Анька в пансионе благонравия

Колокол ударил три раза. Анька распахнула глаза, и первой мыслью было — *ещё не пять минут, ещё рано шевелиться*. По расписанию пансиона между третьим ударом и началом построения было ровно двенадцать минут, и любая, кто вылезла из постели раньше или позже, шла в журнал старшей сестры Орсины. А журнал старшей сестры Орсины — это всегда было плохо, всегда заканчивалось одинаково: голую виновницу клали грудью на стол в коридоре, и Орсина своей плетёной короткой розгой методично, без эмоций, отсчитывала десять-пятнадцать-двадцать ударов по только что выпоротой кем-то ещё заднице, и так каждое утро, и так уже почти год. Дортуар был длинный, как пенал. Двенадцать кроватей вдоль одной стены, двенадцать вдоль другой. Двадцать четыре девушки. Все совершеннолетние, все из «приличных семей», все — по разным причинам — отправленные сюда на «исправление нрава, тела и склонностей». Кто за побег с офицером, кто за разврат, кто за непослушание, кто просто потому, что папенька решил, что доченька уж слишком вольно себя ведёт и пора «затянуть». Кровати узкие, без одеял. Одеяла в Пансионе были запрещены — считалось, что покрывалом девушка прячет тело от взгляда наставниц, и если девушка прячется, значит, ей есть что скрывать. Поэтому все спали на тонких простынях, нагие, как и днём. Ни ночнушек, ни сорочек — ничего. Единственная одежда, которая полагалась воспитанницам Пансиона, была короткая льняная рубашка-туника длиной до пупка, с разрезами по бокам, она надевалась только по случаю воскресной службы и снималась тут же по возвращении. Анька приподнялась на локте, осторожно огляделась. Слева от неё, на соседней кровати, медленно потягивалась Лучиана — миланская дочка дипломата, отправленная сюда после того, как отца застали за её перепиской с двумя кузенами одновременно. У Лучианы было самое тяжёлое в этом крыле тело: широкие бёдра, налитая, глубокая грудь четвёртого размера с большими тёмно-кофейного цвета сосками, в которых поблёскивали серебряные кольца. Соски у неё, как и у всех в Пансионе, были проколоты в первый же день. Без анестезии, под журнал. Сейчас, потягиваясь, Лучиана выгнула спину, и кольца её на мгновение сошлись углом — она невольно прикусила губу, и Анька знала почему: соски у Лучианы вечно болели от того, что её этими же кольцами цепляли к креплениям на парте, и заживать они толком не успевали. Справа спала Юкико — миниатюрная, кофейно-белая, с прямыми чёрными волосами по лопатки, с маленькими плотными грудками размера первого. У Юкико колечки в сосках были тоньше всех — японскую косточку наставницы прокалывали аккуратнее. Зато её клитор, к ужасу всего дортуара, оказался самым чувствительным — Юкико кончала почти от каждой проверки, и каждый второй день её пороли. Дальше по ряду: Эстер, рыжая колкая стерва из голландской купеческой семьи, с россыпью веснушек по всему телу, включая внутреннюю поверхность бёдер. Грудь маленькая, упругая, торчащая, соски бледно-розовые. Её соседка — Соледад, пятнадцать минут как восемнадцать ей исполнилось перед поступлением, испанка, длинноногая, с очень узкой талией и неожиданно тяжёлой для такой худобы попкой. Дальше — Ровена, англичанка, светлые волосы до поясницы, грудь среднего размера с очень светлыми, почти прозрачными сосками, которые на холоде моментально становились малиновыми. Ингрид — двухметровая шведка, шире плечами, чем большинство мужчин-надзирателей, с грудью пятого размера, которую при ходьбе она вынуждена была придерживать рукой. Беатрис — португалка с матовой кожей и тяжёлой косой ниже талии. Каэде — ещё одна японочка, постарше Юкико, с большим тёмно-вишнёвым родимым пятном на левой груди. Дельфина — француженка, болезненно-белая кожа, на которой каждый удар розги отпечатывался синюшным следом часов на шесть. Тамако, Маргарет, Анхелина, Прия, Клотильда, Зивия — Анька знала всех, со всеми спала на соседних местах в разное время, со всеми хоть раз вылизывала чужой клитор по приказу наставницы. Колокол ударил ещё раз — четвёртый, отдельный. — Подъём, — раздался по громкой связи скрипучий голос старшей сестры Орсины. — Две минуты. Все на полу, на коленях, ноги шире плеч, руки за голову. Утренняя проверка. Двадцать четыре пары пяток ударили в холодный каменный пол. Анька соскочила со своей кровати, сделала ровно два шага вперёд — там, на полу, у каждой кровати, была размечена белой краской её личная разметка: овал для коленей, две точки для лодыжек, расстояние между лодыжками — ровно сорок сантиметров. Колени Анька поставила в овал, ступни на точки, спину прогнула, попку оттопырила, руки сцепила в замок на затылке. Грудь выкатилась вперёд. Колечки в её собственных сосках чуть качнулись и замерли. В таком виде стояли все. Двадцать четыре нагие девушки, на коленях, с разведёнными ногами, с поднятыми, выпяченными грудями, с задранными подбородками. Так положено было встречать наставниц. Дверь дортуара приоткрылась, и вошла сестра Орсина. Длинное чёрное платье с глухим воротом, белый передник, на поясе — связка ключей и короткая плетёная розга «для напоминаний». Лицо у Орсины было такое, какое бывает у женщин, которые ни разу в жизни никого не пожалели и не собирались начинать. За ней следом — две младшие наставницы, сестра Хедвиг и сестра Альмира. Хедвиг — высокая, костлявая, с лошадиным лицом, в руках держит плоский деревянный поднос, на котором аккуратно расставлены двадцать четыре стеклянных пузырька с притёртыми пробками. Альмира — пухлая, низкая, с чрезмерно румяными щеками и неприятно жадными глазами, в руках у неё — длинный список и угольный карандаш, и ещё одна вещь: специальный медицинский шпатель из слоновой кости с чуть загнутым концом. — Доброе утро, грешницы, — ровным голосом произнесла Орсина. — Доброе утро, наставница, — пропели хором двадцать четыре голоса. — Сегодня среда. День проверок. Вы знаете правила. Знали. Ещё бы. Сестра Хедвиг пошла вдоль ряда, останавливаясь у каждой и выдавая пузырёк. Это была мазь. Та самая, на которой держался весь Пансион. Её рецепт хранили только в кабинете госпожи директрисы Велемиры, изготавливал её лично доктор Эразм в подвальной лаборатории, и никому из воспитанниц не было известно, что входит в состав. Известно было только действие. Действие было такое: на коже мазь чувствовалась как лёгкое холодное покалывание, секунд через пятнадцать сменяющееся жаром. На слизистой — а наносить полагалось именно на слизистую, на клитор и на стенки влагалища изнутри — мазь начинала действовать сразу. Через минуту наступало то, что между собой воспитанницы называли «течка»: мокрота, набухание клитора до состояния торчащего бугорка размером с верхнюю фалангу мизинца, тянущая ноющая пульсация по всему низу живота, и непреодолимое желание тереться обо что-нибудь, обо что угодно, лишь бы дать выход этой пульсации. Эффект держался ровно восемь часов. Восемь часов — это время уроков. На обед мазь обновляли. На вечерню — ещё раз. И только после ужина, перед сном, разрешалось не наносить — но к этому моменту девки были такие задёрганные, что засыпали мокрыми и многие тёрлись в постели простынёй, чем заслуживали утреннее наказание. Анька приняла свой пузырёк. Открутила пробку. Запах — какой-то хвойный, с лёгкой ноткой горького миндаля. — По команде, — сказала Орсина. Вдоль ряда проходила Альмира со списком. Она дошла до начала и обернулась. — Намазывать. Двадцать четыре пальца одновременно нырнули в пузырьки. Двадцать четыре пары рук одновременно завели вниз. Анька раздвинула пальцами свои половые губы, нащупала клитор — он уже немного торчал, она была возбуждена с самого пробуждения, в Пансионе по-другому не получалось, — и густо, обильно, как учили, обмазала его мазью. Потом ещё пальцем зашла внутрь, проворачивая, тщательно