Почти. На тонком льду

Это не было их решением. И именно поэтому ударило сильнее всего. Тренер сказал это так, будто речь шла о чём-то техническом, обычном, не требующем эмоций: — С этого цикла вы работаете в паре по заходам. Георгий и Софья — вместе. Без обсуждений. В комнате на секунду стало тихо. Не драматично. Не театрально. Просто так, как бывает, когда люди одновременно понимают: их личное больше не считается личным. Софья медленно подняла взгляд. — В паре… в смысле? — В смысле синхронизации заходов и контроля тайминга, — спокойно ответил тренер. — У вас обоих проблемы с стабильностью входа в прыжки на второй половине программы. Вы будете корректировать друг друга. Георгий не сразу ответил. — Понял. Одно слово. Слишком ровное. Слишком пустое. Софья ничего не сказала. Но внутри у неё что-то неприятно сжалось. Изабо догнала её уже в коридоре. — Ты это слышала? — Да. — И ты молчишь? Софья остановилась. — А что я должна сказать? — Например, что это катастрофа. Софья усмехнулась. — Или шанс. Изабо посмотрела на неё внимательно. — Ты сама себе не веришь. Георгий стоял у льда, когда Селевко подошёл. — Ну всё, — сказал тот. — Теперь вы официально в одной ловушке. — Это работа, — спокойно ответил Георгий. — Угу. Работа, где вы друг друга игнорируете так профессионально, что можно медаль дать. Георгий не ответил. Но взгляд всё равно невольно скользнул туда, где Софья уже выходила на лёд.

***

Первая тренировка вместе была хуже, чем ссора. Потому что ссора — это эмоция. А это было молчание с задачей. — Заход с твоей ноги, — сказал Георгий ровно. — Я знаю, — так же ровно ответила Софья. Они стояли на льду слишком близко. И слишком отдельно. — Ты входишь раньше, — добавил он. — Потому что ты запаздываешь. Он посмотрел на неё. — Я не запаздываю. — Запаздываешь. — Нет. — Да. И всё это звучало не как спор. А как попытка не вспомнить, что между ними вообще что-то было. Тренер наблюдал молча. Пока наконец не сказал: — Ещё раз. Без эмоций. Софья тихо выдохнула. — У нас и так без эмоций. Георгий услышал. Но не ответил. И вот тут началось самое странное. Они стали работать лучше. Слишком лучше. Тело помнило друг друга быстрее, чем разум успевал сопротивляться. — Стоп, — сказал Георгий после одного из заходов. — Ты смещаешься на полшага. — Я компенсирую тебя. — Мне не нужно компенсирование. Софья резко повернулась. — Тогда делай идеально. Он посмотрел на неё. И впервые за всю тренировку — не как на “партнёра по заходам”. — Я стараюсь. И это прозвучало тише, чем должно было. И на секунду всё снова стало опасно живым. Софья отвела взгляд первой. Слишком резко. — Давай ещё раз. После тренировки они вышли вместе. И это было уже не случайно. Это было расписание. И от этого становилось только хуже. — Ты сегодня нормально отработала, — сказал Георгий, когда они шли по коридору. Софья остановилась. Повернулась. — Это комплимент? — Констатация. — У тебя всегда так. Он усмехнулся. — А у тебя всегда защита. И вот тут Софья вдруг сказала: — Почему ты тогда просто не скажешь нормально, что ты думаешь? Георгий остановился. — Я говорю. — Нет. Она шагнула ближе. Слишком близко. — Ты всегда оставляешь половину. Он смотрел на неё долго. — Потому что ты не даёшь остальное взять. Тишина. И это снова почти стало разговором. Почти стало честностью. Почти стало возвращением. Но в этот момент мимо прошли другие спортсмены. Кто-то посмотрел. Кто-то усмехнулся. И Софья резко отступила. Слишком быстро. Слишком привычно. — Пошли, — сказала она холодно. — У нас работа. И пошла первой. Георгий остался на месте. Секунду. Две. И Селевко, проходя мимо, тихо бросил: — Вы опять были почти. Георгий не ответил. Но сжал челюсть. А Софья в раздевалке закрыла дверь и впервые за долгое время не злилась. Она просто устала. Потому что быть рядом с ним по расписанию оказалось сложнее, чем быть врагами. Потому что теперь они не могли даже нормально оттолкнуть друг друга. И каждый “почти” становился длиннее, чем должен.