Я все еще пишу тебе

      Таблетки не сделали все лучше сразу. Не случилось никакого волшебного утра, в которое Кларк проснулась бы счастливой. Первые недели были странными, будто кто-то медленно подкручивал настройки внутри нее, а организм не понимал, как на это реагировать.       Ее все еще накрывала тоска. Все еще болело внутри при мысли о Лексе. Но постепенно исчезло самое страшное — ощущение бесконечной черной ямы, в которую она падала каждый день. Теперь пустота стала… тише. Не такой острой. Не такой удушающей.       Кларк все еще уставала от жизни. Но хотя бы начала вставать с кровати без многочасовых переговоров с собственным телом. Иногда даже завтракала сама.       Мама замечала это сразу, стараясь не показывать слишком явную радость, чтобы не спугнуть хрупкий прогресс. Отец снова начал осторожно шутить за ужином, а Октавия однажды драматично разрыдалась посреди кафетерия, когда Кларк впервые за месяцы сама предложила пойти после школы за кофе.       — Господи, она возвращается к людям! — всхлипнула Октавия, хватаясь за сердце.       — Ты пугаешь окружающих, — устало сказала Рейвен, хотя сама улыбалась слишком облегченно.       Кларк даже смогла тихо рассмеяться. И это всех почти шокировало, но вместе с улучшением пришло другое чувство. Вина. Потому что иногда Кларк ловила себя на том, что несколько часов подряд не думала о Лексе. И тогда внутри сразу что-то болезненно сжималось. Будто двигаться дальше — предательство.       Она все еще писала ей. Каждые несколько дней. Иногда ночью. Иногда после школы. Иногда прямо после терапии. Это стало ритуалом. Единственным местом, где Кларк все еще могла говорить с Лексой так, будто та не исчезла из ее жизни полностью.       К: Сегодня врач спросил, когда я в последний раз чувствовала что-то кроме усталости. И я опять подумала о тебе. Это уже даже смешно. Ты буквально прописалась у меня в голове без арендной платы.       Мне начали помогать таблетки. Наверное.       По крайней мере я больше не лежу по четыре часа утром, пытаясь заставить себя просто встать. Это уже прогресс, да?       Октавия сказала, что, если я еще раз забуду поесть, она будет кормить меня насильно. Я верю, что она реально способна это сделать.       Я скучаю по тебе. Все еще.       Иногда сообщения были совсем короткими.       К: Сегодня увидела закат такого же цвета, как в тот вечер в машине. До сих пор ненавижу тебя за то, что теперь любое красивое небо автоматически связано с тобой.       А иногда Кларк писала много. Очень много, будто боялась, что, если остановится — окончательно потеряет Лексу даже внутри себя.       К: У нас сегодня был разговор про будущее в классе, и я поняла, что больше вообще не умею представлять его нормально.       Раньше в любой моей мысли о будущем автоматически была ты. Даже в мелочах. Как мы снимем квартиру. Как будем спорить из-за музыки по утрам. Как ты опять будешь воровать мой кофе и делать вид, что это не ты.       Это так тупо, потому что ты никогда даже не обещала мне ничего такого. Это все было только в моей голове.       Но я почему-то успела привыкнуть к мысли, что ты всегда будешь рядом. И знаешь… я все еще не злюсь на тебя. Наверное, должна. Рейвен бы точно злилась.       Но я просто скучаю.       К концу января Кларк начала выглядеть чуть более живой. Она все еще была тихой. Все еще быстро уставала от людей и шума. Но в глазах иногда снова появлялось что-то настоящее. Не счастье пока, скорее слабое напоминание о том, что внутри нее еще осталось место для жизни.       Доктор Харрис однажды заметил это первым.       — Ты снова начинаешь чувствовать мир вокруг себя, — спокойно сказал он во время одной из встреч.       Кларк тогда долго думала над его словами, потому что он был прав и это пугало. Но одновременно где-то глубоко внутри впервые за долгое время появилась крошечная, почти незаметная мысль: «Может быть… я все-таки не останусь такой навсегда».       