смазывая стенки, не пропуская ни одной складки. Смазь должна была покрыть всё. Холодок. Покалывание. Анька зажмурилась. Через пять секунд по всему низу живота уже пошёл первый прилив, и клитор начал пухнуть. Соседка её, Лучиана, выдохнула совсем тихо: «ммммх». — Без звука, — резко рявкнула Орсина. Лучиана замолчала. — Альмира. Альмира уже стояла напротив первой воспитанницы — это была Дельфина-француженка. Ей не повезло — её всегда проверяли первой, потому что её разметка была у самой двери. Альмира опустилась на одно колено перед ней, поправила передник. — Шире. Дельфина развела колени ещё шире. Её узкие французские бёдра задрожали. Альмира взяла свой шпатель из слоновой кости. Мокнула в чашечку с реагентом, которую Хедвиг ей подавала. Реагент был такой жидкостью, которая при контакте с правильно нанесённой мазью давала фиолетовый оттенок, а при контакте с не намазанной слизистой — оставался прозрачным. Простая химия, доктор Эразм гордился. Альмира провела шпателем по клитору Дельфины. Шпатель чуть фиолетовый. Клитор обработан. Дальше Альмира раздвинула шпателем половые губы, провела по передней стенке влагалища, по задней. Проверила вход. Везде фиолетовый. — Чисто, — отчиталась Альмира. — Дальше, — велела Орсина. Анька стояла десятой по счёту. У неё было время посмотреть — точнее, не посмотреть, голову поворачивать запрещалось, — но услышать. Альмира перешла к Прие — индианке со смуглой кожей. У Прии нашли пропущенное пятнышко на задней стенке. Шпатель в этом месте остался прозрачным. — Прия, — холодно произнесла Альмира. — Я… я мазала, наставница, — пробормотала Прия. — Шпатель не врёт. Орсина, фиксирую: пропуск задней стенки, не доходит до свода. Орсина черкнула в журнале. — Прия. К столу. Десять. Стол стоял прямо в дортуаре, у окна. Простой деревянный стол с двумя скобами по углам — для рук. Прия медленно поднялась, прошла к столу и легла на него грудью, подставив скобам запястья. Сестра Хедвиг защёлкнула наручники. Орсина не торопясь подошла. Розгу из-за пояса вынула. — Ноги шире. Прия раздвинула. — Жду. Прия молчала. — Мне напомнить, что говорят перед поркой? — Я… — голос у Прии задрожал, — я благодарю наставницу за то, что она исправит мой нрав, и прошу не жалеть меня, потому что я сама себя не пожалела утром. — Громче. — Я благодарю наставницу за то, что она исправит мой нрав, и прошу не жалеть меня, потому что я сама себя не пожалела утром! Розга со свистом упала в первый раз. Удар лёг наискосок, от правого бедра к левому, и Прия вскрикнула высоким ноющим криком. На матовой смуглой коже мгновенно вспух розовый рубец. — Раз, — отсчитала Орсина. Второй удар. Прия дёрнула попой. — Не вертись, или будет двадцать. Прия замерла. Анька, стоявшая на коленях, чувствовала, как с каждым ударом её собственный клитор пульсирует сильнее. Это было физически невозможно объяснить — но вид того, как порят соседку, в сочетании с уже намазанной мазью, сводил с ума. Внутри у Аньки уже начало течь, и по внутренней стороне правого бедра поползла предательская дорожка. Десять ударов отсчитали быстро. Прия уже не кричала, только всхлипывала. Её ягодицы покрылись параллельными розовыми полосами. — Дальше, — велела Орсина, и Альмира как ни в чём не бывало переключилась на следующую — Зивию. К моменту, когда Альмира опустилась на колено перед Анькой, Анька уже была на грани. Мазь работала. Клитор торчал упругим бугорком. Половые губы припухли и были отчётливо темнее обычного. — Шире, Анна, — велела Альмира. — И не вертись, я вижу, у тебя тяжёлый день начинается. Анька развела колени до боли в тазобедренных. Шпатель был прохладный. Альмира провела им по клитору — фиолетовый. По половым губам — фиолетовый. Зашла внутрь, проворачивая шпатель — фиолетовый, фиолетовый, фиолетовый. Анька была обмазана идеально. В первые месяцы у неё были проблемы — она либо мазала слишком мало, либо забывала какие-то участки. Её пороли четыре дня подряд, и на пятый она научилась. — Чисто, — отчиталась Альмира и подняла глаза. — Хорошо потекла, Анна. У тебя сегодня будет тяжёлый день. — Спасибо, наставница, — выдавила Анька. Альмира перешла дальше. Дошла до Лучианы, и тут внезапно остановилась. — Лучиана. — Да, наставница. — Шпатель не идёт глубже. Что у тебя там? Лучиана зажмурилась. — Я… я очень обмазала, наставница. Очень обильно. Может, поэтому… — Я задала вопрос: что у тебя там? — У меня… у меня в нём осталось со вчерашнего вечера, наставница. — Что осталось? Лучиана покраснела до самой груди. — Пробка, наставница. Я… я её не вынула на ночь. Орсина обернулась. — Ты спала с пробкой во влагалище? — Да, наставница. — Зачем? Лучиана молчала. Все знали, зачем. Лучиана была из тех, кто не мог уснуть от пульсации, и втайне ставила себе пробку, потому что с пробкой давление чуть-чуть притуплялось и можно было хоть как-то задремать. Это было серьёзное нарушение — пользоваться предметами не по расписанию. — Зачем, я повторяю? — Чтобы… чтобы заснуть, наставница, — прошептала Лучиана. Орсина пометила в журнале. — К столу. Прие — встать. Лучиана — на её место. Прия с трудом поднялась со стола, её тёмные глаза были мокрые, она прошла на свою разметку и опустилась на колени. Места для коленей пришлось разводить очень осторожно — попа горела. Лучиану положили на стол. Орсина не торопясь сняла с пояса розгу, потом подумала, повесила розгу обратно и взяла со стены другой инструмент — короткий кожаный ремень с расширенным концом. Этим била больнее. — Пятнадцать. И вынь немедленно эту пробку. Альмира, помоги. Альмира надела перчатку, пальцами раздвинула половые губы Лучианы и неторопливо извлекла из неё длинную чёрную пробку с широким основанием. Пробка вышла с влажным хлюпающим звуком. За ней потянулась густая, обильная мокрота, перемешанная с мазью. — Господи, как с тебя течёт, — прокомментировала Альмира с лёгким отвращением. — Ты сейчас на месяц вперёд намочишь. Она сунула пробку в карман передника — улика для журнала, — и отступила. Орсина размахнулась. Ремень упал на пышную задницу Лучианы, и звук был совсем другой, чем у розги, — глуше, жирнее, мяснее. Лучиана ахнула в голос. — Раз. Не вертись. Удар. Удар. Удар. Кожаный шлепок. Каждый раз попа Лучианы колыхалась, и кольца в её сосках, прижатых к столешнице, звякали о дерево. К пятому удару Лучиана уже хрипло выла. К десятому — она кончила. Прямо там, на столе. С громким, истошным криком, выгнувшись дугой, как будто её прошило током. Все услышали. Это было невозможно скрыть — Лучиана кричала на весь дортуар, и из-под неё, по столешнице, потекло. Орсина остановилась. Опустила ремень. Помолчала. — Лучиана. Ты только что кончила. — П-простите, наставница… — Ты кончила во время наказания. Ты получила удовольствие. Альмира, Хедвиг — фиксируем оргазм во время порки. Это перец. По дортуару пробежал общий вздох. Двадцать три девушки, стоящие на коленях, одновременно сжались внутри. *Перец.