Анька в пансионе благонравия

Дверь в кабинет доктора Эразма была обита железом. Снаружи — тяжёлая ручка с поворотным замком, изнутри — никакой ручки вовсе. Если ты вошла — значит, ты выйдешь, когда тебе разрешат. Анька стояла перед этой дверью одна. По расписанию доктор принимал по одной — никаких очередей, никаких свидетелей. Сёстра Хедвиг привела её сюда, пристегнула короткой цепочкой за ошейник к крюку в стене напротив двери, велела ждать и ушла. Ошейник у Аньки был не дортуарный, не обычный кожаный, а специальный — медицинский, с закругленными металлическими язычками внутри, чтобы напоминать о горле при каждом глотании. Анька стояла на коленях. Голая, на холодном каменном полу, ноги шире плеч, руки за головой. Из её клитора, обновлённого утренней мазью час назад, по внутренней стороне правого бедра до колена тянулась мокрая дорожка. Холод от пола поднимался выше, по голеням, и встречался с теплом, идущим снизу живота. Внутри Аньки — где-то между пупком и поясницей — стояло такое тяжёлое, тянущее, гудящее ощущение, как будто туда вкатили медный шар, и шар этот теперь медленно поворачивался при каждом её вдохе. Её фаллос с парты остался на парте. Вместо него внутри неё, по приказу Орсины, утром перед завтраком, была установлена «дорожная форма» — гладкое яйцо из полированной кости, размером с куриное, с шёлковым шнурком наружу. Яйцо было полое. Внутри яйца, по словам Хедвиг, лежал мешочек с горячей мазью — другой, не утренней, более концентрированной, — и эта мазь медленно, через крошечные дырочки в стенках яйца, выходила в Аньку всё утро. Уже три часа. К моменту, когда Анька опустилась на колени перед дверью кабинета, у неё дрожали кисти. Не от холода — от того, что мазь внутри неё работала, и работала на полную, и единственное, что сейчас было нужно её телу, — это что-нибудь, что вошло бы в неё и двигалось бы там до конца. Но в коридоре было пусто, на крюке — цепь, и вместо стимуляции — только медленный поворот яйца внутри при каждом её вдохе. Анька закусила нижнюю губу. *Не двигаться. Не двигаться. Не тереться. Альмира за такое — двадцать сисек.* Дверь тихо щёлкнула. — Анна Воеводская, — произнёс изнутри ровный, бесцветный мужской голос. — Войди. Анька попыталась подняться. Ноги не слушались. Она встала с третьей попытки, отстегнула цепь от крюка — цепь с щелчком освободилась, потому что замок отпирался изнутри кабинета, — и толкнула тяжёлую дверь. Кабинет доктора Эразма был светлый. Три масляные лампы на штативах освещали белый кафельный пол, белые кафельные стены, и три предмета в центре: высокое медицинское кресло с подножками-стременами, длинный белый стол с инструментами, и второе сооружение, странное, — низкая мягкая скамья наподобие диванчика, к которой по бокам приделаны деревянные рамы с креплениями. Анька старалась не смотреть на скамью прямо. В углу у стола сидел сам доктор Эразм. Он был сухой, маленький, лет шестидесяти. Совершенно лысый. Очки в тонкой проволочной оправе. Длинный белый халат до пят. Под халатом — застёгнутая до самого горла рубаха. Ни одного открытого участка кожи, кроме лица и кистей. Кисти у него были тонкие, длинные, очень белые, с короткими ровно подстриженными ногтями. — Закрой дверь. Анька закрыла. Замок щёлкнул сам. — Подойди. Анька подошла. Доктор Эразм не поднял на неё глаз. Он что-то записывал в журнал. Перо тонко скрипело. — Положение «осмотр», — велел он, всё ещё не глядя. Анька знала, что это. Она