Права владеть

Чимин знал, что быть парнем главы мафии — опасно. Но опасность всегда казалась абстрактной: машина с тонировкой, двое амбалов у дверей, Чонгук, который стирает кровь с рук перед тем, как поцеловать его. Он не думал, что это случится в субботу, в супермаркете, когда он выбирал клубнику. Просто рука на плече. Сильная. Чужая. Голос с металлической ноткой: — Тихо, красавчик. Не кричи. Идёшь с нами — никто не пострадает. Чимин успел выдохнуть: «Чонгук убьёт вас» — и получил удар в солнечное сплетение. Темнота. --- Он очнулся в подвале. Пахло сыростью, кровью и страхом — не своим, чужим, старым, въевшимся в стены. Руки за спиной, стянутые пластиковыми хомутами. Глаза не завязаны — потому что похитителям было плевать. Напротив сидел мужчина. Лет пятидесяти. С ножом, который он крутил в пальцах, как ручку. — Привет, — сказал он. — Ты — страховка. Твой парень вчера убил моего сына. Не просто убил — вырезал всю его охрану, а сыну дал смотреть. Потом прострелил колени и оставил истекать кровью. Медленно. Ты знал, на ком лежишь? Чимин молчал. В голове стучала одна мысль: «Чонгук, не делай глупостей. Не приезжай один». — Он придёт, — продолжил мужчина, сверкая глазами. — Он не может иначе. У него пунктик на тебя. Слабость. А у слабости есть адрес. Он подошёл вплотную, взял Чимина за волосы, запрокинул голову. — Будешь кричать? Я люблю, когда кричат. Чимин плюнул ему в лицо. Мужчина замер. А потом улыбнулся — медленно, предвкушающе — и размахнулся ножом. Лезвие вошло в плечо. Не глубоко — предупредительно. Чимин закусил губу до крови. Не издал ни звука. — Хороший мальчик, — прошептал мучитель. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я начну резать по живому. И тут погас свет. --- Чонгук не врывался. Чонгук вошёл. Как хозяин, который заждался гостей. Без фонарика. Без криков. Только тихий, размеренный шаг. В темноте щёлкнул предохранитель. — Слышишь это? — спросил Чонгук. Голос спокойный, почти скучающий. — Это звук того, что у тебя осталось три секунды, чтобы убрать нож от моего парня. Мужчина засмеялся. Истерично. Страшно. — Ты один, ублюдок! Восемь моих людей наверху! — Было восемь, — поправил Чонгук. Он шагнул в тусклый луч, пробивающийся из щели. Белая рубашка в брызгах. Лицо — без единой эмоции. — Сейчас двое. Остальные ждут тебя в аду. В руке Чонгука блеснул нож. Не пистолет. Нож. — С живыми я предпочитаю работать руками, — объяснил он, наклоняя голову. — Больно. Долго. И очень лично. Мужчина дёрнулся — приставить лезвие к горлу Чимина. Не успел. Чонгук двигался быстрее. Один удар — и нож выбит из чужой руки. Второй — локоть ломается с сухим треском. Третий — коленом в пах, потом лицом об пол, и Чонгук уже сверху, наступая на грудную клетку ботинком. — Ты порезал его, — сказал Чонгук, глядя на кровь на плече Чимина. — За это я буду резать тебя дольше, чем живёт человек без воды. Но сначала — извинись. — Пошёл ты... Чонгук наступил на пальцы его руки. Хруст. Треск. Мужчина заорал. — Извинись, — повторил Чонгук. Голос дрогнул впервые — не от жалости, от ярости. — П-прости, — выдавил мучитель, захлёбываясь слюной и кровью. Чонгук кивнул. Развернулся к Чимину. Темнота. Только белки глаз блестят. — Живой? — спросил он, разрезая хомуты. Голос вдруг стал тонким, мальчишеским, испуганным. — Живой, — выдохнул Чимин. — Но плечо... чёрт, как больно. Чонгук стянул с себя рубашку — грязную, в чужой крови — и начал заматывать рану Чимина. Пальцы тряслись. Никогда не тряслись. Даже после убийств. А сейчас — тряслись. — Я убью их всех, — прошептал Чонгук, склоняясь к лицу Чимина. — Каждого, кто знал об этом. Каждого, кто смотрел в твою сторону. — Потом, — сказал Чимин, придерживая его ладонь на своей ране. — Сначала вытащи меня отсюда. Потом убьёшь. Хорошо? Чонгук замер. А потом — неожиданно, разрывая весь свой образ — уткнулся лицом в шею Чимина. Всхлипнул. Один раз. Сдавленно. — Я думал, не успею, — прошептал он так тихо, что слова растворились в кожу Чимина. — Когда мне позвонили и сказали, что тебя взяли... я первый раз в жизни испугался. Настоящим страхом. — Ты пришёл, — ответил Чимин, гладя его по волосам. Сквозь боль. Сквозь запах крови и пота. — Ты всегда приходишь. Чонгук поднял голову. Глаза красные. На скуле — чужая кровь. Красивый. Страшный. Любимый. — Больше никогда, — сказал Чонгук. — Ты не выходишь без охраны. Даже в супермаркет. Особенно в супермаркет. Клубника подождёт. Чимин усмехнулся и поморщился от боли. — Договорились. Но сейчас — неси меня на руках. Заслужил. Чонгук подхватил его — бережно, словно Чимин был сделан из стекла — и понёс наверх, через трупы, через темноту, через восемь мёртвых тел на лестнице. На улице светало. --- Дома Чонгук обрабатывал рану сам. Вызвать врача отказался — «никому не доверяю». Пальцы всё ещё дрожали, когда он накладывал швы. Чимин шипел, но терпел. — Ты железный, — выдохнул Чонгук, когда закончил. — Ты научил, — ответил Чимин. А потом потянул Чонгука за руку, укладывая рядом на кровать. — Теперь лежи. И не смей вставать до утра. Даже если мир горит. Чонгук послушался. Прижался всем телом, спрятал лицо на груди Чимина — там, где билось сердце. Сильное. Живое. Его. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук в первый раз за всё время. Не как глава клана. Не как убийца. Как мальчик, который боится темноты, потому что в ней могут забрать единственного человека, ради которого он просыпается. Чимин поцеловал его в макушку. — Знаю. Идиот. Они уснули под утро. А в соседней комнате на столе лежала коробка с клубникой — её привезли люди Чонгука через час после того, как он вынес Чимина из подвала. «Потому что ты хотел клубнику», — сказала записка, приклеенная к коробке. Чимин нашёл её только вечером. И заплакал. Впервые за всю эту историю. ---