* Это слово знал весь Пансион, и все его боялись больше, чем розги. — Доведу пятнадцать, — спокойно продолжила Орсина и нанесла ещё пять ударов, не торопясь, давая каждому отзвучать. Лучиана уже не выла, она просто скулила сквозь зубы, и слюна тянулась у неё с губы на стол. Закончив, Орсина повесила ремень обратно. — Лучиана, лежать. Хедвиг — за перцовой мазью. Хедвиг выскользнула из дортуара. Через минуту вернулась с другим пузырьком — поменьше, тёмного стекла, с красной пробкой. Внутри стекла угадывалась густая, маслянистая, ярко-багровая жижа. — Всем встать. Двадцать три девушки, кроме лежащей Лучианы, поднялись с колен. Анька выпрямилась, и от движения её собственный клитор задело тыльной стороной бедра — она чуть не зашипела. Мазь работала на полную. — Подойти к столу. Полукругом. Смотреть. Все подошли. Полукруг сжался вокруг стола, на котором лежала Лучиана с раздвинутыми ногами и поднятыми вверх ягодицами. Её попа была в полосах от ремня. Её половые губы — раздвинуты и обильно влажные. Её анус — тёмно-розовый, припухший от того, что в нём всю ночь сидела пробка. — Урок номер один, — спокойно произнесла Орсина, открывая красный пузырёк. — Кто кончает, когда не разрешено, — тот не получает удовольствия. Тот получает другое чувство. И тот, кто это видит, — должен запомнить. Она зачерпнула пальцем перцовую мазь. Обильно. Палец стал ярко-красным, как будто его обмакнули в кровь. Лучиана задёргалась на столе. — Не надо, наставница, не надо, я больше не буду, я не нарочно… — Тихо, или будет двойная порция. Орсина не торопясь развела пальцами левой руки половые губы Лучианы — широко, как Альмира раскрывает книгу. Правой рукой, с обильно намазанным пальцем, она зашла на торчащий розовый клитор. И, не торопясь, размазала перцовую жижу по клитору. Втёрла. Пальцами обработала вокруг — головку, основание, под капюшон. Лучиана закричала. Не вскрикнула — закричала. Это был тот звук, который издают, когда тело сообщает мозгу, что произошло то, чего не должно было быть никогда. Высокий, тонкий, идущий из самой глубины. — Дальше, — сказала Орсина невозмутимо. Она зачерпнула новой порции и провела пальцем по половым губам — сверху, потом снизу, потом изнутри, не пропуская ни складки. Лучиана выла в стол. Её попа на ремённых полосах судорожно подёргивалась. — И последнее. Орсина зачерпнула ещё. И, всё так же спокойно, вошла пальцем Лучиане в анус. Ввела по первый сустав, по второй, прокрутила, размазывая перец по стенкам. Вынула. Зачерпнула ещё. Снова ввела. Лучиана уже не кричала — она хрипела, и слюна с её рта текла лужицей на столешницу. — Готово, — произнесла Орсина и обернулась к остальным. — Запомнили? — Да, наставница, — пропели хором. — Молодцы. Анна, Эстер — снимите её со стола. Лучиана, в дортуаре сегодня тебя нет. Ты на «Скамье покаяния» в коридоре — четыре часа, на коленях, зад открыт, не тереться, не шевелиться, не плакать. После четырёх часов — обед, потом класс. Если не выдержишь и потрёшься — будет двадцать сисек. Лучиана сипло пискнула. Анька с Эстер подошли с двух сторон, отщёлкнули наручники, помогли Лучиане слезть со стола. Её ноги не держали. Её клитор и половые губы были багровые от перца, и она шла враскоряку, стараясь не сводить ноги. Каждый шаг — это был контакт перца с воздухом, и по воздуху он жёг ещё сильнее. — Тихо, тихо, — шепнула ей на ухо Анька, помогая идти. — Дыши только носом. Ртом не надо, иначе будешь захлёбываться. — Аньяа, — простонала Лучиана, — оно горит, оно горит как огонь, я не выдержу, это же четыре часа… — Выдержишь. Потому что иначе будет хуже. Они довели её до коридорной скамьи — длинной деревянной скамьи у стены, на которой каждое утро красовалась хотя бы одна. Уложили её на колени, развели ноги, привязали запястья к специальным крючкам впереди. Оставили. Когда вернулись в дортуар, Орсина уже стояла у двери. — Все в умывальную. Пять минут. Завтрак. И потом — в класс. У вас сегодня сдвоенный урок поведения у госпожи директрисы. Не опаздывать. [Пансион, столовая нижнего этажа, 07:14] Столовая была большая и пустая — длинные дубовые столы, длинные скамьи без спинок, и больше ничего. На каждом месте — глиняная миска, ложка, стакан воды и небольшая порция: кусок чёрствого хлеба, пара ложек овсяной каши без масла, варёное яйцо. Калории в Пансионе считали — не голодом, но и без излишеств, чтоб не залёживался жир. Девушки должны быть «гибкими, как лозы». Лучианин четвёртый размер уже считался спорным, и за ней доктор Эразм наблюдал отдельно. Анька села на свою скамью. Скамьи были не простые. По всей длине каждой скамьи, через каждые полметра, торчали вверх короткие закруглённые деревянные шишечки — гладкие, отполированные тысячами задниц до блеска. Они входили в анус. Сидя на скамье во время еды, каждая воспитанница получала в попу отполированную деревяшку диаметром с большой палец и длиной около десяти сантиметров. Их ставили специально, чтобы воспитанницы «не забывали о своём положении даже за приёмом пищи». Анька опустилась на свою. Деревяшка вошла в неё легко — там у всех давно всё растянулось до состояния «на лету». Она оперлась локтями о стол и взяла ложку. Деревяшка слегка покачивалась внутри при каждом движении, и пульсация в клиторе, до сих пор смазанном не-перцовой мазью, отзывалась в ритм. Через стол сидела Юкико. Её клитор уже капал — она вообще плохо переносила утреннюю мазь, и сейчас её бёдра под столом непроизвольно сжимались и разжимались. Юкико старалась глотать кашу, не глядя ни на кого. Эстер, рыжая, сидела рядом с Анькой. Тихо, краем губ: — Слышала, что ей в анал тоже втёрла? — Слышала, — также тихо ответила Анька. — Видела. — Я бы не смогла. Это я тебе говорю — я бы не смогла молча. Я бы орала так, что они бы мне ещё за крик пятнадцать сисек дали. — Поэтому ты мажешь правильно, дура, — буркнула Анька. — Ты тоже. — Я научилась. — Я тоже учусь. Ингрид сегодня смотри. Анька покосилась через зал. Ингрид, двухметровая шведка, ела медленно, с прямой спиной, но Анька заметила: левая рука Ингрид под столом неподвижно лежала на бедре, а правой она держала ложку, и пальцы у этой правой подрагивали слишком уж заметно. Ингрид была на грани. Ингрид утром мазалась, и мазь у Ингрид всегда работала с задержкой, а потом била как кувалда. — Не вытерпит, — шепнула Эстер. — Может, вытерпит. Сдвоенный поведения — это директриса. А директриса смотрит на сосание. — Сосание сегодня? — А ты не знаешь? Среда же. Среда — сосание у директрисы. — Мммм. В этот момент на верхнем балкончике столовой появилась сестра Орсина. Она стояла, сложив руки за спиной, и просто смотрела сверху на двадцать четыре нагих девушки, жующих кашу. Её лицо ничего не выражало. Просто смотрела. От её взгляда у Аньки между лопаток пробежал холодок. — Анна, — раздался её голос с балкона. — У тебя локоть на столе. Анька замерла с ложкой. — Прошу прощения, наставница. — Я не наказываю за один раз. Но если повторится до конца завтрака — три по сиськам. Локти. — Да, наставница. Анька убрала локоть. Положила запястье на край стола. Так есть овсянку было неудобно. Но вариантов не было. Завтрак длился ровно двенадцать минут. К концу деревяшка под Анькиной попой разогрелась от тела до температуры её внутренностей, и каждое движение бедром отзывалось в кишечнике приятной тяжестью. Анька знала — это всё специально. Всё в Пансионе было специально. Ровно в 07:30 колокол ударил два раза. Все встали — со скамьи поднимались синхронно, иначе деревяшки выходили со звуком, и за этот звук тоже наказывали. Плотно сжимая колени и переступая мелкими шагами, чтобы не уронить деревяшки прямо на пол (хотя они всегда оставались в скамьях, пристёгнутые снизу), девушки вышли в коридор. Лучиана стояла на коленях ровно там, где её оставили. Она дрожала. Её клитор был тёмно-багровый, припухший до состояния крупной фасолины. По внутренней стороне её бёдер стекали соки — мазь и перец смешались в едкую жижу, и кожа под этой жижей уже горела. Её лицо было мокрое от слёз. Анька, проходя мимо, не повернула головы. По правилам Пансиона, наказанной нельзя выказывать сочувствие — даже взглядом. Это считалось укрывательством греха. Но в коридоре, через два шага после Лучианы, Анька прошептала себе под нос: «потерпи». [Класс поведения, восточный лекторий, 07:42] Лекторий поведения был оборудован специально. Двадцать четыре парты, расставленные амфитеатром, лицом к кафедре. Кафедра возвышалась — с неё госпожа директриса видела весь класс целиком, каждую парту, каждую доску, каждое лицо. Парты были устроены так. Сверху — обычная наклонная столешница для тетрадей и пера. Снизу — специальное сидение. Сидение состояло