаружи одновременно, задавая единый ритм. Каждое движение внутри отдаётся в члене, зажатом в чужой руке, а каждое скольжение по плоти отзывается спазмом вокруг пальцев. Майк первым чувствует, как его накрывает – не волной даже, а обвалом, от которого невозможно увернуться. Это начинается где-то глубоко внутри, там, где пальцы Уилла касаются того самого места, и растекается наружу жаркой, неуправляемой пульсацией, подчиняющей себе каждую мышцу. Он кончает, и с губ срывается высокий, сдавленный стон – но уже в следующее мгновение он впивается зубами в плечо Уилла – так сильно, что чувствует, как по языку растекается солёный привкус крови, – и сжимается вокруг его пальцев в судорожном, слепом ритме, который ему неподвластен. Его зажатый член пульсирует и выплёскивается горячими, долгими толчками, заливая пальцы Уилла, его живот, его рубашку, и Майк чувствует это сквозь пелену наслаждения – как его собственная сперма скользит между их телами, тёплая и липкая, – и от осознания этого стыд вспыхивает где-то на периферии, но тут же тонет в новой судороге, которая прошибает его от копчика до затылка. Уилл чувствует всё. Чувствует, как внутренние стенки Майка сжимаются вокруг его пальцев – не ритмично уже, а хаотично, отчаянно. Как горячая сперма течёт по его костяшкам и капает на его собственный живот. Как слух ласкает чужой стон, а зубы тут же дарят порцию резкой боли в плече, приятно уходящей в самый низ живота. И этого ему достаточно. Его накрывает следом – резко, словно кто-то выбивает опору из-под ног, – и он кончает с низким, хриплым выдохом, чувствуя, как собственный член дёргается и выстреливает густыми, горячими порциями на его ладонь, на их мокрые животы, смешиваясь в одно липкое пятно. Перед глазами вспыхивает белое, он вжимается затылком в ржавое дно шкафа и на несколько бесконечных секунд перестаёт существовать – есть только жар, пульсация и Майк, дрожащий в его руках, всё ещё сжимающий зубами его плечо. Ладонь Уилла всё ещё обхватывает оба их члена, а пальцы второй руки всё ещё внутри Майка – ощущают, как стихают последние спазмы. Горячая влага медленно остывает на коже, смешиваясь с потом, становится липкой и прохладной, но никто из них не двигается, чтобы стереть её или отодвинуться. Майк наконец разжимает челюсть – во рту солёный привкус, – и его дыхание, всё ещё рваное, вырывается короткими, горячими толчками в искусанную шею и плечо Уилла. Он не плачет, но где-то на грани – в горле стоит ком, а глаза щиплет, и он не знает, от чего именно: от облегчения, от страха, от любви или от всего сразу. Уилл, кажется, это чувствует. Его пальцы осторожно, почти нежно выскальзывают из Майка, и он вытирает мокрую ладонь о собственную рубашку, а затем кладёт её на затылок Майка – не давит, просто держит, гладит, перебирает слипшиеся от пота волосы. Несколько секунд – или минут, кто считает? – они просто лежат, дрожа, дыша, и горячая влага медленно остывает на коже, становясь частью этой тесной, душной, пропахшей ими темноты. Первым возвращается сознание. Оно вползает в Майка медленно, как холод в онемевшие конечности, и первое, что он осознаёт, – пульсирующую пустоту и липкую, остывающую влагу на животе, и запах пота, крови и секса, пропитавший воздух до тошноты. То, что только что произошло, он не сможет отменить. Не сможет стереть, забыть, притвориться, что это был сон или случайность. Его лучший друг, с которым он делил пополам бутерброды и комиксы, чьё лицо он видел каждое чёртово утро в школе, – этот человек только что был внутри него, касался его члена, и Майк сам насаживался на его пальцы, сам двигал бёдрами, сам сжимался и кончил от этого, всхлипывая в искусанное плечо. И Уилл кончил следом, эта влага до сих пор склеивает их кожу. Осознание этого скручивает желудок в тугой, тошнотворный узел. Паника, которую он сдерживал за счёт возбуждения и необходимости молчать, наконец прорывается наружу. Дыхание срывается в частые, поверхностные всхлипы, грудь сдавливает, перед глазами плывёт, и Майк начинает дрожать – не той дрожью предоргазменного напряжения, а крупной, неконтролируемой тряской, сотрясающей всё тело от плеч до колен. