Я все еще пишу тебе

      Оставшееся лето прошло мимо Кларк, будто кто-то выключил звук и краски мира сразу после того вечера. Август за окном продолжался — дети все еще катались на велосипедах по улице, соседи жарили барбекю по выходным, ночами стрекотали сверчки, а закаты по-прежнему окрашивали ее комнату в теплый оранжевый цвет.       Только Кларк почти этого не замечала. Она почти все время лежала в кровати иногда лицом к стене, иногда — уставившись в потолок часами, не понимая, сколько прошло времени. Ей ничего не хотелось, абсолютно ничего. Не рисовать. Не слушать музыку. Не выходить на улицу. Не есть. Не разговаривать. Даже дышать временами казалось слишком тяжелым.       Самым ужасным было то, что Лекса присутствовала буквально во всем. В кружке на столе, которую та когда-то случайно забыла у нее дома. В толстовке, оставленной после ночевки еще зимой. В песнях. В улицах. В привычке автоматически тянуться к телефону, чтобы отправить ей что-то смешное.       Кларк все еще просыпалась с мыслью написать ей, а потом вспоминала — заблокирована. И внутри снова все проваливалось вниз.       Первые дни она все равно пыталась. Писала длинные сообщения, которые никогда не отправлялись.       К: Я просто хочу поговорить       К: Пожалуйста       К: Я скучаю       К: Ты правда готова вот так все закончить?       Сообщения весели с красным восклицательным знаком. Не раз даже звонила, хотя заранее знала результат. Короткие гудки. Пустота. После каждого такого раза Кларк сворачивалась на кровати сильнее и ревела так, будто сердце внутри раздирали руками.       Постепенно она начала закрываться. Сначала перестала отвечать друзьям сразу. Потом почти перестала выходить из комнаты. Потом ее мама начала приносить еду прямо в кровать, потому что иначе Кларк могла не спускаться целый день.       Родители пытались не давить. Мама тихо садилась рядом по вечерам и гладила ее по волосам, думая, что Кларк спит. Отец включал ей старые фильмы, которые она любила в детстве, и делал вид, что не замечает, как она почти не смотрит. Иногда они просто сидели рядом в тишине, потому что уже не знали, как помочь своей дочери.       Октавия приходила почти каждый день. Иногда с мороженым, иногда с тупыми комедиями, иногда просто лежала рядом поверх одеяла и рассказывала какие-то бессмысленные истории, пытаясь вытянуть из Кларк хоть одну настоящую эмоцию.       — Я готова лично полететь в Бостон и ударить Лексу стулом, — мрачно сказала она однажды.       И это был первый раз за неделю, когда Кларк слабо хмыкнула. Рейвен помогала иначе. Спокойно. Без лишних слов. Она приносила конспекты для поступления и уроков, заставляла Кларк хотя бы немного выходить на крыльцо по вечерам и однажды просто забрала у нее телефон после очередной попытки позвонить Лексе.       — Хватит мучить себя, — тихо сказала Рейвен тогда. — Она сделала выбор, Кларк.       Но это не помогло, потому что любовь никуда не делась, вот что оказалось самым жестоким. Кларк все еще любила ее так же сильно. Может, даже сильнее теперь, когда потеряла. Иногда по ночам она перечитывала старые переписки до самого утра.       Фотографии.       Голосовые.       Смешные видео.       Лекса на пляже.       Лекса с краской на носу после ремонта комнаты.       Лекса смеется так сильно, что не может нормально держать камеру.       Кларк смотрела на все это и чувствовала, как внутри медленно становится пусто не резко, не драматично. Просто день за днем исчезало желание что-либо чувствовать вообще. И хуже всего было то, что какая-то часть нее все еще продолжала ждать, что однажды телефон загорится сообщением. «Прости». Или: «Давай поговорим». Или хотя бы просто: «Как ты?»       Но экран оставался пустым. А лето продолжало заканчиваться без Лексы.       Сентябрь наступил слишком быстро, будто лето просто вырвали у Кларк из рук и выбросили, не дав даже нормально прожить его конец. Начался выпускной год. Последний. Тот самый, о котором все вокруг говорили с таким восторгом еще пару лет назад. Футбольные матчи. Подготовка к колледжам. Вечеринки. Выпускной. «Лучшее время вашей жизни».       Кларк хотелось смеяться каждый раз, когда она это слышала, потому что внутри у нее больше ничего не осталось для «лучшего времени». Она ходила в школу как на автопилоте. Просыпалась утром только потому, что мама мягко стучала в дверь уже третий раз подряд. Надевала одежду, почти не глядя. Иногда даже не помнила, что именно на ней было к концу дня.       Тело двигалось само. Ноги шли по знакомым коридорам. Руки открывали шкафчик. Губы автоматически отвечали «нормально», когда кто-то спрашивал, как дела. Но сама Кларк будто все время находилась где-то далеко.       