из двух частей: подушки с прорезью посередине, и под этой прорезью — вертикально торчащего фаллоса, пристёгнутого к станине железными хомутами. Фаллосы были разные. Под каждую воспитанницу — индивидуальные. У Юкико, например, стоял маленький, но изогнутый, специально под её анатомию, чтобы давил на самое чувствительное место. У Лучианы — большой и толстый, как и положено по её комплекции. У Аньки — средний, классической формы, длиной сантиметров пятнадцать, диаметром с её собственное запястье, рифлёный по поверхности, со специальным выступом-«язычком» на передней стороне, который ложился ровно на клитор, когда воспитанница опускалась на сиденье до конца. Перед посадкой фаллосы обливали водой и обмазывали маслом. Это делал лично брат Каспиан — пятидесятилетний кастрат, единственный мужчина, которому разрешалось обслуживать парты. Каспиан был тщедушный, лысый, с очень тонкими длинными пальцами, и обмазывал он быстро, ловко, без улыбки и без интереса. Анька видела его за этой работой уже год и так и не научилась читать его лицо. Сегодня Каспиан ходил между парт с медной чашей и кисточкой. Подходил к каждому фаллосу, окунал кисточку, проводил по всей длине, не пропуская ни сантиметра. Закончив, поднимал глаза на стоящую рядом девушку и коротко кивал. По кивку — садились. Анька стояла у своей парты, как и положено: руки на затылке, ноги шире плеч, грудь вперёд. Каспиан подошёл, обмазал её фаллос. Анька почувствовала запах масла — миндальный, с лёгкой ноткой розы. Каспиан кивнул. Анька опустилась. Это всегда было одинаково. Сначала головка фаллоса касалась входа во влагалище — мокрого, размазанного, текущего после утренней мази. Дальше, опускаясь, Анька пропускала фаллос внутрь себя сантиметр за сантиметром. Рифление по поверхности натирало стенки изнутри. Когда таз опустился на последние два сантиметра — выступ-«язычок» лёг ровно на клитор, прижался, и вошёл в неё ритм. Анька выдохнула беззвучно — нос вниз — и положила руки на парту. С обеих сторон от неё — слева и справа — на её парте, прямо у её рук, лежали два предмета. Два маленьких медных пультика с одной кнопкой и регулятором. Они были подведены к её парте проводами, идущими по полу. Пульты управляли её фаллосом. Регулятор — это интенсивность вибрации. Кнопка — режим: «непрерывно», «прерывисто», «волной». Только пульты эти лежали не у неё. Эти пульты лежали у её соседок. Слева сидела Лучиана — но Лучиана сегодня была на скамье покаяния, и её место было пустым. Поэтому пульт от Аньки слева лежал на парте Лучианы и им сегодня будет управлять, по правилам, директриса лично — она забирала пульты «выпавших». Справа сидела Эстер. Пульт от Аньки лежал у Эстер на парте слева, прямо под Эстериной правой рукой. И симметрично: на Анькиной парте слева, под её левой рукой, лежал пульт от Лучианы (сегодня — пустой, не действует), а справа, под правой рукой, — пульт от Эстер. То есть Анька управляла Эстер. Эстер управляла Анькой. Эта конфигурация сегодня обещала быть очень болезненной для обеих. Эстер — рыжая стерва. Эстер не любила Аньку с самого первого дня, потому что Анька в первый месяц обогнала её по успеваемости в «науке покорности», и директриса похвалила Аньку перед строем. Эстер тогда промолчала — но Анька запомнила её взгляд. Сейчас Эстер села за свою парту, плавно опустилась на свой фаллос (у Эстер он был тонкий, длинный, с двумя «язычками» — на клитор и на промежность), и невозмутимо положила правую руку на пульт Аньки. Кончики её пальцев слегка погладили медную поверхность. — Доброе утро, Анна, — мило улыбнулась Эстер краем губ. — Доброе утро, Эстер, — так же мило ответила Анька, кладя свою правую руку на пульт Эстер. — Сегодня погода прекрасная, не правда ли? — Замечательная. — Я думаю, у нас будет интересный урок. — Я тоже так думаю. Это всё произносилось тихо, шёпотом, не отрывая глаз от стола, потому что разговоры в классе запрещены. Но эти шёпоты позволялись — короткие приветствия с соседкой. Чуть громче — и три по сиськам. Дверь в лекторий открылась. — Встать, — произнесла из-за двери сестра Орсина. Двадцать три девушки встали. Стояние осложнялось тем, что фаллосы выходили из них с каждым движением и выходили со звуками. Пять или шесть «чмок» одновременно. В лекторий вошла госпожа директриса Велемира. Велемира была не такая, как сёстры. Сёстры были чёрные, в платьях, в передниках, со скрипом голоса. Велемира была — в свободного покроя бордовом платье до пола из тяжёлого атласа, с длинными широкими рукавами, с глубоким вырезом, в котором поблёскивало серебряное распятие на цепи. Лицо её было моложе, чем должно быть у директрисы, — лет тридцать пять, не больше. Тёмные волосы коротко стрижены под каре. Губы накрашены тёмно-красным. Глаза — серые, очень внимательные. И запах. От Велемиры пахло настоящими дорогими духами — нотой чего-то цитрусового и тёплой смолы, — и этот запах перебивал всё остальное в лектории. — Садитесь, — произнесла Велемира своим низким, грудным голосом. Двадцать три попки опустились на двадцать три фаллоса. Хлюпнуло. Анькин язычок на клиторе прижался. Анька почти успела привыкнуть к ровному раздражению, и это было плохо — потому что мозг адаптировался к раздражению, и значит, оргазм стал чуть ближе. Велемира поднялась на кафедру. — Сегодня у нас сдвоенный урок поведения, — произнесла она. — Тема: внутренняя дисциплина. Цель: научить вас отделять физическое от духовного. Ваше тело сегодня в течение двух часов будет подвергнуто стимуляции, которой управляют ваши же подруги. Цель — не поддаться. Цель — сохранить лицо, осанку, ровное дыхание. Любой стон, любой сорванный вдох, любое судорожное движение — фиксируется. Любой оргазм — фиксируется отдельно. По итогам урока — соответствующие меры. Она помолчала. — Кроме того, я должна вас предупредить. Сегодня я лично буду наблюдать за двумя из вас. Это Анна Воеводская и Эстер ван дер Берг. Причина — между вами зафиксирована устойчивая личная неприязнь, и я намерена использовать сегодняшний урок для её устранения. После урока, в зависимости от ваших результатов, одна из вас останется в кабинете. Анька кожей почувствовала, как с правой стороны от неё Эстер чуть-чуть напряглась. — Открыли тетради. Тема для переписывания — глава восьмая «Малой книги покорности». Десять страниц, чистописание. Время — два часа. Начали. Анька открыла тетрадь. Взяла перо. Окунула в чернильницу. И в этот же момент пальцы Эстер на пульте Аньки — щёлк — нажали кнопку. Фаллос внутри Аньки ожил. Низкая ровная вибрация. Регулятор был выкручен на минимум. Анька выдохнула и начала писать. *«Глава восьмая. О том, что женщина есть сосуд, и сосуд должен быть чист. Сосуд, не очищенный смирением…»* Через две минуты Эстер прибавила мощности — щёлк-щёлк. Вибрация стала ощутимее. «Язычок» на клиторе теперь не просто прижимался — он подрагивал в такт. Анькин клитор, и без того смазанный возбуждающей мазью, стал реагировать почти сразу. Анька, не отрываясь от письма, протянула правую руку. Положила палец на пульт Эстер. Нажала. Краем глаза она увидела, как Эстер чуть качнула плечами. Совсем чуть-чуть. Анька прибавила. Эстер прибавила в ответ. Так это и пошло. Молча, сосредоточенно, как шахматная партия, в которой на кону — крик в момент оргазма. К двадцатой минуте Анька уже не писала ровно — буквы стали клониться вправо. К тридцатой минуте на её странице уже было одно пятно от чернильной капли — рука дрогнула, и капля упала. Анька поспешно промокнула. — Анна, — раздался с кафедры голос Велемиры. — Кляксы. — Прошу прощения, госпожа директриса. — Минус балл по чистописанию. — Да, госпожа директриса. Эстер позволила себе самую тонкую усмешку — углом рта. Анька посмотрела на неё боковым зрением. И прибавила Эстер на максимум. Прямо вот всю шкалу