Часть 3
19 мая 2026 г., 22:27
К концу ноября Кларк похудела так сильно, что это стало невозможно игнорировать. Свитеры висели на ней мешком. Под глазами залегли постоянные тени, а движения стали медленными, будто даже собственное тело утомляло ее.
Она почти перестала есть нормально. Не специально. Просто забывала. Еда потеряла вкус еще несколько месяцев назад. Иногда мама буквально ставила тарелку ей в руки и сидела рядом, пока Кларк механически жевала хоть что-то. Иногда этого хватало на пару укусов. Иногда — нет.
Тот вечер начался обычно. Кларк сидела на кухне, бессмысленно листая телефон, пока родители тихо переговаривались о чем-то возле плиты. В доме пахло томатным супом и жареным хлебом. Она помнила, как мама поставила перед ней тарелку. Помнила, как отец спросил про школу. Помнила, как в какой-то момент перед глазами вдруг поплыло. А потом — темнота.
Когда Кларк пришла в себя, она уже лежала на диване в гостиной. Мама сидела рядом слишком бледная. Отец держал ее за запястье, проверяя пульс.
— Ты упала в обморок, — тихо сказал он.
Кларк только моргнула. Честно говоря, ей было почти все равно. И именно это напугало родителей сильнее всего.
Через неделю она уже сидела в кабинете психотерапевта. Небольшая комната с мягким светом, книжными полками и огромным креслом у окна раздражала своей уютностью. Будто здесь специально все было сделано для людей, которые еще чувствовали что-то нормальное.
Кларк сидела на краю дивана, натянув рукава толстовки почти до кончиков пальцев. Доктор Харрис выглядел лет на сорок с чем-то. Спокойный голос, очки, темно-синий свитер. Ничего пугающего. Это почему-то раздражало тоже.
— Кларк, — мягко начал он, — твои родители очень переживают за тебя.
— Знаю, — голос у нее звучал пусто.
— А ты сама переживаешь за себя?
Кларк долго молчала, потом пожала плечами.
Доктор Харрис не отвел взгляд и не начал читать нотации. Просто кивнул, будто ожидал такого ответа. Это было непривычно.
— Расскажешь, что произошло?
И Кларк вдруг устало выдохнула. Потому что все вокруг последние месяцы ходили вокруг темы так осторожно, будто ее сердце — открытая рана. А она уже устала делать вид, что все не настолько плохо.
— Я влюбилась в свою лучшую подругу, — тихо сказала Кларк, глядя куда-то в пол. — А она меня нет.
— Не особо.
Слова прозвучали удивительно просто, хотя внутри все равно болезненно кольнуло.
— И после этого ты начала чувствовать… что?
— Ничего. И одновременно слишком много, — Кларк усмехнулась без капли веселья. Она сжала пальцы сильнее в рукавах. — Сначала было больно постоянно. Прямо физически. А потом будто… выключилось все.
— Что значит «выключилось»? — Доктор Харрис слегка наклонил голову.
Кларк задумалась.
— Мне ничего не хочется. Вообще. Я раньше любила рисовать, музыку, поездки, друзей… Сейчас все одинаковое. Никакое, — она сглотнула. — Будто мое тело просто продолжает жить без меня.
В кабинете ненадолго повисла тишина.
— А когда ты в последний раз чувствовала себя счастливой?
И вот тут стало по-настоящему тяжело, потому что ответ пришел сразу. Лекса. Всегда Лекса. Кларк отвела взгляд к окну.
— Летом, наверное. До всего этого.
Доктор Харрис кивнул медленно, что-то записывая.
— Кларк, то, что ты переживаешь сейчас, похоже на депрессивный эпизод. Особенно после эмоциональной потери такой силы.
— Звучит драматично, — она коротко хмыкнула.
— А ощущается?
Кларк замолчала. Потом очень тихо ответила:
— Да.
Впервые за долгое время кто-то назвал происходящее вслух. Не «сложным периодом». Не «подростковыми эмоциями». Депрессией. Почему-то от этого стало одновременно страшнее и легче. Доктор Харрис отложил ручку.
— Я хочу предложить тебе одну вещь. Начни писать. Все подряд. Мысли, воспоминания, злость, пустоту — неважно. Не пытайся делать это красиво или правильно. Просто вытаскивай это из головы на бумагу.
— И что это даст? — Кларк нахмурилась.
— Иногда, когда чувства слишком долго остаются внутри, они начинают разрушать человека изнутри. А письмо помогает придать им форму.
Она долго молчала, потом вдруг тихо спросила:
— А если я уже разрушаю себя?
Врач посмотрел на нее очень внимательно. И впервые за весь разговор Кларк почувствовала, что ее действительно видят насквозь.
— Тогда мы попробуем остановить это вместе, — спокойно ответил он.
И почему-то именно после этих слов у Кларк впервые за несколько месяцев предательски защипало глаза.
Кларк начала ходить к доктору Харрису 2 раза в неделю. Сначала родители почти силой возили ее на встречи, переживая, что в какой-то момент она просто перестанет выходить из комнаты совсем. Но постепенно это стало… привычкой.
Каждый вторник и пятницу Кларк сидела в том же мягком кресле возле окна, поджав под себя ноги в огромной толстовке, и спокойно отвечала на вопросы врача. Удивительно, но ей не было страшно. Наверное, потому что внутри уже почти не осталось ничего, что можно было бы спрятать.