Постепенно сообщения Лексе стали менее болезненными. Не потому, что Кларк разлюбила ее. Нет. Просто жизнь вокруг начала медленно двигаться дальше, и Кларк — нехотя, осторожно — двигалась вместе с ней.       Теперь она писала Лексе уже не только о боли. Иногда о чем-то смешном. Иногда о школе. Иногда просто потому, что все еще не могла прожить день, не поговорив с ней хотя бы вот так. Это стало странной привычкой, похожей на дыхание перед сном.       Кларк рассказывала ей обо всем, что происходило. О том, как Октавия снова устроила хаос на уроке химии и чуть не подпалила рукав своему лабораторному халату. О том, как Финн получил штраф за слишком быструю езду и теперь трагично называл себя «жертвой системы». О том, как Рейвен впервые за год реально рассмеялась так громко, что на нее обернулся весь кафетерий. И о себе тоже.       К: Сегодня я была на вечеринке у Миллеров.       Да, добровольно. Ты можешь гордиться мной.       Там было ужасно шумно, Финн опять пытался флиртовать вообще со всем, что двигается, а Октавия танцевала на столе под какую-то отвратительную песню из двухтысячных.       Раньше ты бы точно стояла рядом со мной у стены и закатывала глаза на всех одновременно. Я даже поймала себя на том, что автоматически искала тебя взглядом в комнате. Это уже рефлекс какой-то.       Но знаешь… впервые за долгое время мне не хотелось сразу уйти домой. Это странно признавать.       Иногда Кларк перечитывала собственные сообщения и понимала, что они постепенно меняются вместе с ней. В них все еще было слишком много Лексы. Слишком много любви. Но теперь между строк снова начала появляться сама Кларк.       В феврале началась настоящая истерия вокруг выпускного бала. Школа будто сошла с ума. Все обсуждали платья, костюмы, лимузины, рестораны и то, кто кого уже пригласил. В коридорах постоянно кто-то визжал, снимал видео или бегал с цветами.       Кларк сначала старалась держаться от этого подальше. Ей казалось неправильным даже думать о выпускном без Лексы. Потому что раньше в ее голове все было уже давно придумано. Они бы пошли вместе. Конечно вместе.       Лекса бы ворчала из-за толпы. Кларк заставила бы ее танцевать хотя бы один медленный танец. А потом они бы сбежали раньше всех кататься по ночному городу. Но теперь эти мысли только болезненно тянули где-то под сердцем. И все же жизнь продолжала происходить.       Однажды после истории к шкафчику Кларк подошел парень из параллели — высокий, нервный, с букетом каких-то слишком ярких цветов. Он так сильно волновался, что чуть не уронил папку себе на ногу.       — Эм… Гриффин? Ты… ну… может, пойдешь со мной на бал?       Кларк тогда замерла в настоящем шоке. Не потому, что ее никто раньше не приглашал. Скорее, потому что за последние месяцы она почти перестала воспринимать себя как человека, которого вообще можно хотеть рядом. Она отказала мягко. Потом был еще один. И еще.       Октавия после третьего приглашения драматично заявила:       — Это официально. Кларк Гриффин снова горячая тема школы.       — Замолчи, — простонала Кларк, пряча лицо в ладонях.       Но вечером все равно написала Лексе.       К: Меня сегодня опять позвали на выпускной. Это уже четвертый человек за месяц, и я начинаю подозревать какой-то заговор. Если честно, все это ощущается очень странно.       Будто все вокруг внезапно вернулись к нормальной жизни, а я только сейчас пытаюсь понять, как вообще снова быть человеком среди людей.       И еще более странно то, что раньше я даже не представляла себе выпускной без тебя. В моей голове ты всегда стояла рядом.       Иногда мне кажется, что какая-то часть меня до сих пор живет в той версии будущего, где мы не потеряли друг друга. Но сегодня… сегодня я впервые подумала, что, может быть, однажды воспоминания о тебе перестанут делать мне так больно.       