разом. Эстер дёрнулась. Перо у неё чиркнуло жирной полосой через половину строки. — Эстер, — произнесла Велемира. — Жирная полоса. Минус балл. — Прошу прощения, госпожа директриса, — выдавила Эстер. Анька убавила. Эстер выдохнула. Так шёл первый час. К концу первого часа в классе начался первый звук. Это была Дельфина-француженка. Дельфине утром тоже досталось мало мази — Альмира её мазала бегло, потому что Дельфина мазалась сама очень тщательно. Поэтому у Дельфины раздражение нарастало быстрее, чем должно было. И к 08:50 у Дельфины тихо, на выдохе, сорвался звук — что-то среднее между «ох» и «м-м». Велемира, не поднимая глаз от своих бумаг: — Дельфина. Минус два балла по самообладанию. — Да, госпожа директриса. К 09:10 у Дельфины задрожала рука. К 09:20 Дельфина — кончила. Это слышали все. Это нельзя было не услышать. Дельфина выгнулась за партой, её узенькие плечики дёрнулись, голова откинулась, и из неё вырвался высокий, тонкий, почти младенческий вой. Перо упало. Чернильница опрокинулась. Чёрная клякса медленно растеклась по тетради. — Дельфина, — спокойно произнесла Велемира. — К доске. Дельфина с трудом встала. Фаллос вышел из неё с чмоканьем, и со внутренней поверхности её бёдер потекла обильная мокрота. Она прошла по проходу — медленно, на ватных ногах, — и встала у доски, лицом к классу. — Положение «А», — велела Велемира. Дельфина подняла руки за голову, сцепила пальцы в замок, развела ноги шире плеч. Грудь поднялась. Клитор её, тёмный, торчал — было видно даже от Анькиной парты, как он тяжело пульсирует. — Сестра Орсина, — позвала Велемира. Орсина возникла в дверях бесшумно. В руках у неё на этот раз была не розга и не ремень, а специальная плеточка — короткая, многохвостая, с узкими кожаными хвостами длиной сантиметров двадцать. — Сегодня — десять по жопе и десять по сиськам. Кляксы на тетради добавляют пять по сиськам. — Слушаюсь, госпожа директриса. Орсина встала справа от Дельфины. Дельфина закрыла глаза. — Считай. — Раз, госпожа Орсина. Свистнуло. Хвосты упали на её попу, расходясь веером. Дельфина дёрнулась, но удержала позицию. — Два, госпожа Орсина. Свистнуло. На верхней части бёдер — параллельные тёмно-розовые следы. — Три… К десятому ягодицы Дельфины были покрыты сплошным узором из тонких алых рубцов. Её лицо мокрое от слёз, рот раскрыт, грудь часто-часто вздымалась. — Поверни, — велела Орсина. Дельфина повернулась в пол-оборота к классу — теперь стороной груди. Её тонкие, болезненно-белые груди размера второго были выпячены вперёд за счёт сцепленных за головой рук. Соски с серебряными колечками твёрдые, торчат. — Грудь вперёд. Не закрываться. Считай. — Раз, госпожа Орсина. Свистнуло. И вот тут Дельфина закричала уже совсем по-другому. Удар лёг наискосок, через обе груди разом — хвосты захлестнули и левую и правую — и на белой коже мгновенно вспух розовый узор. Сосок левый, тот, что был ближе к Орсине, — задело прямо хвостом, и колечко чуть сдвинулось. Анька почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. — Два! Свистнуло. Дельфина закричала. — Три! К пятому удару у Дельфины груди стали пунцовыми. К десятому — она уже не считала, она просто хрипела, и сёстра Орсина сама за неё считала. К пятнадцатому Дельфина обвисла на собственных сцепленных руках — её удерживала только сцепка пальцев на затылке. — Поверни обратно. Десять минут стоять. Не плакать вслух. Нюхать, шмыгать — три по сиськам. Анна! Анька дёрнулась. — Да, госпожа директриса. — Иди сюда. Анька встала. Фаллос вышел из неё с громким мокрым хлюпом — на весь зал. Всё мокрое внутри неё съехало по бедру вниз. Она прошла по проходу, ощущая, как пол холодит её мокрое от внутренних соков. — Стань рядом с Дельфиной. Положение «А». Анька встала. Подняла руки. Развела ноги. — Я наблюдала за тобой час десять, Анна. Ты — выдержала. Кляксу — да. Но ни один звук. Ни одно движение. У тебя хорошие данные. Поэтому я даю тебе ответственность. Велемира спустилась с кафедры. Подошла. Она была чуть выше Аньки. От неё пахло цитрусом и смолой, сильно, на ладонь. — Возьмёшь у Орсины плеточку. И додашь Дельфине ещё пять по сиськам. За кляксу. Лично. Анька замерла. — Не поняла команды? — Поняла, госпожа директриса. Анька опустила руки. Орсина протянула ей плёточку. Анька приняла. Плёточка была лёгкая, удобная, рукоять — обтянута мягкой кожей. Дельфина смотрела на неё. Дельфина была её соседкой по дортуару три месяца назад. Дельфина один раз ночью плакала, и Анька гладила её по плечу, пока Дельфина не уснула. — Считай, Дельфина, — велела Велемира. — Раз, — выдавила Дельфина почти шёпотом. Анька размахнулась. Плёть свистнула. Удар лёг чуть слабее, чем у Орсины, — Анька не привыкла, у неё дрогнула рука. Хвосты пошли по правой груди. — Слабо, Анна, — заметила Велемира. — Ещё раз. Анька размахнулась сильнее. Плёть упала на левую грудь, прямо через сосок. Дельфина истошно вскрикнула. — Раз, — тихо сказала Велемира. — Считай, Дельфина. — Два! Анька — снова. Уже точнее. Хвосты по обеим грудям разом. — Три! Удар. На белой коже Дельфины проступали тонкие тёмно-малиновые рубцы. Один хвост попал точно по колечку, и Дельфина тонко взвизгнула. — Четыре! Удар. — Пять! Последний удар Анька нанесла так, как Орсина — наискосок, с оттяжкой. Хвосты захлестнули обе груди и дальше скользнули вниз, по животу. На рёбрах у Дельфины проступила тонкая полоска. Дельфина ахнула и тут же закрыла рот, чтобы не зашмыгать. Тишина. — Хорошо, Анна. Отдай плёть Орсине. На место. Анька отдала. Она прошла назад к своей парте на ватных ногах. И только опустившись обратно на фаллос, поняла, что у неё самой между ног всё мокрое до колена. Что её собственный клитор разрывается. Что только что, била — получала удовольствие. И что это удовольствие никто не отменял. Эстер, не глядя, подкрутила пульт Аньки до максимума и щёлкнула в режим «волной». Анька прикусила губу до крови. Сорок минут. Ещё сорок минут до конца урока. Сорок минут на максимуме, в режиме волны, после того как она только что лично, своей рукой, била по соскам подругу. [Пансион, лекторий, 09:32] «Волна» — это был самый паскудный режим. Вибрация шла нарастающе-падающей, как прибой: десять секунд тихо, потом резкое нарастание до пика в две секунды, держание пика три секунды, потом плавный спад к нулю, и снова десять секунд тишины. На пиках организм каждый раз думал, что всё, сейчас, и каждый раз — обрыв. Это сбивало внутреннюю настройку. Это разрушало контроль. Анька, держа спину прямой, продолжала переписывать «Малую книгу покорности». Её перо двигалось ровно. Её подбородок был чуть приподнят. Её грудь дышала тихо. Никто из глядевших на её спину не догадался бы, что внутри её живота сейчас творится извержение. Зато она видела Эстер. Эстер в свою очередь получала от Анькиной руки совсем другой режим. Анька пустила Эстер «прерывисто» — короткие резкие импульсы по полсекунды, с интервалами в две секунды. Это тоже было паскудно, но иначе: организм не успевал расслабиться, и каждый импульс вызывал короткий резкий спазм. Обычно через двадцать минут «прерывистого» девушки сдавались — и кончали в один из импульсов. Эстер уже двадцать пять минут была на «прерывисто». Анька искоса поглядывала на её правую руку. Пальцы Эстер на пульте Аньки уже не двигались — она оставила «волну» на максимуме и больше не трогала. Это тоже сигнал — Эстер сосредоточилась на удержании себя. Эстер дышала ртом. Совсем чуть-чуть приоткрытым. Это было нарушение — на уроке полагалось дышать носом. Но Велемира наблюдала за двумя сразу и пока ничего не сказала. — Эстер, — раздался с кафедры голос. — Дыши носом. — Да, госпожа директриса. Эстер сжала губы. В этот момент у Юкико, сидевшей через парту, что-то пошло не так. Юкико, которая обычно держалась лучше Дельфины, вдруг как-то странно