опустилась на четвереньки, прогнула спину так, чтобы попа была выше плеч, ноги разведены до отказа, лоб опустила к полу. Грудь — на холодный кафель. Кафель обжёг соски. Анька выдохнула в пол. — Сколько часов с момента установки яйца? — Три часа десять минут, господин доктор. — Хорошо. Какое самочувствие? — Тянет, господин доктор. — Где? — Внизу живота. И в бёдрах. И в… — Анька замялась. — Договаривай. Я не люблю недосказанности на осмотре. — И в клиторе, господин доктор. — Хорошо. Это правильное действие мази. Плюс доза была правильной. Запишу в журнал. Перо снова скрипнуло. Доктор Эразм встал. Подошёл к ней сзади. Анька не видела его, только слышала шаги — тихие, ровные, без эмоций. Шаги человека, который уже двадцать лет каждый четверг делает одно и то же с двадцатью четырьмя девушками подряд, и для которого Анькин конкретный зад — просто зад номер десять в списке этого утра. Холодные пальцы взяли её правую ягодицу. Раздвинули. Левую — раздвинули. Анькины половые губы открылись. Шёлковый шнурок от яйца лежал между ними, мокрый, потемневший. — Хм, — произнёс доктор Эразм. — Вытекание сильнее обычного. Давай посмотрим, в каком состоянии слизистая. Он потянул за шнурок. Медленно, не торопясь. Яйцо начало выходить. Анька непроизвольно сжалась — мышцы влагалища обхватили выходящее яйцо, не желая отпускать, и от этого по всему её низу прошла резкая пульсирующая судорога. Колени её разъехались шире. — Не зажимайся. Расслабься. Я доктор, не насильник, у меня к тебе нет претензий. Анька попыталась расслабиться. Получилось плохо. Яйцо вышло с громким мокрым *чпок*. За ним потянулся жгут густой, прозрачно-белой жидкости — смесь мази и её собственных соков. Жгут оторвался и шлёпнул на кафель. — Так, — констатировал доктор Эразм. — Очень обильно. Это редкость даже для тебя, Анна. Поднимись. На кресло. Анька поднялась. На ватных ногах. Подошла к высокому медицинскому креслу. Залезла. Опустилась на спину. Поставила ноги в стремена. Стремена медленно, по щелчкам, раздвинулись на максимум. Анька оказалась лежащей на спине, с поднятыми и широко разведёнными ногами, открытая полностью, под яркой лампой. Доктор Эразм навёл лампу прямее. Свет упал ровно на её мокрую промежность. — Так. Лежи. Не двигайся. Я буду говорить, что делаю, чтобы ты не пугалась. — Да, господин доктор. — Сначала визуальный осмотр. Половые губы — припухшие, ровного цвета, без асимметрии. Хорошо. Клитор — выраженный, тёмный, торчащий. Очень торчащий. Это нормальная реакция на трёхчасовую дозу. Хорошо. Его пальцы мягко раздвинули её половые губы шире. — Вход — открытый, мокрый, отёчный по верхнему краю. Это от яйца. Через час пройдёт. Хорошо. Глубокий осмотр. Он взял со стола металлическое расширитель — гладкий, отполированный, две створки на пружине. Окунул в чашу с маслом. Поднёс. — Вдохни. Анька вдохнула. — Выдыхай. На выдохе он ввёл расширитель. Медленно, до упора. Раскрыл его. Анька почувствовала, как её влагалище раскрылось внутри — широко, шире, чем под любым фаллосом. Стенки натянулись. Где-то глубоко, у самой матки, по ней прошло резкое горячее ощущение, не боль, что-то другое, и Анька непроизвольно сжалась. — Не сжимайся. Я смотрю шейку. Он наклонился. Светил ей внутрь маленьким зеркальцем. Что-то записывал — Анька слышала, как он бормотал себе под нос: «шейка ровная, слизь обильная, реактивность высокая, эпителий без признаков воспаления, годна». — Хорошо, Анна. У тебя всё в