Хотя любить тебя я, кажется, все равно не перестану никогда. Весна пришла к Кларк медленно. Не как резкое спасение. Не как внезапное счастье. Скорее как первое тепло после слишком долгой зимы, когда снег еще лежит вдоль дорог, но воздух уже пахнет чем-то новым.       Она начала жить снова — и сама не заметила, в какой именно момент это произошло. Наверное, постепенно.       Сначала Кларк просто стала чаще выходить из комнаты. Потом начала делать домашние задания не потому, что «надо», а потому что действительно хотела поступить. Потом однажды проснулась утром раньше будильника и вдруг поняла, что впервые за долгое время ей не тяжело открывать глаза.       Терапия помогала. Таблетки помогали. Время — тоже. Хотя мысль о Лексе все еще жила внутри постоянно. Просто теперь не разрушала ее изнутри каждый день.       Кларк снова начала рисовать. Сначала карандашом на полях тетрадей. Потом — краской по ночам, сидя на полу комнаты в старой футболке. Родители однажды застали ее за этим и переглянулись так тихо и счастливо, что Кларк сделала вид, будто не заметила.       Она готовилась к экзаменам почти одержимо. Рейвен помогала с физикой. Беллами — с историей. Октавия в основном мешала, но зато приносила кофе и заставляла Кларк выходить на воздух каждые пару часов.       И Кларк действительно старалась. Потому что впервые за несколько месяцев внутри снова появилось будущее пока еще размытое, пока еще страшное, но уже существующее.       Выпускной наступил неожиданно быстро. Весь дом в тот вечер пах лаком для волос, духами и маминым волнением. Кларк долго стояла перед зеркалом, поправляя тонкие бретели платья. Оно было темно-синим — почти черным при слабом свете, но на солнце ткань отливала глубоким сапфиром. Платье мягко облегало фигуру и открывало плечи, а светлые волосы мама уговорила оставить распущенными, лишь слегка подкрутив концы.       Кларк смотрела на свое отражение и чувствовала странное раздвоение внутри. С одной стороны — она действительно выглядела красивой, повзрослевшей, живой. С другой — какая-то часть нее все еще ожидала услышать за спиной знакомое: «Ты опять слишком долго собираешься, Гриффин».       Но позади была только мама с дрожащей улыбкой в глазах.       — Ты такая красивая, малыш.       И Кларк впервые за долгое время поверила в это хотя бы немного.       Зал для выпускного сиял огнями и золотыми украшениями. Музыка гремела слишком громко, люди смеялись, фотографировались, танцевали. Все выглядели счастливыми. И, что удивительно, Кларк больше не чувствовала себя чужой среди этого. Она танцевала с Октавией. Смеялась над тупыми шутками Финна. Даже позволила Рейвен затащить себя в общую фотку возле сцены. А потом в какой-то момент все равно оказалась у стены с бокалом пунша в руках. Просто чтобы перевести дыхание. И именно тогда автоматически потянулась за телефоном. Старый чат был все там же. Кларк смотрела на экран несколько секунд, а потом начала печатать.       К: Я на выпускном. И да, это именно тот момент, о котором мы шутили еще в девятом классе, когда говорили, что все будут выглядеть слишком нарядно и вести себя так, будто снимаются в подростковом фильме.       Ты была права. Финн действительно пришел в костюме, как у мафиози.       Я сегодня впервые за долгое время чувствую себя… нормально, не идеально, не счастливо на сто процентов, но живой. Это странно.       Раньше мне казалось, что после тебя жизнь просто закончится. А сейчас я стою посреди шумного зала, смотрю на людей вокруг и понимаю — она все-таки продолжается.       Хотя часть меня все равно до сих пор ищет тебя в толпе. Ты бы сейчас точно стояла рядом со мной у стены и говорила что-нибудь язвительное про медленные танцы.       И знаешь… я больше не на себя за то, что все еще люблю тебя. Ты не виновата, что ничего не чувствуешь ко мне, а я не виновата, что сгораю от чувств к тебе.       