Русалочка

      После того вечера они стали встречаться не только на пирсе или на крыльце у бабушки Юки. Она начала оставаться у него. Сначала просто сидели на кухне, пили чай, смотрели, как за окном темнеет море. Потом он предложил:       — Хочешь, телевизор включу? У меня здесь всего три канала, но один иногда показывает старое кино.       Ясиро кивнула. Она почти не смотрела телевизор — в «Абиссе» его не было, а у бабушки Юки он работал с перебоями. Поэтому она сидела на его кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на мелькающие картинки с тем же изумлением, с каким когда-то пробовала хлеб.       Аманэ сидел рядом, на расстоянии ладони. Показывал пальцем на экран:       — Это реклама стирального порошка. Люди его покупают, чтобы бельё было чистым.       Ясиро серьёзно кивала.       — А это прогноз погоды. Завтра будет ветер, но дождя не обещают.       Она смотрела на карту с облачками и солнышками и думала, что человеческий мир странный: они запирают погоду в маленький ящик и показывают её каждый вечер.       Потом начался фильм. Старый, чёрно-белый. Двое на экране стояли под дождём, смотрели друг на друга, и вдруг мужчина поцеловал женщину — долго, мокро, не отрываясь.       Ясиро почувствовала, как её щёки вспыхнули.       — Это дождь, — улыбнулся Аманэ. — В кино часто целуются под дождём. Это романтично.       «Почему?» — написала она в блокноте.       — Не знаю, — признался Аманэ.       Ясиро подумала. Потом медленно повернулась к нему. В комнате было темно — свет горел только от телевизора, и его лицо освещалось неровными всполохами: то белым, то серым, то почти чёрным.       «Мы можем поцеловаться не под дождём?»       Аманэ посмотрел на неё. Долго. С теплотой, от которой у неё замерло сердце.       — Можем, — улыбнулся он. — Прямо сейчас. Если ты хочешь.       Она кивнула.       Телевизор давно показывал какую-то передачу про животных — диктор монотонно рассказывал о миграции китов. Ни Аманэ, ни Ясиро уже не смотрели на экран. Они сидели на его кровати, прислонившись спиной к стене. Ясиро держала его ладонь в своих руках — перебирала пальцы, гладила мозоли, оставленные тренировками.       — Ясиро, — сказал Аманэ после долгого молчания. — Можно спросить?       Она подняла глаза.       — Сколько тебе лет? — спросил он. — Я понимаю, что у русалок, наверное, всё иначе. Но по-человечески… сколько?       Ясиро задумалась. Она никогда не считала годы так, как люди. В «Абиссе» время текло иначе — без солнца, без смены дня и ночи. Только приливы и отливы, только рост кораллов, только редкие визиты учёных с поверхности.       Она взяла блокнот и написала: «Девятнадцать».       Аманэ удивлённо поднял бровь.       — Я думал, меньше.       Она улыбнулась. Потом написала: «А тебе?»       — Двадцать три, — ответил он. — В следующем месяце будет двадцать четыре.       Ясиро кивнула. Он изначально казался ей старше. Мудрее, опытнее и спокойнее. Или это она казалась себе младше — неуклюжей девочкой, которая только учится жить на суше.       Они снова замолчали. Ясиро положила голову ему на плечо, смотрела на экран, где киты выпрыгивали из воды. Красиво. Свободно. Как она когда-то.       «А как женятся люди?» — написала она вдруг.       Он удивился вопросу, но ответил серьёзно:       — По-разному. В церкви, в загсе, на пляже иногда. Жених надевает костюм, невеста — белое платье. Они обещают любить друг друга всю жизнь, меняются кольцами, целуются. Потом праздник — гости, торт, танцы.       Ясиро слушала, раскрыв глаза.       «А кольца зачем?»       — Это символ. Бесконечность. Круг без начала и конца. Чтобы помнили, что любовь не кончается.       Она посмотрела на его пальцы — длинные, сильные, с аккуратными ногтями. Представила на одном из них золотое кольцо. Сердце ёкнуло.       — А у вас как? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Как вы женитесь под водой?       