качнулась всем корпусом. Её маленькое тело выгнулось — раз. Два. Голова откинулась. И — тонкий, гортанный, очень японский всхлип. Юкико кончила. — Юкико. К доске. Юкико встала, и от неё на сидение фаллоса осталась лужица. — Положение «А». Орсина — пятнадцать по жопе, десять по сиськам. Без перца. Кляксы есть? — Кляксы есть, госпожа директриса, — донёсся голос с задней парты — это была сестра Хедвиг, которая ходила между рядами и проверяла тетради. — Сколько? — Три. — Три кляксы — плюс пятнадцать по сиськам. — Слушаюсь. Юкико подошла к доске. Встала на свои сорок сантиметров между ступнями. Грудь вверх, руки за голову. Её маленькие тёмные сосочки с тонкими колечками торчали остро. Орсина начала с попы. Юкико маленькая, и плёть на ней работала особенно эффектно — вся попка укладывалась в один взмах, и удары накладывались друг на друга, потому что Юкико была вертлявая. К десятому удару у неё была уже не попка, а сплошное малиновое полотно. Потом — груди. Это было тяжело смотреть. У Юкико груди были самые маленькие в дортуаре, плоские, и плёть по ним работала так, как у Дельфины — почти попадала по рёбрам параллельно. Юкико кричала. Двадцать пять ударов. К двадцать пятому она уже не стояла — повисла на сцепленных за головой руках, и колени у неё подогнулись. Орсина закончила, отступила. — На место. Лужицу на сидении — после урока вылижешь сама. Анна. — Да, госпожа директриса. — Прибавь Эстер. Анька, не глядя, перевела режим Эстер из «прерывисто» в «непрерывно» на максимуме. Эстер сжалась. — Терпи, ван дер Берг, — произнесла Велемира с кафедры. — Тридцать минут до конца урока. Через семь минут Эстер кончила. Это было неприятно красиво. Рыжая Эстер выгнулась за партой, её бледная веснушчатая шея напряглась, и из её сжатых губ вырвался не вопль, а шипящий вдох — «ссссссс», — длинный, почти змеиный. Её перо чиркнуло жирной диагональной линией через тетрадь. — Эстер. К доске. Эстер встала. Её мокрое пробежало по ноге, на пол шлёпнула капля. — Положение «А». Двадцать по жопе, двадцать по сиськам. Кляксы — Хедвиг? — Семь клякс, — отчиталась Хедвиг. — Включая последнюю. — Семь клякс — плюс тридцать пять по сиськам. — Госпожа директриса, — произнесла Эстер, — это пятьдесят пять по сиськам. — Я умею считать, ван дер Берг. И я предупреждала, что этот урок устранит вашу неприязнь к Анне. Я ставлю вас сейчас в положение, в котором вам будет не до неприязни. Положение «А». Эстер встала в позицию. Губы у неё дрожали. — Сёстра Орсина — отдыхает. Плёть берёт Анна. Анька замерла. — Госпожа директриса… — Что-то непонятно, Анна? — Понятно, госпожа директриса. Анька встала. Фаллос — хлюп. Подошла к доске. Орсина протянула плёть. Анька приняла. Эстер смотрела ей в лицо. — Считай, Эстер, — велела Велемира. — Раз, — выдавила Эстер. Анька размахнулась. Удар по жопе — точно, ровно, наискосок. Эстер дёрнулась. — Два. — Три. Анька била, и в её руке плёть постепенно перестала дрожать. К десятому удару она уже не думала об этом как о действии — она просто качала маятник плеча, и тело двигалось само. К двадцатому жопа Эстер стала однотонно-малиновой. — Поверни. Грудь. Эстер повернулась. Её маленькие, упругие, торчащие груди с бледно-розовыми сосками были выпячены. Соски твёрдые. Колечки сверкали. — Раз! Свистнуло. Анькин удар лёг через обе груди разом. На белой коже мгновенно вспух розовый рубец. Эстер ахнула. — Два! Удар. Хвост плёти попал точно по правому соску. Эстер вскрикнула высоко, по-детски. — Три! — Сильнее, Анна, — спокойно сказала Велемира. Анька размахнулась сильнее. — Четыре! Хвосты прошли через левую грудь и продолжили к подмышке. Эстер согнулась в коленях. — Стой ровно, ван дер Берг, или это не зачтётся, — велела Велемира. Эстер выпрямилась. — Пять! — голос её сорвался. — Шесть! — Семь! К пятнадцатому удару Эстер уже не считала ровно. Она путалась, начинала с «п-пятнадцать», задерживала, проглатывала числа. Анька каждый раз ждала. Велемира не вмешивалась. К двадцатому удару у Эстер из угла рта потекла слюна. К двадцать пятому — у неё уже не было груди как формы. Это было два набухших, малиновых, в тёмных рубцах круга, между которыми трепетала кожа. Соски были багровые. — Тридцатый, — отметила Велемира. — Осталось двадцать пять. Анька продолжила. К сороковому удару Эстер начала всхлипывать. Громко. Уже не пытаясь скрыть. — Ван дер Берг. Звуки. — Прости-те, госпо-жа дирек-триса… — Анна, это плюс десять. Доводи до шестидесяти пяти. — Слушаюсь. К пятидесятому удару Эстер обвисла. Её удерживали только сцепленные пальцы за головой. Колени её подогнулись. Анька ждала, пока она выпрямится, и снова била. Когда Анька довела до шестидесяти пяти, Эстер уже даже не хрипела. Она просто стояла, как мокрая тряпка. Её груди — Анька старалась не смотреть на них прямо — представляли собой две сплошные рубцовые поверхности. Соски стояли торчком, как два малиновых маяка. — Хорошо, Анна. Отдай плёть. Эстер — на место. Анна — после урока в мой кабинет. — Да, госпожа директриса. — И ещё, Анна. Эстер сегодня осталась без обеда. Ты сегодня — ужинаешь со мной. [Пансион, кабинет директрисы Велемиры, 11:42] Кабинет у госпожи Велемиры был совсем не такой, как остальные помещения Пансиона. Здесь не было голого камня. Стены обиты тёмно-зелёной тканью. Тяжёлый письменный стол красного дерева, два кресла обивки в тон стенам. Ковёр — толстый, восточный, уходящий ворсом по щиколотку. Окно завешено плотной портьерой. На столе — лампа под зелёным абажуром, чернильница из малахита, стопка бумаг, и небольшая шкатулка, в которой Анька, проходя мимо, успела заметить какие-то блестящие штуки — кольца? зажимы? — она не разобрала. И запах. Тот самый — цитрус и смола, теперь без барьера, прямо в лицо. — Сядь, — велела Велемира, указав на ковёр перед креслом. Анька опустилась на ковёр. На колени, ноги шире плеч, руки за голову, грудь вперёд. Стандартная позиция. Ковёр был тёплый и мягкий, после полудня на каменных полах коридоров — это было даже приятно. Велемира села в кресло напротив. Её бордовое платье распахнулось в коленях, и Анька увидела чулок — чёрный, с очень тонким узором, — и кончик чёрной туфли с серебряной пряжкой. — У тебя сегодня хороший день, Анна. — Благодарю, госпожа директриса. — Ты не дрогнула на час двадцать стимуляции с волной на максимуме. Ты дважды порола. Один раз — Дельфину, второй — Эстер. Эстер — твою личную соперницу. Ты её довела до шестидесяти пяти ударов по сискам и не сорвалась. Это очень хорошо. — Благодарю, госпожа директриса. — Поднять подбородок. Анька подняла. — Открыть рот. Анька открыла. — Высунуть язык. Анька высунула. Велемира наклонилась и взяла Аньку за подбородок. Её пальцы были тёплые, ухоженные, с длинными ногтями. — Ты знаешь, Анна, что у тебя редкое сочетание. У тебя очень чувствительное тело — я видела сегодня по бёдрам, у тебя текло на ковёр в коридоре, когда ты несла плёть. И при этом — очень крепкая голова. Ты не теряешь сознания, не уходишь в скулёж, не поддаёшься. Это редко. Большинство девушек у нас — либо одно, либо другое. У тебя — оба. — Благодарю, госпожа директриса. — Закрыть рот. Не надо благодарить за каждое слово, девочка моя. Это утомляет. Анька закрыла рот. — Теперь по делу. Я хочу знать про твоих кузенов. Тех двоих, из-за которых тебя сюда отправили. Анька молчала. — Я задала вопрос. — С кого начать, госпожа директриса? — Со старшего. Тот, что женатый. Анька выдохнула. Это был долгий разговор. Велемира любила долгие разговоры. Часть «исправления нрава» в Пансионе состояла именно в этом — в часах разговоров с директрисой про каждую свою грязную мелочь, про каждое дрожание под чужим членом, про каждую слюну на чужой коже. Велемира не наказывала за рассказы — наоборот, требовала подробностей. И потом эти подробности всплывали — иногда через неделю, иногда через месяц — в самых неожиданных местах. Анька начала рассказывать. Про лето в имении. Про беседку. Про то, как старший кузен — Андрей, тридцати двух лет, женатый на тётушке Софье — вечером после купания нашёл Аньку в малой беседке и не выпустил оттуда полтора часа. Про то, как он держал её за горло. Про то, как у него пах табачный, потому что он курил трубку. Про то, что она кончила трижды. Про то, что в третий раз она кончила, когда он плюнул ей в рот и сказал «глотай». Велемира слушала, не перебивая, и пальцы её одного из колен медленно поглаживали ткань платья. — Дальше. Анька рассказала про младшего кузена. Про осень, про дядин дом в столице, про чулан под лестницей. Про то, что младший кузен был младше неё на два года и совсем неопытный, но у него был такой длинный, такой неловкий, такой жадный язык, что Анька в конце задрожала и обмочила ему лицо, и он плакал, и она плакала, и они оба боялись, что их застанут, и не застали. — Хорошо. И теперь самое интересное, Анна. Расскажи мне, как ты их свела. Анька замерла. — Не надо притворяться, девочка моя. У меня твоё дело лежит вот здесь, — Велемира постучала пальцем по столу, — с пометкой следователя. Ты их свела. В летнем павильоне. Ты сидела между ними. Ты получила и от того, и от другого одновременно. Два кузена. Один в попку, другой во влагалище. Тётушка Софья нашла тебя там утром. Это и было причиной отправки. Не «переписка» и не «беседка». Расскажи мне про эту ночь. Анька закрыла глаза. — Подбородок, — велела Велемира. Анька подняла. И начала рассказывать. Это длилось около часа. Велемира всё это время сидела в кресле, смотрела на Аньку и время от времени подсказывала: «во что был одет младший?», «кто кончил первым?», «кто из них дольше держал?», «когда ты впервые поняла, что хочешь обоих сразу?», «опиши запах», «опиши звук», «опиши, как именно стекло». Анька рассказывала. У неё постепенно высохло во рту, и рассказывать стало трудно. Велемира, заметив, налила в стакан воды и поставила перед ней на ковёр. — Пей. Из стакана, не с пола. Анька выпила. — Хорошо, девочка моя. Хорошая ты у нас. Теперь поднимись и подойди. Анька встала. Подошла. Велемира поднялась. И жестом подозвала Аньку ближе — так, что Анька оказалась стоящей вплотную, между раздвинутыми коленями сидящей директрисы. Велемира провела ладонью по Анькиной щеке. По шее. По ключице. Вниз — по соску. По животу. И ниже, между ног. Её пальцы лёгли на Анькин клитор. Очень мягко. Без давления. Просто легли. Анька вздрогнула — и сдержалась. — Хорошая, — повторила Велемира. — Очень мокрая. Очень горячая. Не двигайся. Палец Велемиры начал медленно, едва-едва, скользить по клитору — вверх и вниз. Через капюшон. Под капюшон. Нашёл основание. Прижался. Анька почувствовала, как у неё в коленях стало тяжело. — Не двигайся, я сказала. — Да, госпожа директриса. Палец Велемиры скользнул ниже — раздвинул половые губы, нашёл вход, вошёл внутрь до второго сустава. Прокрутил. Вынул мокрый. Поднёс к Анькиному рту. — Открой. Анька открыла. Велемира вложила палец Аньке в рот. — Соси. Анька начала сосать. Палец директрисы был тонкий, гладкий, длинный. На нём — её собственные соки, смешанные с утренней мазью. — Вкусно? — Да, госпожа директриса. — Скажи это правильно. Громче. — Очень вкусно, госпожа директриса. — Молодец. Велемира вынула палец, провела им Аньке по щеке, оставив влажный след. — Анна. Я думаю, тебя пора переводить на следующий уровень. Это значит — ты переедешь из общего дортуара в мою комнату. Будешь со мной. Будешь моей… помощницей. Будешь помогать мне с другими девочками. С плёткой, с пультами, с осмотром. И будешь со мной в постели, ночами. Ты согласна? Анька выдохнула. — Да, госпожа директриса. — Хорошо. Это произойдёт через две недели. До тех пор — ты остаёшься в дортуаре. Никому ни слова. Ясно? — Да, госпожа директриса. — А теперь иди в столовую, у тебя обед. И передай старшей сестре Орсине — Эстер сегодня без обеда, но я хочу, чтобы её ноги отвели на «Скамью покаяния» рядом с Лучианой. Пусть две красавицы постоят рядом, поразмышляют о своих грехах. И обе — мажутся обновлённой мазью прямо там, в коридоре, на скамье. На глазах у всех. Ясно? — Ясно, госпожа директриса. — Иди. Анька повернулась к двери. И на полпути услышала за спиной: — И, Анна. — Да, госпожа директриса. — Сегодня вечером, после ужина — пятый класс собирают в зале для генеральной проверки. Твоя соседка Лучиана будет там в центре. Ей будет назначено двенадцать ремней по сискам и ещё дополнительное за то, что она сегодня кончила во время утренней порки. Ты будешь сидеть в первом ряду. Я хочу видеть твоё лицо во время её крика. Смотреть прямо. Не отворачиваться. Ясно? — Ясно, госпожа директриса. — Иди, девочка. Анька вышла. Дверь за ней закрылась мягко. [Пансион, коридор второго этажа, 11:58] Лучиана была всё там же, на скамье покаяния. За четыре часа её клитор и анус превратились в багровое месиво. Она дрожала всем телом. Слёзы у неё уже кончились — глаза просто были мокрые и пустые. Когда она увидела Аньку, она хотела что-то сказать, но Анька быстро шепнула: — Тс-с. Сейчас приведут Эстер. Ты не одна. Лучиана моргнула. Анька прошла дальше, к лектории Орсины. Постучала, дождалась «войди», вошла и передала распоряжение директрисы. — Хорошо, — кивнула Орсина. — Я отправлю Эстер. И ты на обед. — Да, наставница. В столовой Анька опустилась на свою деревяшку. Она вошла в неё уверенно, привычно. Вокруг сидели все, кроме Лучианы и Эстер. Юкико ела одной рукой — другой её рукой она была в перевязке после того, как сжала перо и сломала его. Анька ела овсянку. В голове у неё крутилось одно: «через две недели — её комната. Её постель. Помощницей.» Что это значило, она ещё не до конца понимала. Но уже понимала, что это значит «пороть других». Много. Чаще. По расписанию. И ещё крутилось: «вечером — Лучиана. Двенадцать по сискам. Плюс дополнительное». «Плюс дополнительное» — это сегодня могло быть что угодно. Иногда — щипцы, которыми соски вытягивали в длину и потом отпускали. Иногда — горячий воск. Иногда — просто публичное всё. Всё, что директрисе придёт в голову. Анька доела овсянку. Подняла стакан с водой. Выпила. И, опуская стакан, она вдруг поняла очень спокойно, без всякого ужаса: что ей нравится. Что она — хочет вечером смотреть на Лучианино лицо. Что ей хочется быть рядом с директрисой в кресле, держать в руках плеть, и хочется, чтобы эту плеть передали ей самой. В первый раз за весь год в Пансионе у Аньки внутри не было пустоты, страха или унижения. У Аньки внутри было — предвкушение. [Пансион, главный зал, 19:30] Главный зал был круглый, с высоким куполом, и в самом центре стоял низкий помост — круглая платформа метрового диаметра, вокруг которой по концентрическим кругам располагались скамьи для ста двадцати воспитанниц всех пяти классов. В первом ряду, ближе всего к помосту, — двенадцать кресел с подлокотниками и спинками. Остальные — простые скамьи без спинок. Анька сидела во втором кресле первого ряда. Прямо напротив помоста, метрах в трёх. Её собственный фаллос на этом кресле был особенный — короче и тоньше дневного, специально для длительного сидения. Под её рукой на подлокотнике лежал пульт от соседки слева — Каэде, японочки, второй класс. В кресле слева от Аньки сидела Велемира. Велемира не сидела на фаллосе — Велемира сидела на бархатной подушке. Её бордовое платье распахивалось в коленях, открывая чулки. От неё пахло цитрусом и смолой. Её правая рука лежала на подлокотнике, и на этом подлокотнике — пульт. Пульт от Аньки. Велемира забрала его себе на сегодняшний вечер. — Лучиану ведут, — спокойно произнесла Велемира. Из левого прохода выступила процессия. Сёстра Орсина впереди. За ней — две послушницы, ведущие