Для меня между нами было все, кроме будущего. Чувства, взгляды, смех, тишина и бессонные ночи. Я жила в красивом «сейчас», но не знала, что оно не продлится.       Слишком много для мимолетного, слишком недостаточно для навсегда.       Наверное, некоторые люди просто остаются внутри навсегда.       Лето после выпускного ощущалось совсем иначе. Не как разрушенное лето после отъезда Лексы. Не как бесконечное выживание между терапией, таблетками и попытками просто подняться с кровати. Теперь впереди действительно была жизнь настоящая, новая.       Кларк поступила на факультет арт-дизайна для игровых проектов — и до сих пор иногда не могла поверить, что у нее получилось. Когда пришло письмо о зачислении, она перечитывала его раза четыре, сидя прямо на полу кухни.       — Я поступила… — тихо сказала Кларк тогда, будто боялась спугнуть момент.       Октавия заорала так громко, что соседи наверняка решили, будто кто-то умер или выиграл лотерею. Рейвен просто крепко обняла ее. А мама расплакалась прямо у холодильника. И впервые за очень долгое время Кларк почувствовала настоящую гордость за себя.       Осенью они переехали. Небольшая квартира недалеко от кампуса стала их новым домом на троих. Старая. Немного тесная. С кривыми деревянными полами, шумными трубами и окнами, которые плохо закрывались во время дождя. Но она была их.       Комната Кларк постепенно снова начала напоминать ее саму. На стенах появились распечатки концепт-артов из любимых игр. На столе — планшет для рисования, кружки с недопитым кофе и хаос из карандашей. На подоконнике Октавия зачем-то поставила кактус с глазами, нарисованными маркером.       Они постоянно жили в шуме. Рейвен ругалась на них обеих за грязную посуду. Октавия в три часа ночи могла начать печь панкейки «для моральной поддержки».       Кларк часто засыпала прямо за ноутбуком во время работы над очередным проектом. Студенческая жизнь оказалась одновременно ужасно тяжелой и невероятно живой.       Дедлайны. Бессонные ночи. Кофе литрами. Пицца в коробках прямо на полу. Случайные вечеринки после сдачи проектов.       Кларк училась рисовать окружение для игр, персонажей, интерфейсы. Иногда сидела в студии до двух ночи, полностью потеряв счет времени, потому что впервые за долгое время чувствовала настоящий интерес к тому, что делает.       И это пугало ее тоже, потому что жизнь действительно продолжалась. Даже без Лексы, но она все равно оставалась частью этой жизни. Кларк продолжала писать ей. Уже не каждый день — скорее тогда, когда особенно хотелось поделиться чем-то важным. Словно где-то глубоко внутри все еще существовала привычка рассказывать Лексе обо всем первой.       К: Я переехала. У нас с Октавией и Рейвен теперь квартира, которая выглядит так, будто в ней одновременно живут студенты, еноты и последствия плохих решений.       Октавия чуть не устроила пожар в первую неделю, потому что решила готовить бекон пьяной после вечеринки. Рейвен до сих пор угрожает ее выселить.       А еще я поступила именно туда, куда хотела. На арт-дизайн для игровых проектов. Иногда я сижу ночью над концептами персонажей и вдруг понимаю, что мне правда нравится жить. Представляешь? Это до сих пор звучит непривычно даже в моей голове.       Сегодня рисовала закат для проекта и поймала себя на мысли, что все еще автоматически представляю, понравился бы он тебе или нет. Наверное, это уже навсегда.       Иногда Кларк замечала, что воспоминания о Лексе больше не ломают ее пополам. Теперь они скорее жили внутри тихой, глубокой тоской. Как шрам, который уже зажил, но все еще ноет в плохую погоду.       Однажды вечером они втроем сидели на полу гостиной среди учебников и коробок от еды. Октавия что-то громко рассказывала, размахивая вилкой, Рейвен спорила с преподавателем по почте, а Кларк вдруг поймала себя на простой мысли: «Она счастлива.» Не идеально. Не постоянно. Но по-настоящему счастлива в этом моменте. И все равно позже той ночью она открыла старый чат и написала Лексе еще одно сообщение, потому что некоторые люди действительно остаются с тобой, даже когда давно ушли.       