Ясиро долго молчала, подбирая слова. В языке русалок не было слова «женитьба» в человеческом смысле.       «У нас нет свадеб. Нет колец. Нет платьев. Мы просто выбираем друг друга. В темноте. На глубине. Мы касаемся друг друга. Это и есть обещание сильнее колец».       Аманэ прочитал и поднял глаза на неё.       — Ничего себе, — сказал он тихо. — Просто касание?       Она кивнула. Взяла его руку, переплела пальцы. Потом поднесла его ладонь к своей щеке. Прижалась. Закрыла глаза.       «Вот так мы обещаем», — показала она. — «Навсегда».       Аманэ смотрел на неё. Долго. Сердце колотилось где-то в горле.       — Ясиро, — сказал он хрипло. — А если человек и русалка хотят быть вместе? Как они обещают?       Она открыла глаза, посмотрела на него долгим, почти испуганным взглядом. И пожала плечом.       Они сидели в тишине. Аманэ всё ещё держал её за руку, гладил большим пальцем тыльную сторону её ладони.       — Ясиро, — сказал он наконец. — А зачем ты спросила про то, как женятся люди?       Она опустила глаза. Ей стало вдруг стыдно. Не потому, что вопрос был неуместным, а потому что она не знала, как объяснить. В её голове этот вопрос родился сам собой.       Она написала: «Просто интересно».       Аманэ прочитал, хмыкнул, но ничего не сказал. Потом Ясиро поняла — он не верит. Он видит, что это не «просто».       «А ты?» — написала она, чтобы перевести тему. — «Зачем ты спросил про русалок?»       Аманэ замер. Отвёл взгляд. Почесал затылок — жест, который она уже выучила: он смущён.       — Просто интересно, — сказал он, копируя её, но получилось неубедительно.       Ясиро улыбнулась. Спрятала улыбку в блокнот. Она хотела спросить дальше, но не стала. Он не был готов. Она чувствовала это кожей. Вместо этого она написала: «Расскажи ещё про людей».       — Про что именно? — спросил он с облегчением.       — Про семью. Как вы заводите детей. Как они растут.       Аманэ начал рассказывать. О том, как люди встречаются, влюбляются, женятся. О том, как ждут ребёнка — девять месяцев, живот растёт, покупают маленькие вещи. О том, как рожают в больнице, с врачами, с криком и слезами. О том, как растят — учат ходить, говорить, читать. О том, как дети становятся взрослыми и заводят свои семьи.       Ясиро слушала, не перебивая. В её мире всё было иначе. Русалки не помнили своих родителей — детей растила вся община. Никто не нянчился с ними, не покупал игрушек, не читал сказок на ночь.       «Это красиво».       — Не всегда, — сказал он грустно. — Иногда семьи ломаются. Люди расходятся. И дети страдают.       «Но ты веришь в хорошие семьи?»       — Верю.       Телевизор показывал титры. Киты уплыли, диктор замолчал, и в комнате стало тихо — только море шумело за окном, да лампа тихонько гудела.       Ясиро положила голову ему на грудь, слушала, как бьётся его сердце. Ей хотелось спросить ещё много чего — про кольца, про платья, про то, как люди говорят «да» в самый главный момент. Но слова застревали в горле.       Вместо этого она взяла его руку и переплела пальцы. Потом прижалась щекой к его ладони.       — Ты сейчас как русалка обещаешь? — спросил он тихо.       «Нет. Я просто хочу быть рядом».       Он ничего не ответил — просто обнял её крепче. А потом бросил взгляд на часы. Стрелки показывали половину первого.       — Ясиро, — сказал он с сожалением. — Тебе пора к бабушке. Она уже, наверное, волнуется. И спать нам обоим нужно.       Он начал подниматься с кровати, но Ясиро вдруг протянула руку и взяла его за край футболки. Сжала ткань в кулаке — не сильно, но настойчиво.       Аманэ замер.       — Ясиро? — тихо спросил он.       Она подняла на него глаза. Огромные, тёмные в свете одной лампы, с той смесью нежности и упрямства, которая появлялась у неё только с ним.       «Не уходи».       — Бабушка будет ругаться, — сказал Аманэ, но сам не отпустил её руку.       «Пусть. Я хочу быть с тобой».       Он смотрел на неё долгим взглядом. Внутри боролись два чувства — желание остаться, вжаться в неё и не отпускать никогда, и ответственность, которую он чувствовал перед бабушкой Юки. Старая женщина доверила ему беспомощную девушку. Он не имел права злоупотреблять этим доверием.       Но Ясиро смотрела на него так, что все доводы рассудка таяли.       — Ясиро, — сказал он, садясь обратно. — Я хочу, чтобы ты осталась. Очень хочу. Но ты должна понимать…       Он запнулся, подбирая слова. Потом взял её лицо в ладони и поцеловал в лоб — долго, бережно, как будто хотел этим поцелуем сказать всё, что не мог выразить словами.       — Ты девушка, — сказал он, отстраняясь. — Ты должна быть осторожной. Не со мной — я тебя не обижу. Но вокруг много людей, которые могут… воспользоваться. Бабушка боится за тебя. И она права.       Ясиро наклонила голову.       «Почему бабушка боится? Что я могу сделать не так?»       — Не ты, — сказал Аманэ. — Другие. Девушки иногда творят глупости. Влюбляются не в тех. Верят тем, кто не заслуживает доверия. А вокруг много плохих парней — которые улыбаются, говорят красивые слова, а потом бросают.       «Ты плохой?»       — Нет, — сказал он твёрдо. — Я не плохой. Но бабушка не может знать этого наверняка. Она видела много всего за свою жизнь. Она не хочет, чтобы ты повторила чьи-то ошибки.       Ясиро помолчала. Потом медленно подняла руку и коснулась его щеки — кончиками пальцев, едва ощутимо.       «Аманэ. Я хочу быть с тобой. Не только днём, когда светит солнце. Но и ночью. Когда темно. Когда только ты и я».       Он сглотнул.       — Ясиро…       «Я знаю, что такое плохие парни», — перебила она жестами. — «В «Абиссе» они тоже есть. Они обещают, но не держат слово. Они касаются, но не чувствуют. Ты не такой. Я знаю».       Она взяла его ладонь и прижала к своей груди — туда, где билось её сердце.       «Ты слышишь? — спросила она. — «Оно не боится тебя. Оно боится только одного — что ты уйдёшь».       Аманэ сидел неподвижно, чувствуя её сердцебиение под своими пальцами. Быстрое, сильное, живое.       — Я не уйду, — сказал он хрипло. — Но бабушка…       Она отпустила его руку, взяла блокнот и написала, глядя ему прямо в глаза:       «Бабушка переживёт. Я не маленькая девочка. Я имею право выбирать. И я выбираю тебя. На день. На ночь. Навсегда. Если ты хочешь меня так же — останься. Если нет — проводи до бабушки. Я не обижусь».       Она протянула ему блокнот. Аманэ прочитал. Перечитал. Сжал блокнот в пальцах так, что побелели костяшки.       — Ты знаешь, что я хочу, — сказал он тихо. — Ты знаешь.       — Тогда не уходи, — прошептала она одними губами, без звука.       Он посмотрел на часы. Потом на неё. Потом снова на часы.       — Бабушка убьёт меня завтра, — сказал он.       «Это будет завтра», — написала она. — «Я успею заколдовать тебя. Чтобы не больно было».       Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, и притянул её к себе. Обнял, уткнувшись носом в её серебряные волосы.       Они остались.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Утром их разбудил солнечный свет — золотистый, тёплый, пробивающийся сквозь щели в занавесках. Ясиро открыла глаза первой и долго смотрела на Аманэ — на его спутанные волосы, на расслабленное лицо, на ресницы, которые чуть подрагивали во сне.       Она не могла поверить, что это правда. Что она здесь, с ним. Что ночь, полная нежности и открытий, не приснилась ей в глубоководной темноте, а случилась на самом деле.       Аманэ проснулся от её взгляда. Почувствовал, как она смотрит, даже не открывая глаз.       — Ты чего? — прошептал он хрипло.       Она улыбнулась и коснулась пальцами его губ. Потом провела ладонью по его щеке, по спутанным волосам, по плечу.       — Люблю тебя, — прочитал он по её губам.       