Русалочка

      После укола Ясиро впервые вышла на берег как человек. Она ничего не надела — русалкам одежда не нужна. Просто вышла из воды. Голая, мокрая и дрожащая.       Ноги не слушались. Она сделала три шага и упала на колени, обдирая ладони о песок. Встала. Сделала ещё два шага. Упала снова. Она не понимала как ходить. Гравитация давила на позвоночник, мышцы дрожали от непривычной нагрузки.       Так она брела вдоль кромки воды, цепляясь за воздух, пока не увидела его. И замерла.       Аманэ сидел на пирсе, опустив ноги в воду. Рука всё ещё в гипсе. Он смотрел в горизонт пустыми глазами.       Она представляла их встречу. Но не так. Ясиро попыталась развернуться, но нога подкосилась, и она рухнула на песок.       Аманэ обернулся на шум. Он увидел её сразу — на пустынном пляже, на фоне серого утреннего неба.       Девушка лежала на песке, пытаясь встать. Голая и мокрая. Волосы серебряным водопадом рассыпались по спине, плечам и рукам. Кожа бледная, с едва заметным бирюзовым отливом, как морская пена в лунном свете.       Аманэ должен был отвернуться. Он знал, что должен. Но не мог пошевелиться. Потому что она была очень красивой. Не такой, как другие девушки. Как-то иначе. Нечеловечески.       А потом она подняла голову, и он увидел её лицо. Те же огромные глаза цвета заходящего солнца. Та же странная, нездешняя красота.       — Ты… — прошептал он.       Он спустился с пирса, стягивая на ходу рубашку. Подошёл к ней, не глядя ниже лица, и накинул рубашку на плечи. Она была огромной на ней — до середины бёдер, рукава закрывали пальцы.       — Ты в порядке? — быстро спросил он. — Что случилось? Кораблекрушение? Шторм?       Она смотрела на него снизу вверх, не отводя глаз.       — Ты меня слышишь? — Он опустился перед ней на корточки. — Ты можешь говорить?       Она открыла рот — ни звука.       — Немая? — удивился он.       Она кивнула.       — Как ты здесь оказалась? Где твоя одежда? Где твой дом?       Ясиро опустила глаза и покачала головой.       Аманэ провёл рукой по лицу. Ему показалось, что он сходит с ума. Эта девушка — она была похожа на ту, со скал. Но та девушка нырнула в воду и исчезла. А эта лежит перед ним на песке, голая и немая, и смотрит так, будто он — единственное, что у неё есть.       — Ладно, — сказал он твёрдо. — Вставай. Я знаю одно место.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Он вёл её за руку — медленно, потому что она не умела ходить. Каждые несколько шагов она спотыкалась, и он подхватывал её, не давая упасть. Её пальцы вцепились в его ладонь с такой силой, будто он был единственным якорем в этом мире.       Она ничего не говорила. Только смотрела на него.       Бабушка Юки жила в старой рыбацкой хижине в конце набережной. Ей было под восемьдесят. За свою жизнь она повидала столько, что уже ничему не удивлялась. Когда Аманэ привёл к ней голую девушку в своей рубашке, бабушка Юки даже бровью не повела.       — Заблудилась? — спросила она, окидывая Ясиро внимательным взглядом.       Ясиро кивнула.       — Немая?       Кивок.       — Родственников нет?       Покачала головой.       Бабушка Юки посмотрела на Аманэ. Тот пожал плечами.       — Нашёл на пляже. Голую. Не знаю, что с ней. Может, память потеряла?       Бабушка подошла к Ясиро, взяла её за подбородок, повернула голову к свету.       — Хороша, чертовка, — сказала она без осуждения. — Иди в дом, девочка. Оденем тебя. А то стоишь, как русалка на берегу.       Ясиро вздрогнула при слове «русалка». Но никто не заметил.       Бабушка Юки увела её в дом. Аманэ остался на крыльце, глядя на море, и пытался понять, почему сердце колотится так сильно. Через полчаса бабушка вышла.       — Одела. Дай угадаешь: ничего не помнит, ничего не говорит, даже ходить нормально не умеет.       — Да, — кивнул Аманэ. — Что с ней делать?       — Пусть поживёт у меня, — решила бабушка. — Одной скучно. Научу её одеваться, готовить, по магазинам ходить. А ты, — она ткнула его клюкой в грудь, — будешь заходить. Проведывать. И приносить продукты.       — Хорошо, — сказал он с облегчением.       Из дома вышла Ясиро. На ней было старое хлопковое платье в цветочек, на ногах — шерстяные носки, хотя на улице был сентябрь. Она стояла на крыльце, неловко переминаясь, и смотрела на Аманэ снизу вверх.       — Тебе идёт, — сказал он тихо.       Она покраснела. Впервые с момента их встречи. И Аманэ вдруг понял, что пропал.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      На следующий день Аманэ приехал к бабушке с двумя стаканчиками кофе.       Ясиро сидела на крыльце в домашней вязаной кофте, болтая босыми ногами. Увидев его, она заулыбалась — открыто, без привычной робости. Бабушка Юки, видимо, уже успела её немного растормошить.       — Привет, — сказал Аманэ, садясь рядом. — Будешь кофе?       Он протянул ей стаканчик. Ясиро взяла его с тем любопытством, с каким маленькие дети берут незнакомые предметы. Повертела в руках. Посмотрела на тёмную жидкость. Понюхала.       Аманэ заметил, как она замерла.       — Ты чего? Кофе не нюхают, его пьют.       Она поднесла стаканчик к губам, сделала маленький глоток — и её лицо исказилось. Она поморщилась так сильно, что Аманэ не выдержал и рассмеялся.       — Горько? — спросил он.       Она яростно закивала, прижимая свободную руку к груди и изображая, будто её тошнит. Комедийно, с преувеличением.       — Да ладно, не может быть так плохо. — Он отобрал у неё стаканчик, сделал глоток. — Обычный американо.       Ясиро посмотрела на него с таким выражением, будто он только что выпил яд и наслаждается этим. Она покачала головой, взяла стаканчик обратно и осторожно, будто проверяя, не обожжётся ли, пригубила снова. Поморщилась, но не отставила.       — Зачем ты пьёшь, если тебе не нравится? — удивился Аманэ.       Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом достала блокнот и написала: «Ты угостил. Я не хочу быть невежливой».       Аманэ прочитал и почувствовал, как что-то тёплое разлилось в груди.       — Ты странная, — сказал он в который раз. — Но очень милая.       Она покраснела и сделала ещё один глоток. Через час он достал из рюкзака бутерброд с сыром. Разломил пополам и протянул ей.       — Ешь. Ты всё ещё бледная. Тебе нужно набираться сил.       Ясиро взяла хлеб так, будто держала его впервые в жизни. Покрутила, понюхала. Аманэ с трудом сдержал смех. Наконец, она отломила крошечный кусочек и положила в рот. Её глаза расширились. Она замерла, жуя медленно, изучающе, будто пробовала не хлеб, а инопланетную материю. Потом проглотила и посмотрела на бутерброд с новым, почти священным трепетом.       — Ты что, хлеб никогда не ела? — спросил Аманэ, наполовину в шутку.       Она покачала головой. Без улыбки. Серьёзно. И откусила ещё кусок.       — Ну ты даёшь, — протянул он. — Девушка, которая не пила кофе и не ела хлеб. Ты вообще откуда такая взялась?       Ясиро не ответила. Она смотрела на море и жевала хлеб, и впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой.       — Как тебя зовут?       Она написала в блокноте «Ясиро».       — Ясиро, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Я — Аманэ.       «Аманэ, — улыбнулась она, прижимая блокнот к груди. — Прекрасное имя».