порядке. Теперь — стандартная процедура. — Какая процедура, господин доктор? Доктор Эразм поднял на неё глаза. Впервые за весь осмотр. — Анна. Ты у меня уже год. Ты знаешь, какая процедура. Анька знала. Просто хотела услышать ещё раз — потому что внутри неё, под расширителем, всё горело так, что она не была уверена, выдержит ли. — Замер реактивности, господин доктор? — Замер реактивности. Раз в неделю. По расписанию. Без исключений. — Да, господин доктор. — Хорошо. Тогда продолжаем. Сегодня — особенный замер. Госпожа директриса прислала приписку в твоей карточке. Он показал ей лист. На листе её имя, и внизу, женским почерком: «расширенная программа. Без снисхождения. Нужны точные данные. В.» — Госпожа директриса хочет точно знать, на каком уровне ты держишься, прежде чем перевести тебя на следующий уровень. Поэтому сегодня замер дольше обычного. И с дополнительными элементами. Ты согласна? — Да, господин доктор, — сказала Анька на автомате, потому что отказаться было нельзя. — Хорошо. Он вынул расширитель — медленно, и Анька непроизвольно ахнула, когда створки сжались внутри неё и вышли, потому что движение задело клитор. Расширитель он положил в чашу со спиртом. Взял со стола следующий инструмент. Это был длинный гибкий стержень из чёрной смолы, на конце — небольшая медная головка с парой металлических контактов. От стержня тянулся провод к небольшой медной коробке с рукояткой. Рукоятку можно было крутить — Анька видела, как это работает, на одной из соседок месяц назад. Это был «индуктор Эразма». Личное изобретение доктора. Замер реактивности — это был, по сути, замер того, насколько быстро тело Аньки отзывается на электрическое раздражение слизистой. — Внутрь, — пояснил он. — На две минуты. Потом извлекаю, переношу на клитор. Потом — анус. Каждый раз — три уровня раздражения, по тридцать секунд. Потом — повторяю. Шесть раз цикл. Запоминаешь? — Да, господин доктор. — Если кончаешь — фиксируется. Если кричишь — фиксируется. Если двигаешься больше, чем на ладонь, — фиксируется. Чем меньше зафиксировано — тем выше твой балл по самообладанию. Госпожа директриса хочет минимум семь из десяти. Ясно? — Ясно, господин доктор. — Хорошо. Стартуем. Он смазал головку индуктора маслом и ввёл стержень в Аньку. Глубоко — почти до самого свода. Медная головка легла на переднюю стенку, прямо за лобковой костью. Доктор Эразм взялся за рукоятку. — Уровень один. Он крутанул на четверть оборота. Внутри Аньки прошёл низкий, тёплый, гудящий разряд. Не больно. Скорее — щекотно, но изнутри. Очень изнутри. Такое ощущение, будто кто-то очень мягко подул прямо на её внутреннюю стенку. Анькин клитор дёрнулся. Сам по себе. — Не двигайся, — напомнил доктор. — Я не двигаюсь, господин доктор. Это не я. Это… — Я знаю, что не ты. Это рефлекс. Я фиксирую отдельно. Молчи, не отвлекай меня от записей. Перо скрипнуло. «Уровень один — рефлекторное сокращение клитора, секунда 3. Анна.» Тридцать секунд. Анька не дышала. Доктор крутанул дальше. — Уровень два. Гул внутри усилился. Стало уже чувствительно. Стенки влагалища вокруг головки начали сами по себе ритмически сжиматься, как при оргазме, только без оргазма — просто сжиматься, и от этого по всему животу пошла волна тёплой судороги. Анька закусила губу. Тридцать секунд. — Уровень три. И вот тут — стало по-настоящему. Внутри Аньки пошло такое ощущение, что её насаживают на горячую толстую вибрирующую штуку, и эта штука лежит ровно на той