Она перестала чувствовать голод. Перестала нормально спать. Перестала смеяться по-настоящему. Иногда ей казалось, что ее тело живет отдельно от нее самой. Сидит на уроках. Что-то пишет. Кивает учителям.       А внутри — пустота. Тихая. Огромная.       Рейвен однажды поймала ее взглядом посреди урока литературы и потом тихо спросила в коридоре:       — Ты вообще помнишь, что сегодня было на занятии?       — Нет, — Кларк честно посмотрела на нее пару секунд.       И Рейвен тогда впервые действительно испугалась. Октавия продолжала тащить ее за собой почти насильно. На обеды. На трибуны после уроков. На школьные мероприятия.       — Ты не можешь сгнить в комнате до выпускного, Кларк, — раздраженно говорила она, натягивая ей на голову школьную толстовку перед очередным матчем. Но даже там Кларк сидела как призрак. Шум трибун проходил мимо нее. Музыка не цепляла. Смех раздражал своей нормальностью.       Весь мир продолжал жить дальше так легко, будто ничего не произошло. Иногда Лекса снилась ей, особенно под утро. Во снах все было по-старому: они сидели на капоте машины, ели картошку фри после школы, спорили из-за музыки или просто шли рядом по улице плечом к плечу. И каждый раз Кларк просыпалась с тем коротким, страшным мгновением счастья, когда мозг еще не успел вспомнить реальность.       А потом приходила боль. Снова. Каждый чертов раз.       Однажды в октябре Кларк случайно увидела фотографию Лексы. Беллами листал телефон за обедом, и снимок мелькнул всего на секунду — Лекса где-то в кампусе, в толстовке университета, с новыми людьми вокруг.       Она улыбалась спокойно, легко, будто ничего не потеряла. Кларк тогда резко отвернулась и почти сразу вышла из кафетерия. Ее стошнило в школьном туалете спустя пять минут. После этого Беллами больше никогда не показывал фотографии при ней. Иногда Кларк ненавидела себя за то, насколько слабой стала.       Раньше она была другой. Громкой. Живой. Упрямой. Лекса всегда говорила, что Кларк похожа на солнце — слишком яркая, чтобы ее не заметить. Теперь же ей казалось, будто внутри все давно погасло.       К октябрю учителя начали беспокоиться. Она все еще хорошо училась — скорее по привычке, чем из желания. Но перестала поднимать руку на уроках. Перестала спорить. Перестала рисовать на полях тетрадей. Даже ее джинсовка теперь чаще валялась в шкафу, как будто Кларк постепенно исчезала сама из себя. И самое страшное — она уже почти привыкла к этой пустоте.       Очередное утро снова пришло слишком рано.       Кларк лежала на спине и смотрела в потолок уже, кажется, минут двадцать. За окном едва начинало светлеть. Серое октябрьское небо давило на город тяжелыми тучами, а в комнате было холодно — она снова уснула, не закрыв окно до конца.       Но подняться все равно не могла, тело будто стало неподъемным. Словно кто-то ночью привязал к ее рукам и ногам гири, и теперь даже мысль о том, чтобы просто сесть, казалась невозможной.       Будильник давно замолчал. Потом снова зазвонил второй. Потом третий. Кларк даже не выключала их сразу, просто слушала, потому что любое движение требовало слишком много сил. Она медленно закрыла глаза, чувствуя, как внутри снова начинает расползаться знакомая тяжесть.       «Надо встать».       Тишина.       «Кларк, просто сядь».       Ничего.       Иногда ей казалось, будто ее сознание и тело больше не связаны между собой. Будто мозг говорит одно, а организм просто отказывается слушаться. Она выдохнула и уставилась в потолок снова.       — Ладно, — хрипло пробормотала Кларк самой себе. — Давай договоримся, — голос после сна звучал чужим. — Просто сесть. Больше ничего.       Несколько секунд ничего не происходило, но потом она медленно, будто через толщу воды, поднялась на локтях. Сердце сразу заколотилось от этого минимального усилия.       — Хорошо, — тихо сказала Кларк, тяжело дыша. — Теперь ноги на пол. И все.       Паркет оказался ледяным. Она сидела так еще минуту, опустив голову и собирая остатки сил.       — Видишь? Уже лучше. Теперь ванная. Только ванная.       Иногда только так и получалось жить. Маленькими командами самой себе. Маленькими сделками с собственным телом. Если не думать о целом дне — становилось чуть менее страшно.       В ванной яркий свет ударил по глазам. Кларк долго стояла под горячей водой, почти не двигаясь. Пар медленно заполнял комнату, стекло зеркала запотело, а внутри все равно оставалось холодно. Она механически вымыла волосы, натянула толстовку, джинсы, даже почти расчесалась. Автопилот.       Когда Кларк вернулась в комнату за рюкзаком, взгляд случайно зацепился за фотографию возле стола. Закат. Старый снимок, который она сделала еще летом на полароид. Неровный горизонт, оранжево-розовое небо и кусок приборной панели внизу кадра. И ее накрыло мгновенно, память пришла такой яркой, будто это было вчера.