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Ясиро жила у бабушки Юки, училась одеваться, есть ложкой, ходить в магазин. Аманэ навещал её каждый день, приносил еду, смеялся над тем, как она путает вилку с ложкой или пытается пить суп из кружки.       Она всё ещё не говорила, но начала издавать звуки — иногда смеялась беззвучно, иногда мычала, когда была расстроена. Как сегодня. Она узнала, что Аманэ хочет бросить плавание. Он перестал делать упражнения для руки.       — Больно, — вздохнул он, когда она написала ему об этом в блокноте. — И бесполезно. Врачи сказали, что локоть сросся неправильно. Я никогда не буду плавать как раньше.       Она сжала его здоровую руку. Потом написала: «Я помогу».       — Чем ты поможешь? — грустно усмехнулся он. — Ты даже ходить нормально не научилась.       Она не обиделась. В тот же вечер она привела его на берег. Усадила и осторожно взяла его загипсованную руку.       — Что ты делаешь? — спросил он, но не сопротивлялся.       Она не ответила. Просто прижалась щекой к его гипсу и закрыла глаза. Ясиро издавала тот самый звук — глубокий, почти инфразвуковой, который заставлял дрожать мышцы и кости. Это была древняя техника русалок, передававшаяся поколениями. Она заставляла ткани срастаться правильно, снимала отёки и возвращала эластичность связкам.       Аманэ почувствовал тепло. Сначала слабое, потом всё сильнее. Оно разливалось по руке, просачивалось сквозь гипс, кожу и там, глубоко внутри, что-то щёлкало и становилось на место.       — Что это? — прошептал он.       Она не ответила. Просто продолжала. А через час отстранилась, бледная и уставшая. Написала дрожащей рукой: «Каждый день. По часу. Обещай».       — Обещаю, — сказал он тихо.       Так началось их время на берегу. Каждый вечер они уходили к воде. Ясиро прижималась щекой к его гипсу и пела свою беззвучную песню. Аманэ сидел неподвижно, боясь пошевелиться, и смотрел на неё.       Она всегда уставала. Песнь отнимала у русалки силы — её жабры сжимались, дыхание становилось тяжелее, её собственная связь с водой слабела с каждым сеансом. Но она не останавливалась.       Иногда она засыпала прямо на его плече, прижавшись к больной руке. Её дыхание становилось ровным, а лицо безмятежным. Она выглядела такой маленькой и хрупкой в своей чужой одежде.       Однажды их застала бабушка Юки. Она вышла на крыльцо, чтобы позвать их ужинать, и увидела: Ясиро спит на плече у Аманэ, её руки обнимают его загипсованную руку, а он смотрит на неё с такой теплотой, какой бабушка не видела у него никогда.       — Молодежь, — с улыбкой сказала она себе под нос и ушла обратно в дом, не став их будить.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Через два месяца гипс сняли. Врач сделал снимок, посмотрел на него, протёр глаза, сделал ещё один.       — Этого не может быть, — удивился он. — Кость срослась идеально! Связки восстановились. За два месяца. Я такого не видел за двадцать лет работы…       К бабушке Аманэ вернулся оживлённый. Ясиро ждала его на крыльце, прижимая к груди блокнот. Он подошёл к ней, подхватил за талию и покружил, осторожно поставив на ноги.       — Я вернусь! Я снова могу плавать. Я, возможно, попаду на Олимпиаду. Ты слышишь? Я буду лучшим. Я всегда был лучшим!       Он хвастался. По-мальчишески, радостно, с блеском в глазах. Рассказывал, как выигрывал региональные турниры, как тренер называл его вундеркиндом, как он обогнал всех на отборе в прошлом году.       Ясиро слушала. И улыбалась. Она не понимала половины слов — Олимпиада, отбор, рекорды — но видела его счастье. И этого было достаточно.       Она написала в блокноте: «Я рада за тебя. Ты заслужил».       Он прочитал, посмотрел на неё долгим взглядом и сказал:       — Я не знаю как, но без тебя бы не получилось. Ты — моё сокровище! Спасибо!       Она покачала головой. «Ты сам», — написала она. Но он знал правду. И она знала, что он знает.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Через несколько дней в деревню приехала Мию. Ясиро увидела её издалека — высокую, с идеальной укладкой, с голосом, который звенел, как колокольчик. Она вышла из машины, поправила волосы и направилась к Аманэ, который сидел на пирсе.       — Аманэ, — сказала она, садясь рядом. — Я слышала, ты восстановился. Это чудо.       Ясиро спряталась за скалой. Она знала, что подглядывать нехорошо. Но не могла уйти.       — Ты прости меня, — продолжала Мию. — Я была дурой. Испугалась, что навсегда останешься с больной рукой. Я не должна была уходить.       — Ты бросила меня в самый тяжёлый момент, — глухо сказал Аманэ.       — Я знаю. И мне очень жаль. Я хочу всё исправить.       Она положила ладонь ему на грудь. Провела медленно, от ключицы вниз, туда, где бьётся сердце.       — Ты мне всё ещё нравишься, — прошептала она. — Правда.       А потом наклонилась и поцеловала его. Кратко, в губы.       Ясиро видела всё. Видела, что он не отстраняется сразу — секунда, другая. Как его рука не поднимается, чтобы оттолкнуть её. И в этот момент Ясиро почувствовала, что не может дышать. Не потому, что жабры сжались. Не потому, что воздух кончился. А потому что внутри, там, где у неё теперь билось почти человеческое сердце, что-то разорвалось.       Она развернулась и побежала. Не к бабушке. Не к пирсу. А к морю.