точке, которая всегда отзывается лучше всех. Анька непроизвольно подняла бёдра — поза в стременах не позволяла далеко, но сантиметра на три она поднялась. — Анна. Движение. Зафиксировано. — Простите, господин доктор. — Не надо простите. Это рефлекс, я понимаю. Я просто фиксирую. Расслабь бёдра. Анька опустила бёдра. Тридцать секунд. Доктор крутанул в обратную сторону. — Хорошо. Извлекаю. Он вытащил стержень. Анькино влагалище после ухода стержня сжалось — пусто. И — Анька со страхом поняла, — очень близко. На самом краю. Ещё пятнадцать секунд третьего уровня — и она бы кончила, ничего не делая, без тёртых движений, просто потому что её влагалище достигло точки невозврата. — Теперь клитор. Он перенёс головку индуктора на её клитор. Прижал. Анька дёрнулась. — Не двигайся. Анька замерла. — Уровень один. Лёгкая щекотка. Клитор — прямой, торчащий, после трёх часов мази уже похожий не на кнопку, а на маленький розовый бутон, — отозвался немедленно. Зашёл в ритм с разрядом. Анькин таз поднялся сам. — Анна. Снова движение. — Прости-те, господин док-тор, — голос её сорвался. — Расслабь. Она расслабила. Через колоссальное усилие. — Уровень два. И вот тут Анька поняла, что уровень два на клиторе — это уже не уровень два на влагалище. Это было совсем другое. Это было — как будто тебя бьёт током прямо в самую чувствительную точку, но не больно, а наоборот, и каждый импульс — это как маленький короткий оргазм, длиной в полсекунды, и они идут один за другим, и они не складываются в большой, но и не отпускают. Анькин рот приоткрылся. С нижней губы потекла слюна. — Анна. Не подавай голос. Анька закрыла рот. Тридцать секунд. — Уровень три. — Г-господин доктор… — Молчи. — Я… я не… — Молчи, Анна. Тридцать секунд. Считай в уме. Анька начала считать. *Раз. Два. Три. Четыре.* Её ноги в стременах задрожали. *Пять. Шесть. Семь.* Её внутренние мышцы сжались сами по себе. *Восемь. Девять.* Она почувствовала, как из неё, мимо её воли, вытекла густая капля и пробежала по промежности к анусу. *Десять. Одиннадцать. Двенадцать.* — Не дёргайся, я сказал. — Я не… — Тише, тише. Дыши носом. *Тринадцать. Четырнадцать.* Анька ощутила, что она проигрывает. Что её тело вот-вот, вот сейчас, и нет ничего, что могло бы это остановить. *Пятнадцать.* — Двадцать секунд осталось, — сообщил доктор. — Терпи. Анька задрожала вся, целиком, от плеч до пяток. — Анна. Дрожь зафиксирована. — Господин док-тор, я… я кончу, я не могу боль-ше… — Можешь. Это и есть смысл замера. Твоё «не могу» — это твой текущий предел. Госпожа директриса хочет узнать твой текущий предел. *Восемнадцать. Девятнадцать.* И — Анька кончила. Это вышло из неё внезапно, без всякого подъёма. Просто — раз, и тело перестало быть её. Её бёдра выгнулись вверх насколько позволяли стремена. Её живот свело судорогой. Её рот раскрылся и из него вырвался тонкий, протяжный, поднимающийся к потолку звук, как будто её душу медленно тянули через рот наружу. Её влагалище сжалось вокруг пустоты и выдало наружу обильную, прозрачную струйку, которая стекла по промежности на кафель кресла. Доктор Эразм хладнокровно убрал индуктор. — Анна. Оргазм зафиксирован. Уровень два, секунда двадцать одна. Очень рано. Очень. Он записал. Анька лежала на кресле, тяжело дыша. Её бёдра ещё дёргались мелкой дрожью. — Это плохой результат? — Это средний результат. Раньше нормы. Госпожа директриса будет недовольна. Но мы ещё не закончили. Анька закрыла глаза. — Не