Лучиану под руки. За ними — сёстра Хедвиг с подносом инструментов. Закрывала процессию сёстра Альмира с двумя пузырьками — обычным и красным. Лучиану вели голую. На её ногах не было обуви. Её ноги дрожали. На её клиторе и половых губах ещё оставались остатки засохшей перцовой жижи — багровая корка. — Поднимите её на помост, — велела Орсина. Лучиану подняли. Поставили в центре помоста. Под её ноги — две скобы для лодыжек. Над её головой — крюк, спускающийся с купола на цепи. К крюку прицепили её ошейник. Так Лучиана оказалась стоящей с фиксированными ногами и фиксированным горлом — не упасть. — Воспитанницы! — Велемира поднялась. — Сегодня перед нами Лучиана Боргезе, миланка, четвёртый класс. Её прегрешения за один сегодняшний день: первое — пользование пробкой во влагалище в ночное время без разрешения, что есть нарушение распорядка. Второе — оргазм во время утреннего наказания, что есть преступление против целомудрия. Третье — и сегодняшнее, особое — на скамье покаяния она тёрлась о деревянную поверхность скамьи, чтобы получить облегчение. Это видела сёстра Хедвиг. По залу пробежал общий вздох. — За первое — она уже наказана пятнадцатью ремнями по жопе. За второе — перцовой мазью на клитор, на половые губы и на анус. За третье — двенадцать ремней по сискам, и дополнительное наказание, которое я объявлю сейчас. Велемира помолчала. — Дополнительное наказание — щипцы. Зал вздохнул второй раз. Кто-то даже всхлипнул сзади. Щипцы — это были специальные металлические зажимы с винтовой регулировкой. Их зажимали на сосках, и винтом постепенно затягивали, пока сосок не вытягивался в длину. Самое сильное в Пансионе наказание для груди. — Щипцы — на двадцать минут. На максимальной затяжке. Пока вы все будете смотреть. — Госпожа дирек… — начала Лучиана. — Тише. Сёстра Хедвиг, щипцы. Хедвиг подошла. Из её подноса она взяла два маленьких блестящих медно-стальных предмета — каждый размером с большой палец взрослого мужчины. С винтом сверху и шероховатыми внутренними поверхностями. Она встала перед Лучианой и аккуратно прицепила первый щипец на её правый сосок. Сосок у Лучианы был большой, тёмный, набухший. Щипец захватил его весь. Хедвиг начала медленно крутить винт. Сосок начал вытягиваться. Сначала на полсантиметра. Потом на сантиметр. Потом на полтора. Лучиана сжала зубы. — Ещё, — велела Велемира. Хедвиг крутила. Сосок Лучианы был уже двойной длины. Колечко в нём натянулось. — Ещё, я сказала. Хедвиг крутила. Сосок Лучианы превратился в чёрно-багровый, вытянутый в длину палец, с серебряным колечком на самом конце. Лучиана хрипло закричала. — Достаточно. Второй. Хедвиг повторила всё со вторым соском. Лучиана крутилась на цепи, кричала, дёргалась. К концу второго соска она уже не плакала, она хрипела. — Теперь — двенадцать по сискам. Сёстра Орсина передаёт плеть… — Велемира сделала паузу, — Анне. В зале — тишина. Анька медленно встала. Подошла. Орсина передала плеть. — Не торопись, девочка, — шепнула Велемира из кресла. — Каждый удар — с оттяжкой. Я хочу, чтобы каждый удар был отдельный. Анька кивнула. Она встала справа от Лучианы. Лучиана подняла на неё глаза. Глаза у Лучианы были — стеклянные. Без сопротивления. Совсем без. — Считай, Лучиана. — Раз. Анька размахнулась. И Анькин клитор, в этот момент, под пультом Велемиры, неожиданно ожил — мягкая ровная вибрация снизу. Не сильная. Просто — есть. Анька опустила плеть. Удар лёг через обе груди разом. С оттяжкой. Хвосты прошли по обоим вытянутым щипцами соскам — и зацепили оба колечка. Лучиана взвыла так, как никогда раньше не взвывала. — Раз, — пропела Велемира. — Считай дальше, Лучиана. — Два. И Анькин фаллос — щёлк — переключился в режим «волной». Анька размахнулась. Удар. Она знала: она досчитает до двенадцати. И она кончит на восьмом или девятом ударе. И ей это засчитают как премию. И Велемира ей это устроила специально — чтобы Анька кончила на ударе по подруге, и чтобы Анька запомнила, что это значит — кончить на чужой боли, и чтобы Анька с этого дня уже не спорила, нравится ей это или нет. — Два, — пропела Велемира. — Дальше. И Анька — продолжила. [Пансион, дортуар №3, 23:14] Лучиана лежала на своей кровати. На животе. Спать иначе она не могла. Её соски всё ещё были раздутые после щипцов, кольца в них покосились. Через каждые пять минут она дёргалась во сне. Анька лежала на своей. На спине. Смотрела в потолок. Её клитор всё ещё пульсировал. Велемира продержала её на «волне» все двенадцать ударов и разрешила кончить только на двенадцатом — последнем. Анька кончила в зале, на глазах у ста двадцати воспитанниц, у пяти сестёр и у директрисы. Тихо, без вопля, только глаза закатились и колени сжались. Велемира потом, вечером в коридоре, погладила её по щеке и сказала: «через две недели, девочка моя. Через две недели». Анька закрыла глаза. Через две недели — комната Велемиры. И постель Велемиры. И плеть в её, Анькиной, руке, постоянно. И унижение всех остальных — каждый день — её рукой. Анька открыла глаза. Сбоку доносилось тихое всхлипывание Лучианы. Анька повернула голову. Посмотрела на тёмные очертания соседской кровати. И поняла — без всякого осуждения, без всякого триумфа, просто как факт, — что ей хочется встать сейчас и подойти. И что когда она подойдёт, она не будет утешать. Она прижмёт Лучианин подбородок и заставит вылизать ей пальцы, до сих пор мокрые от собственной мази. И Лучиана вылижет, потому что Лучиана не сможет отказать. Анька приподнялась. Сделала шаг с кровати. И — пошла. Сорок минут спустя в дортуаре было тихо. Лучиана наконец заснула — лицо её было мокрое, рот приоткрыт. Анька вернулась в свою кровать, лежала на спине и улыбалась в потолок. В коридоре — далеко, у самой двери дортуара — раздались шаги. Лёгкие, женские, на каблуках. Велемира. Она прошла мимо двери. Не остановилась. Анька прислушалась — каблуки удалялись в сторону «Скамьи покаяния», где сейчас на вечернюю смену стояли две девушки из второго класса. Велемира любила прогуливаться по Пансиону по ночам. Любила зайти на скамью, посмотреть, проверить, как мажутся. Анька закрыла глаза. Завтра — четверг. Четверг — это «День осмотра доктором Эразмом». Доктор Эразм один раз в неделю осматривал всех двадцать четыре воспитанницы дортуара №3 — лично, в своём подвальном кабинете. У него были свои инструменты. У него были свои методы. К нему ходили по очереди. Завтра — Анькина очередь. Анька знала, что её ждёт. И — впервые за год — она не боялась. Она уже кончала на чужой боли. Её уже выбрала директриса. У неё уже была плеть. Завтра — доктор Эразм. Послезавтра — пятница, генеральная мойка с холодным душем и публичной проверкой ануса. Послевчера — суббота, день взысканий за неделю, на котором Анька уже точно будет помогать Орсине. Воскресенье — служба, льняные туники, длинная молитва о смирении плоти, после которой все возвращаются голыми и три часа стоят на коленях в коридоре с натёртой свежей мазью клиторами. И через две недели — она переходит на следующий уровень. Анька повернулась на бок. Подложила руку под щёку. И провалилась в сон, в котором ей снилось, что она держит плеть, и плеть длинная, длиннее, чем сейчас, и в зале стоят не сто двадцать, а триста, и среди них — её мать, её тётушка Софья, оба её кузена, и ещё — Лучиана, которая уже не плачет, а смотрит снизу вверх и улыбается, потому что знает, что так — правильно. Колокол ударил один раз — полночь. До подъёма оставалось шесть часов двадцать семь минут. P. S. от автора: ну вот, девочки, наша Анечка растёт. Сегодня ещё сосёт пальцы директрисы, а через год — уже в Аду спокойно решает, кого из подруг сдать в каменоломни, а кого оставить себе. Из таких пансионов и выходят настоящие фаворитки демонов. Если что — в следующей части обещаю доктора Эразма во всей красе)