Ко второму курсу Кларк в университете знали почти все. Сначала — из-за ее работ, потом — из-за нее самой. Ее концепты начали разлетаться по студенческим форумам, преподаватели все чаще показывали ее проекты младшим курсам как примеры, а однажды какой-то парень из соседнего факультета назвал ее «той самой девушкой, которая рисует как будто кадры из AAA-игр». Октавия потом неделю издевалась над ней из-за этого.       — Ты буквально университетская знаменитость, Гриффин. Скоро у тебя будут фанаты и мерч.       — Я тебя выселю, — устало отвечала Кларк, не отрываясь от планшета.       Но в глубине души ей все-таки нравилось чувствовать себя… заметной.       Она снова научилась смеяться легко. Научилась спорить с преподавателями до хрипоты. Научилась сидеть с друзьями до рассвета на крыше общежития после вечеринок.       И люди начали тянуться к ней. Кларк приглашали на свидания постоянно. Парни. Девушки. Иногда сразу слишком уверенные в себе люди, от которых Октавия потом шипела:       — Если этот идиот еще раз посмотрит на тебя как на произведение искусства, я его укушу.       Сначала Кларк отказывалась автоматически, потом однажды все-таки согласилась, потому что доктор Харрис однажды сказал ей очень простую вещь:       «Двигаться дальше — не значит предавать свое прошлое».       И Кларк пыталась. Правда пыталась. Она ходила на свидания. Пила дешевый кофе в круглосуточных кафе. Гуляла по ночному кампусу. Целовалась с людьми под музыку на вечеринках. Иногда даже оставалась у кого-то до утра. Секс тоже был. Не потому, что ей хотелось забыться. Скорее, потому что она честно пыталась понять себя заново. Свои желания. Свое тело. Свою способность быть рядом с кем-то после Лексы. И каждый раз все было… нормально, хорошо иногда, комфортно, тепло. Но не так. Никогда не так.       После таких ночей Кларк почти всегда лежала без сна, глядя в потолок чужой комнаты, а потом все равно открывала старый чат.       К: Я сегодня была на свидании с девушкой с факультета музыки. Она красивая. У нее веснушки и привычка смеяться в кружку с кофе. Тебе бы она, наверное, понравилась.       И все было хорошо. Правда. Мы разговаривали несколько часов, потом целовались у ее дома, и я даже осталась у нее. Но знаешь, что самое ужасное?       В какой-то момент я поймала себя на мысли, что все время сравниваю чужие прикосновения с твоими. Как будто мое тело до сих пор помнит тебя лучше, чем кого-либо еще.       Это нечестно по отношению к другим людям. И, наверное, немного страшно.       Со временем ее сообщения стали глубже. Менее про события. Больше — про саму Кларк. Про любовь. Про страх. Про взросление. Кларк начала замечать, что уже не пишет ей из боли. Теперь это было похоже на разговор с частью собственного прошлого, которая когда-то сформировала ее целиком.       К: Я сегодня думала о том, насколько странная вообще вещь — любовь. Когда мне было семнадцать, я была уверена, что люблю тебя так сильно, что умру без тебя.       И честно? Тогда это ощущалось абсолютно правдой. А потом я не умерла. Хотя была уверена, что должна. И теперь это даже немного пугает. Потому что получается человек способен пережить почти все. Даже потерю того, кого считал своим домом.       Но знаешь, что я поняла? Пережить — не значит забыть. Мне кажется, ты навсегда останешься той точкой, от которой я измеряю чувства ко всем остальным людям. Не потому, что никто не сможет быть лучше тебя. А потому что ты была первой, кто научил меня вообще любить настолько глубоко.       И, может быть, дело не в том, что я больше никогда не испытаю таких чувств. Может быть, просто любовь в двадцать два уже ощущается иначе, чем в семнадцать.       Доктор Харрис однажды сказал ей во время сессии: — Ты перестала жить прошлым. Теперь ты просто несешь его с собой.       Потому что, наверное, именно это и было взрослением. Не забыть. Не перестать любить. А научиться жить дальше даже с теми чувствами, которые никогда полностью не исчезнут.       К третьему курсу Кларк уже давно заработала себе репутацию не только талантливой, но и совершенно невыносимой в совместных проектах, потому что она действительно относилась к работе слишком серьезно.       Если Кларк что-то делала — она выкладывалась полностью. Сидела ночами. Переделывала детали по десять раз. Спорила с преподавателями о композиции и цвете. И терпеть не могла людей, которые пытались выехать за чужой счет. Особенно таких, как Нэйтан.       Их поставили в пару на курсовой проект по визуальному дизайну игровой локации. Сначала все шло нормально — Кларк рисовала окружение, он занимался технической частью презентации. А потом началось.       Нэйтан постоянно опаздывал на встречи. Не делал половину работы. Зато на занятиях активно улыбался преподавателю и рассказывал, «как они с Кларк» работают над проектом. Кларк терпела недели две. Рейвен вообще удивлялась, как долго она держится.       — Я бы уже закопала его за кампусом, — спокойно сказала она однажды вечером, пока Кларк нервно рисовала очередной концепт.       — Я близка к этому, — мрачно ответила Кларк.       Финальный взрыв случился прямо в аудитории перед защитой промежуточной версии проекта. Нэйтан в очередной раз начал говорить преподавателю так, будто вся визуальная часть — его заслуга тоже.       — Мы долго работали над светом в окружении…       Кларк сидела рядом, чувствуя, как внутри медленно закипает что-то очень старое и очень злое.       — «Мы»? — переспросила она dangerously спокойно.       Нэйтан даже не заметил предупреждения в ее голосе.       — Ну да, командная работа же…       — Ты буквально ни разу не открыл файл с окружением, — перебила Кларк.       В аудитории стало тихо.       — Кларк, — Преподаватель нахмурился.       — Нет, серьезно, — она уже смотрела только на Нэйтана. — Ты две недели рассказывал всем, как занят проектом, пока я спала по три часа и делала все сама.       — Господи, не драматизируй. Ты просто помешана на контроле, — Нэйтан нервно усмехнулся.       И вот это было ошибкой, потому что потом он еще добавил:       — Не удивлен, что тебя бросили, если честно.       Кларк даже не успела подумать, тело среагировало раньше головы. Резкий удар и Нэйтан с матом отшатнулся назад, хватаясь за глаз. В аудитории кто-то громко выругался.       Октавия, присутствовавшая на защите как зритель, кажется, восхищенно заорала:       — ГОСПОДИ, КЛАРК       — Я знала, что это случится, — Рейвен закрыла лицо ладонью.       А Кларк стояла посреди аудитории с бешено колотящимся сердцем и впервые за долгое время ощущала хоть что-то кроме усталости. Ярость чистую, горячую, живую. Позже, уже вечером, после разговора с деканом и угрозы дисциплинарного выговора, Кларк сидела на кухонном полу их квартиры с пакетом льда у собственных костяшек. Октавия все еще не могла перестать смеяться.       — Это было лучшее событие моего месяца.       — Ты ужасный человек, — простонала Рейвен.       — Нет, ну серьезно! Она ударила его как в подростковой драме!       Кларк закатила глаза, а потом все равно взяла телефон, пальцы автоматически открыли старый чат.       К: Сегодня я врезала парню на защите проекта. Да, физически. Да, в лицо. Можешь официально мной гордиться или осуждать — не знаю, что бы ты выбрала.       Если честно, это произошло быстрее, чем я успела подумать. Он начал нести какую-то хрень про то, что меня «не зря бросили», и дальше все как в тумане.       Уж извините, но пока ему в детстве говорили: «У кошечки боли, у собачки боли, а у сынули не боли», мне говорили: «Давай отрежем Кларк, вообще болеть не будет»! Ты знаешь мою мать и тебе она также говорила.       