закончили? — Анна. Шесть циклов. Мы прошли половину одного. — Господин доктор, я не выдержу. — Выдержишь. У меня тут все выдерживают. Ты не первая, ты не последняя. Он повернулся к столу, взял со стола широкий кожаный ремень с пряжкой и бесстрастно, не торопясь, перетянул им Анькины бёдра прямо ниже паха к подножкам кресла. Так, что Анькин таз больше не мог приподниматься. Потом второй ремень — выше талии. Потом третий — через грудь, прямо над сосками, прижав её к спинке кресла. Анька оказалась полностью зафиксирована. Ноги в стременах. Бёдра, талия, грудь — пристёгнуты. Только голова и руки свободны. Руки Анька сама сцепила в замок над головой и держала за прутья кресла — иначе они тоже задрожали бы. — Хорошо. Цикл два — анус. — Господин доктор, можно… можно перерыв? — Нет. Перерыв снижает чистоту замера. Открывай. Доктор поднял её ягодицу одной рукой, другой намазал маслом её анальный вход. Прижал индуктор. Ввёл медленно. Головка села внутри, на пол-ладони глубины. — Уровень один. Лёгкое гудение в анусе. Совсем не похожее на гудение во влагалище. Гудение в анусе раздавалось дальше — куда-то в копчик, куда-то в поясницу, и это раздавалось приятно, не сладко-приятно, как клитор, а тяжело-приятно, тёмно-приятно. Анькины мышцы вокруг индуктора начали сжиматься в ритм. — Уровень два. Анальное гудение усилилось. Анькин клитор после первого оргазма был сверхчувствительный, и от анального гудения он тоже отзывался — каждый раз, когда сжималась прямая кишка, она вытягивала за собой всю промежность, и клитор подёргивался. — Уровень три. Анька замычала в ладонь. — Анна. Звук. — Прос-ти-те. — Терпи. Тридцать секунд анус-три. Анька думала, что это никогда не закончится. Когда доктор наконец перевёл индуктор обратно на клитор для следующего цикла, у Аньки уже не было сил сопротивляться. Её тело само раскрылось. Ноги в стременах были раздвинуты до отказа, влагалище зияло, клитор торчал, и единственное, чего Анька сейчас хотела, — это чтобы её просто кто-нибудь добил. Доктор Эразм этого делать не стал. Он методично провёл ещё пять циклов. Влагалище — клитор — анус. Влагалище — клитор — анус. Влагалище — клитор — анус. К концу третьего цикла Анька кончила второй раз — на влагалище-три, секунда восемь. К концу четвёртого цикла — третий раз, на клитор-два, секунда четырнадцать. К концу пятого — четвёртый, на анус-три, секунда двадцать пять. Это удивило даже доктора Эразма; он что-то подчеркнул в журнале. К концу шестого цикла Анька уже не понимала, кончает она или нет. Её тело перестало отделять оргазм от не-оргазма. Это было одно длинное, тянущее, гудящее, мокрое, выматывающее состояние, в котором всё подёргивалось каждые несколько секунд, и на каждое подёргивание из неё что-то вытекало, и она уже даже не пыталась считать. Доктор Эразм бесстрастно записывал. Когда он наконец вынул индуктор и положил его в чашу со спиртом, Анькины ноги в стременах висели как мокрые тряпки. — Хорошо, Анна. Замер закончен. Снимаю ремни. Он расстегнул ремни — талия, бёдра, грудь. Опустил стремена. — Полежи минуту. Не вставай резко. Анька лежала. Из неё текло. С кресла капало на кафель. — Сколько… сколько раз я кончила, господин доктор? — Шесть. — Шесть?! — Шесть. Зафиксированных. Возможно, было ещё два-три, я не уверен — в последнем цикле ты вошла в фоновое состояние, и я не разделял. Анька закрыла глаза. — Это очень плохо, господин доктор? — Это плохо для замера самообладания. