Часть 7. Когда это уже видят все
25 мая 2026 г., 22:00
Это случилось на соревнованиях — там, где эмоции всегда становятся громче, чем нужно, а люди внезапно начинают вести себя так, будто их личная жизнь тоже оценивается баллами.
Софья приехала уже собранной. Почти слишком собранной. Из тех, кто не разговаривает лишний раз, не улыбается просто так и смотрит только вперёд.
И, конечно, именно в этот день рядом с ней снова оказался Михаил Шайдоров.
Он был как обычно — лёгкий, живой, слишком “вовремя рядом”.
— Ты вообще ела? — спросил он, догоняя её в коридоре арены.
— Да.
— Это звучало как ложь.
— Это звучало как “не твоё дело”.
Он усмехнулся, но не отстал.
— Я просто волнуюсь.
Софья остановилась.
Повернулась.
— Не надо.
И пошла дальше. Но он всё равно остался рядом.
Георгий увидел это ещё до того, как они вышли на лёд. Сначала — случайно. Потом — слишком часто.
Шайдоров стоял рядом с Софьей на разминке. Говорил что-то. Она иногда отвечала. Иногда нет. Но он не отходил.
И это почему-то цепляло сильнее, чем должно было.
— Ты опять смотришь на неё, — спокойно сказал Михаил Селевко.
— Я не смотрю.
— Ты сейчас буквально прожигаешь взглядом лёд.
Георгий ничего не ответил.
Перелом случился после проката Софьи. Она откатала чисто. Сильно. Почти агрессивно в точности.
И когда выехала к борту — Шайдоров уже был там.
Он подал ей бутылку воды.
— Отлично было, — сказал Миша.
— Спасибо.
И улыбнулся. Слишком просто. Слишком легко. И слишком… близко.
Георгий это увидел. И впервые за долгое время не отвёл взгляд. Софья почувствовала это почти сразу. Он стоял у противоположного борта. Смотрел. Не на лёд. На неё и Шайдорова. И в этом взгляде было то, чего она не видела раньше так явно.
Напряжение. Не злость. И даже не раздражение.
Ревность.
Открытая.
Неприкрытая.
И это сбило её сильнее, чем прыжок.
— Ты в порядке? — спросил Шайдоров.
— Да.
Но голос дрогнул. Софья резко отвела взгляд. И только тогда увидела Георгия уже ближе. Он подъехал к борту. Не к ней. К ним.
— Удобно устроилась, — сказал он спокойно.
Слишком спокойно. Софья моргнула.
— Что?
Шайдоров напрягся.
— Жора…
Но Георгий даже не посмотрел на него. Только на неё.
— Я думал, мы закончили это.
Софья резко выпрямилась.
— Закончили что?
— Вот это, — он коротко кивнул в сторону Шайдорова.
Секунда тишины. И всё вокруг будто замерло.
— Ты сейчас серьёзно? — тихо спросила Софья.
— Да.
— Ты вообще слышишь себя?
Георгий сжал челюсть.
— Я прекрасно слышу.
Шайдоров сделал шаг назад.
— Я, наверное, пойду…
— Не надо, — резко сказала Софья.
И это было ошибкой. Потому что Георгий это услышал как ответ.
— Понятно, — сказал он.
И в этом “понятно” не было спокойствия. Была сухая, резкая грань.
— Ты выбрала.
Софья резко повернулась к нему.
— Я ничего не выбирала!
— Выглядело иначе.
Они стояли слишком близко. Слишком напряжённо. Слишком на виду. И вокруг уже начали смотреть.
— Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — резко сказала Софья. — Ты приходишь сюда и устраиваешь сцену?
— Я не устраиваю сцену, — холодно ответил он.
— А что это тогда?!
Георгий посмотрел на Шайдорова.
— Это выглядит как будто тебе нормально, что он рядом с тобой.
Софья вспыхнула.
— Он просто мой друг!
— Я тоже был “просто рядом”.
И вот это ударило. Секунда тишины. Слишком громкая. Слишком живая.
Софья шагнула ближе.
— Ты не имеешь права сравнивать.
— Почему?
— Потому что ты сам всё разрушил!
И это прозвучало громче, чем она хотела. Георгий резко выдохнул.
— Я разрушил?
— Да!
— Или ты?
И вот тут всё сорвалось окончательно.
— Хватит, — тихо сказал Шайдоров, но его уже никто не слушал.
Потому что Софья и Георгий стояли лицом к лицу. И всё вокруг перестало существовать.
— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь со мной? — резко сказал Георгий.
Софья замерла.
— Что?
— Ты появляешься. Исчезаешь. Смотришь так, будто…
— Не переворачивай!
— Я не переворачиваю!
И он сделал шаг ближе. Слишком близко. Слишком резко.
И тогда Софья сорвалась: — Ты сам первый начал!
Георгий усмехнулся.
— Да? Тогда почему ты сейчас злишься так, будто тебе не всё равно?
И это попало точно. Софья открыла рот. И не ответила. И вот это молчание стало хуже любого крика. Потому что все вокруг уже всё поняли.
Изабо, стоявшая у входа на лёд, тихо сказала кому-то: — Они сейчас либо поцелуются, либо убьют друг друга.
И Георгий вдруг сказал тише: — Скажи, что тебе всё равно.
Софья посмотрела на него. Долго. И впервые не смогла солгать сразу.
— Мне не всё равно, — выдохнула она наконец.
И это было почти признание.
Тишина. Слишком плотная. Слишком опасная.
Георгий замер. И на секунду его выражение изменилось — как будто он хотел сделать шаг вперёд.
Но Софья резко добавила: — Но это не значит, что я это выбираю.
И отступила. И вот это стало ударом.
Георгий кивнул. Медленно.
— Понял.
И развернулся. Шайдоров смотрел на всё это молча. Изабо — тоже.
Селевко где-то на трибуне тихо сказал: — Ну всё. Это не конец. Это хуже.
А Софья осталась стоять одна.И впервые за всё время поняла: ревность — это не то, что кричат, ревность — это то, что невозможно остановить, когда уже слишком поздно.