***

      Первая настоящая поездка вдвоем после получения прав.       Лекса тогда выпросила у родителей машину «всего на час», а в итоге они катались почти до ночи. Кларк помнила теплый воздух, запах бензина и чужих духов, тихую музыку из старых колонок и то, как Лекса одной рукой держала руль, отбивая пальцами ритм по дверце машины.       Они орали песни так фальшиво, что в какой-то момент обе начали смеяться прямо посреди припева. А потом Лекса вдруг опустила все окна. Ветер ворвался в салон резко и шумно. Волосы Кларк сразу растрепало во все стороны, толстовка надулась воздухом, а Лекса смеялась так открыто, так легко, глядя на нее буквально секунду вместо дороги.       — Ты выглядишь как золотистый одуванчик! — прокричала она сквозь музыку.       — Следи за дорогой, идиотка! — задыхаясь от смеха, орала Кларк в ответ.       Солнце тогда садилось прямо перед ними, окрашивая все вокруг в теплое золото.       И Кларк помнила совершенно отчетливо одну мысль, промелькнувшую у нее в тот момент:       «Если счастье выглядит как что-то — то вот так».

***

      В груди резко заболело. Настолько сильно, что Кларк пришлось схватиться пальцами за край стола. Потому что сейчас от того вечера осталась только фотография и пустота после нее.       Кларк вышла из дома почти на автомате, даже не заметив, что так и не позавтракала. Мама что-то крикнула ей вслед из кухни — кажется, про тосты или хотя бы яблоко с собой — но входная дверь уже закрылась за ее спиной.       Утро оказалось неожиданно ярким. Солнце било по глазам так резко, будто на улице все еще был сентябрь, а не конец октября. Воздух оставался холодным, кусал щеки и кончики пальцев, но небо над пригородом растянулось чистое, синее, почти летнее. Кларк медленно пошла вниз по улице, пряча руки в карманы толстовки.       Под ногами шуршали сухие листья. Чьи-то газоны уже покрылись тонкой изморозью. Из соседнего дома пахло кофе и жареным беконом.       И почему-то именно это добило ее сильнее всего, потому что раньше такие утра всегда начинались одинаково.