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в рубашку Уилла, сжимаются до побелевших костяшек, а в голове, как заезженная плёнка, крутится одно и тоже: что он наделал, что они наделали, что теперь будет, как смотреть Уиллу в глаза, как он вообще сможет жить с этим знанием. И демогоргон всё ещё здесь, они всё ещё не в безопасности, и почему в груди так больно, так тесно, почему он не может вдохнуть глубже, чем на полдюйма, и что за звук он издаёт – тонкий, жалобный, похожий на скулёж раненого зверя. Уилл не сразу понимает. Он ещё плавает где-то в собственной посторгазменной истоме, когда до него доходит, что дрожь Майка – не остаточное наслаждение, а что-то совсем иное, тёмное и пугающее. Он слышит этот тихий, монотонный скулёж, чувствует, как ногти впиваются в плечи, как всё тело поверх него бьётся в ознобе, и рывком возвращается в реальность. Он обхватывает Майка обеими руками – плотно, крепко, поперёк спины. Пространства почти нет, они всё ещё зажаты в этом шкафу, смерть всё ещё ходит где-то снаружи, но Уилл делает единственное, что в его силах: он обнимает. – Тихо, тихо, я здесь, – шепчет он, и голос срывается, потому что он сам напуган, сам не до конца верит в то, что случилось, но сейчас не о нём речь, сейчас о Майке, который рассыпается на части прямо у него в руках. – Всё хорошо. Всё хорошо, слышишь? Майк слышит, но слова доходят как сквозь толщу воды. Он мотает головой, пытаясь то ли отрицать происходящее, то ли вытрясти из неё панику, и выдавливает сквозь зубы что-то похожее на «я… не… что мы…», но слова ломаются, не складываются в предложения, и он просто замолкает, захлёбываясь воздухом, которого всё равно не хватает. Уилл, чувствуя это, прижимает губы к его виску и оставляет их там, не целуя, а просто грея, просто давая точку контакта, к которой можно привязаться. Его ладонь ложится на затылок Майка и начинает двигаться, поглаживая спутанные, мокрые от пота волосы, и этот ритмичный, монотонный жест становится якорем, за который сознание Майка цепляется, чтобы не утонуть. – Я люблю тебя, – шепчет Уилл, и слова падают в тишину, как камни в чёрную воду. – Давно. Не знаю, сколько... Может всегда? Не знаю... Мне казалось, что это только я, что ты никогда… что ты даже не подумаешь обо мне так. Сегодня я просто не смог остановиться. Прости меня. Прости... Но я не жалею. Я правда так сильно... люблю тебя, Майк. Признание выходит сбивчивым, повторяющимся, не таким, каким Уилл представлял его себе в те бессонные ночи, когда в темноте своей комнаты признавался в этом пустому потолку. Но оно звучит – настоящее, честное, с дрожью в голосе и всё ещё не восстановившимся дыханием, – и Майк слышит его. Слышит каждое слово. И от этого паника медленно начинает отступать, оставляя после себя только зыбкое, болезненное, но невыносимо сладкое облегчение. Он всё ещё дрожит, но уже не так сильно. Его дыхание всё ещё сбито, но вдохи становятся глубже, ровнее. Слёзы собираются в уголках глаз и скатываются по щекам, впитываются в рубашку Уилла, капают на голую кожу его ключицы, но Майк не пытается их остановить. Он плачет беззвучно, прижимаясь лицом к шее Уилла, и впервые за долгие месяцы, а может и годы, не чувствует ни стыда, ни страха, ни одиночества. Только тепло чужих рук на своей спине, только запах Уилла, только его тихий, повторяющийся шёпот, который всё ещё говорит и говорит – бессвязно, нежно, – и только осознание того, что он тоже любит его. Майк наконец перестаёт дрожать, обмякая в чужих руках так, словно из него вынули все кости, оставив только спокойное, тёплое, невесомое смирение. Он не произносит «я тоже тебя люблю», у него нет на это ни голоса, ни сил, ни связных мыслей, но он выдыхает короткое, охрипшее «я…», и замолкает, потому что этого достаточно. Демогоргон ещё где-то там, в лабиринтах рушащегося здания, и им ещё предстоит выбираться, бежать, бороться, врать обеспокоенным родителям, искать объяснения тому, что они никогда не смогут никому рассказать, но это всё потом. А сейчас есть только этот чёртов тесный шкаф, это сбивчивое дыхание на двоих и тишина, которая больше не пугает. Они лежат ещё минуту, две, десять, растягивая этот последний миг перед тем, как реальность ворвётся обратно в их тесное, душное, пропахшее потом и близостью убежище, которое навсегда останется местом, где они перестали прятаться.