Доктор Харрис спрашивал о Лексе. О детстве. О любви. О том, почему Кларк ощущает себя «отключенной» от мира. И Кларк отвечала, без истерик, без попыток увильнуть. Иногда ровно, иногда с болезненной усмешкой, иногда часами глядя в одну точку, пока подбирала слова для вещей, которые раньше даже самой себе боялась произнести.
— Ты все еще злишься на нее? — спросил доктор однажды.
Кларк тогда долго молчала.
— Нет.
— Совсем?
— Это было бы проще, — Она медленно покачала головой.
И в этом была проблема. Кларк не ненавидела Лексу. Не могла. Даже после блокировки. Даже после исчезновения. Она все еще любила ее с той же разрушительной силой.
Писать на бумаге оказалось почти невыносимо. Белые страницы раздражали. Казались слишком пустыми. Слишком настоящими. Поэтому однажды ночью Кларк просто открыла старый чат с Лексой. Тот самый с тысячами сообщений, фотографиями, голосовыми, шутками длиной в несколько лет. Вверху все еще висело короткое «в сети давно».
И Кларк начала писать туда. Она знала, что сообщения не дойдут.
Знала, что Лекса ее никогда не прочитает, но почему-то именно так становилось легче дышать.
Доктор Харрис не запретил.
— Иногда человеку нужно ощущение, что его все еще слушают, — спокойно сказал он. — Даже если ответа не будет.
И Кларк продолжила. Каждый вечер. Иногда по несколько сообщений подряд. Иногда одно короткое предложение среди ночи. О школе. О погоде. О том, что снова забыла поесть. О том, что скучает. О Лексе. Всегда о Лексе.
К: Лекса, сегодня у нас выпал первый снег. Октавия чуть не убилась на парковке, потому что решила пробежать по льду в своих идиотских ботинках. Ты бы смеялась.
Хотя ты, наверное, и сейчас смеешься где-нибудь в Бостоне.
Я сегодня опять была у врача. Да, у настоящего психотерапевта. Представляешь? Мама бы сказала, что это «работа с эмоциональным состоянием», а я бы раньше закатила глаза.
Он говорит, что у меня депрессия. Звучит странно, потому что мне все еще кажется, будто я просто сломалась где-то в августе и никак не могу починиться обратно.
Я рассказала ему про тебя. Почти все. Про площадку. Про машину летом. Про то, как ты грела руки об мои ладони и воровала мой кофе и еще много чего.
И знаешь, что самое тупое? Даже сейчас, после всего, я все равно первым делом думаю о тебе, когда что-то происходит.
Сегодня увидела девушку с такими же длинными волосами, как у тебя, и сердце реально остановилось на секунду. Это уже похоже на сумасшествие.
Я очень стараюсь жить дальше. Правда стараюсь. Хожу в школу. Отвечаю людям. Даже ем иногда нормально. Но внутри все еще ощущение, будто тебя вырвали из моей жизни вместе с какой-то частью меня самой.
И я не знаю, пройдет ли это вообще когда-нибудь.
Наверное, ты бы сейчас сказала, что я драматизирую.
Но я все равно скучаю по тебе каждый день. И все равно люблю тебя.
Я больная, да?
Через месяц доктор Харрис впервые заговорил о таблетках. Кларк сидела между родителями на диване в кабинете, уставшая после школы и почти безразличная ко всему происходящему. Мама нервно сжимала пальцы. Отец выглядел непривычно серьезным.
— Я думаю, нам стоит подключить медикаментозную поддержку, — спокойно сказал доктор Харрис. — У Кларк выраженные симптомы депрессивного эпизода: апатия, проблемы с питанием, эмоциональное истощение, нарушения сна.
Кларк смотрела в пол, почти не реагируя.
— Это навсегда? — тихо спросила мама.
— Нет. Это помощь организму, пока он не справляется сам.
Кларк тогда только коротко хмыкнула.
— Мое тело вообще давно ничего не умеет само.
Мама болезненно посмотрела на нее, но доктор Харрис ответил спокойно:
— Значит, сейчас мы поможем ему вместе.
Потому что где-то глубоко внутри уже начала понимать: одна она действительно больше не справляется.
— То есть, я не буду в депрессии, но…и радости я тоже испытывать не буду? — уточника Кларк, даже улыбаясь в этот момент.
— Будете, обязательно будете, — спокойно ответил Харрис, смотря на реакцию Кларк. — Со временем. Если быть откровенным, то сначала будет что-то похожее на ломку, мир покажется довольно унылым местом, но это уже будет не депрессия. Это жизнь. Те, эмоции, которые ты испытываешь сейчас, вывернуты на максимум, и мы повернем регулятор их в нормальное состояние.
Кларк не понимала, как это возможно сделать, как можно таблеткой заменить человека, стереть или обесценить чувства к нему. Она посмеялась, смотря на своих родителей и врача. Ее смех они не слышали очень давно…
— Мам, пап...почему у вас лица, будто вы меня хороните? — с улыбкой она посмотрела на них.
— Мы переживаем Кларк…за тебя, — нежно обняла свою дочь и прижала к себе.
И Кларк не стала спорить.