***

      Лекса уже ждала ее снаружи, почти каждое утро. Стояла возле ее дома в огромной темной куртке, пряча нос в шарф и грея ладони дыханием. Волосы выбивались из-под капюшона, щеки краснели от холода, а глаза все равно сонно улыбались, стоило Кларк выйти за калитку.       — Господи, Гриффин, ты собираешься быть быстрее хоть когда-нибудь? — ворчала Лекса, хотя сама приходила минут на пятнадцать раньше.       Кларк только закатывала глаза и подходила ближе. Лекса почти сразу ловила ее за руку. Всегда холодная. Всегда ледяная.       — Грей меня, — совершенно серьезно говорила она, переплетая их пальцы. — И вообще ты должна мне кофе за такие жертвы.       — Ты сама приходишь раньше.       — Потому что без меня ты однажды забудешь дорогу в школу.       А потом они шли по улице вместе, толкаясь плечами, споря из-за музыки в наушниках или обсуждая, кто из учителей сегодня первым испортит им настроение.

***

      Тогда Кларк даже не думала, что может быть настолько счастлива просто от чьего-то присутствия рядом. Сейчас же рядом никого не было. Только ветер. Только чужие машины проезжали мимо. Только пустота, ставшая слишком привычной.       Кларк резко вынырнула из воспоминаний посреди перехода, будто снова вернулась в свое тело после долгого отсутствия. В груди неприятно заныло. Она опустила взгляд на собственные руки, спрятанные в карманах толстовки, и тихо, почти неслышно прошептала:       — Должна тебе кофе…       Слова растворились в холодном воздухе. А Кларк просто продолжила идти к школе с той же пустотой внутри, которая теперь сопровождала ее повсюду.       Для Кларк Лекса была везде. Это оказалось самым страшным. Не сам отказ. Не блокировка. Даже не то, что Лекса уехала, не попрощавшись нормально. А то, что после ее исчезновения мир не стал пустым. Наоборот. Он оказался переполнен Лексой.       Она была буквально во всем. В песнях по радио, которые они орали в машине летом. В запахе черного кофе навынос. В чужом смехе за спиной, который иногда на секунду казался до боли похожим на ее. В длинных темных волосах случайных девушек в школьных коридорах.       Кларк постоянно оборачивалась инстинктивно, неосознанно. Будто мозг все еще ожидал увидеть Лексу рядом.       Вот сейчас.       На парковке.       У шкафчиков.       На крыльце школы.       Но рядом каждый раз оказывался кто-то другой. Иногда Кларк ловила себя на том, что все еще думает о Лексе в настоящем времени.       «Надо показать это Лексе».       «Лексе бы понравилось».       «Надо написать ей».       А потом реальность снова резко врезалась под ребра. Некому писать.       Особенно тяжело было по вечерам, потому что именно вечера всегда были «их». Лекса приходила к ней через окно, если родители уже спали. Или Кларк тащилась через две улицы к дому Вудсов в огромной толстовке поверх пижамы. Они лежали рядом до трех утра, обсуждая все подряд — фильмы, музыку, будущее, тупых людей из школы. Иногда молчали. Иногда просто слушали музыку в одном наушнике на двоих.       Кларк раньше даже не замечала, насколько естественно Лекса вплелась в каждую часть ее жизни. Как дыхание. Как привычка. Как что-то постоянное и незыблемое. Она не думала, что можно настолько сильно скучать по человеку. Настолько физически. Будто организм действительно переживает потерю чего-то жизненно важного.       Иногда Кларк просыпалась среди ночи с четким ощущением, что ей срочно нужно к Лексе. Просто увидеть ее. Услышать. Убедиться, что она существует где-то в этом мире все еще рядом.       А потом приходило осознание.       Бостон.       Блокировка.       Тишина.       И грудную клетку снова начинало сдавливать изнутри. Кларк никогда раньше не понимала фразы про то, что любовь может «болеть». Теперь понимала слишком хорошо, потому что это действительно была боль. Тупая утром. Острая ночью. Тянущая в груди днем. И постоянная.       Иногда ей становилось страшно от самой себя. От того, насколько огромным местом Лекса оказалась внутри нее. Будто вся ее жизнь годами незаметно выстраивалась вокруг одного человека — его голоса, его присутствия, его привычки быть рядом.       И только потеряв Лексу, Кларк поняла настоящую глубину своей любви. Она любила ее не как первую школьную влюбленность, не как красивую мечту. Лекса была для нее домом. А теперь Кларк жила с ощущением, будто этот дом однажды просто исчез за ночь.