Октавия теперь считает меня легендой факультета. Рейвен — угрозой обществу. А я сижу на полу кухни с разбитыми костяшками и впервые за долгое время чувствую себя странно… живой.       Психотерапевт бы, наверное, не одобрил насилие как способ эмоциональной разрядки. Но знаешь что? Ты бы точно закатила глаза, обработала мне руку и потом все равно сказала бы, что он заслужил.       Последний год университета пролетел так быстро, что Кларк иногда не верила календарю. Казалось, еще вчера она сидела на полу своей комнаты после очередной терапии, не понимая, сможет ли вообще снова нормально жить. А теперь — защита диплома, собеседования. Письма от игровых студий. Преподаватели, пожимающие ей руку после презентаций.       Кларк закончила университет с отличием. Когда ее имя прозвучало на вручении дипломов, Октавия заорала громче всех в зале. Рейвен свистнула так резко, что на нее обернулись родители с соседних рядов. А Кларк просто стояла на сцене с дипломом в руках и чувствовала внутри что-то очень тихое и важное.       Гордость. Не за оценки даже. За себя. За то, что выжила. За то, что смогла пройти через все это и все равно остаться собой.       После вручения они напились почти сразу. В квартире было душно, шумно и слишком громко играла музыка. Повсюду валялись бутылки, коробки от пиццы и чьи-то куртки. Октавия танцевала на диване. Финн пытался флиртовать с соседкой сверху. Рейвен уже пьяно спорила с кем-то о том, почему инди-игры эмоционально сильнее AAA-проектов.       А Кларк сидела на подоконнике с бокалом дешевого шампанского и смотрела на ночной город за окном. Она была счастлива, правда счастлива. И одновременно внутри все равно жила та старая, почти не проходящая тоска. Потому что за все эти годы Лекса так ни разу и не написала ей. Ни одного сообщения. Ни поздравления. Ничего. И где-то глубоко внутри Кларк, наверное, все еще ждала. Даже спустя столько лет. Ждала хотя бы короткое: «Я тобой горжусь». Она медленно выдохнула и открыла старый чат. Пальцы уже привычно легли на клавиатуру.       К: Я закончила университет с отличием. Если честно, до сих пор сама не верю, что это реально произошло.       Сегодня на вручении дипломов Октавия орала так громко, будто это она получила красный диплом. Рейвен почти подралась с каким-то парнем из-за спора про видеоигры. Все как обычно.       А я сидела там и вдруг поняла, какой огромный путь вообще прошла за эти годы. Помнишь, как после школы мне казалось, что жизнь закончилась? Сейчас даже страшно вспоминать ту версию себя. И знаешь… наверное, какая-то часть меня все это время все еще надеялась, что однажды ты все-таки напишешь мне. Хоть что-нибудь. Не потому, что я все еще жду тебя обратно. Просто… ты была настолько огромной частью моей жизни, что иногда мне до сих пор трудно принять, как полностью ты смогла исчезнуть.       Иногда ночью, перед сном, я закрываю глаза и представляю, как ты лежишь рядом, обняв меня крепко…целуешь меня в лоб и говоришь: «Я люблю тебя, сладких снов, Принцесса» и мы засыпаем в объятиях друг друга.       Но я, кажется, наконец поняла одну важную вещь. Люди не обязаны оставаться с нами навсегда только потому, что мы любили их всем сердцем. Иногда они просто становятся частью нашей истории. Очень важной частью. Но все же — частью прошлого. И это не делает любовь менее настоящей.       Кстати, у меня почти есть работа. Меня хотят взять руководителем отдела визуальной разработки в одной студии. Представляешь вообще? До сих пор звучит абсурдно.       Но, наверное, все эти бессонные ночи, проекты, практики и попытки доказать себе, что я чего-то стою, все-таки были не зря. Я действительно построила себе жизнь. Хорошую жизнь. И, может быть, впервые за очень долгое время я смотрю в свое будущее не с болью, а с интересом.       Но часть меня все равно навсегда останется той семнадцатилетней девчонкой, которая влюбилась в тебя еще на детской площадке.