Она кивнула. Слёзы блестели на ресницах — не от грусти, от переполненности.       Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, и они лежали так, пока за окном не начали кричать чайки. А потом раздался стук.       Громкий и решительный.       — Ясиро! — голос бабушки Юки пробивался сквозь дерево. — Ты здесь?       Аманэ и Ясиро переглянулись. Она испуганно округлила глаза, он вздохнул и начал натягивать шорты.       — Я открою, — сказал он. — Ты пока не выходи.       Он пошёл к двери, взъерошенный, в помятых шортах, с заспанным лицом. Открыл.       На пороге стояла бабушка Юки — в своём неизменном халате, с клюкой в одной руке и с кастрюлей в другой. Её глаза сузились, когда она увидела Аманэ: его вид говорил сам за себя.       — Ах ты, — начала бабушка ледяным голосом. — Ах ты, боров бессовестный! Я тебе вчера что сказала? Я сказала — проводи и возвращайся! А ты что сделал? Ты её у себя оставил! Ночь целиком! Девку хорошую!       — Бабушка, — начал Аманэ, поднимая руки в примирительном жесте.       — Не перебивай старших! — рявкнула бабушка. — Я знаю, что вы там делали! Я не вчера родилась! И что я теперь ей скажу? Что она у меня невоспитанная? Что она у мужика ночует, как какая-то…       Бабушка не договорила.       Из глубины комнаты, шаркая босыми ногами, вышла Ясиро. Она была в длинной футболке Аманэ, которая доходила ей до середины бёдер. Серебряные волосы рассыпались по плечам. Лицо — спокойное, но с лёгкой тенью вины.       Она подошла к Аманэ, медленно, чуть хромая из-за пореза, и остановилась за его спиной. А потом обняла его. Крепко. Со всей силы, на которую были способны её тонкие руки. Обхватила за талию, прижалась щекой к его лопаткам, закрыла глаза.       Аманэ замер. Он не ожидал. Бабушка тоже.       Ясиро ничего не говорила — она не могла. Но она прижалась к нему всем телом, и в этом молчаливом объятии было сказано всё: «Он мой. Я его выбрала. Я не жалею. Не ругай его».       Бабушка смотрела на них — на Аманэ, растерянного и тронутого, на Ясиро, которая держалась за него. Старая женщина тяжело вздохнула, поставила кастрюлю на пол и опёрлась на клюку.       — Эх, молодёжь, — сказала она устало. — Ни стыда у вас, ни совести.       — Бабушка, — тихо сказал Аманэ, не двигаясь, боясь спугнуть Ясиро. — Я не обижу её. Честно.       Бабушка посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, которым смотрят только старые женщины, пережившие и войну, и голод, и потерю мужей, и смерть детей. Взглядом, который видел людей насквозь.       — Знаю, — сказала она неожиданно мягко. — Я ж не слепая. Всю жизнь тебя знаю, Аманэ. Ты мальчик хороший. Отец твой — дурак, а ты хороший.       Она перевела взгляд на Ясиро. Та всё ещё держалась за Аманэ, не отпуская, но из-за его плеча выглядывала одним глазом — испуганным, но решительным.       — Что с тобой делать?       Она подошла ближе, опираясь на клюку, и легонько потрепала Ясиро по голове.       — Любите друг друга, — сказала она. — Только без глупостей. И чтобы я знала, где ты ночуешь. Не заставляй меня больше волноваться!       Ясиро подняла от плеча Аманэ лицо. Она кивнула. Бабушка вздохнула, развернулась и пошла к выходу.       — Через час чтобы были у меня на завтрак! — крикнула она уже с порога. — Суп согрею. И оденьтесь нормально, а то стоят как беспризорники!       Дверь захлопнулась.       Аманэ выдохнул так, будто всё это время не дышал. Он повернулся к Ясиро, взял её лицо в ладони.       — Ты бесстрашная?       Она встала на цыпочки и, улыбаясь, потёрлась носом о его щёку.       «Я защищу тебя».       Аманэ поцеловал её в лоб, в щёку, в уголок губ, после чего потащил одеваться, пока бабушка не пришла снова.       За окном кричали чайки. Море шумело. И Ясиро, надевая платье, поймала себя на мысли, что впервые в жизни не хочет обратно в море. Потому что дом теперь был здесь. В этой комнате. В этом человеке.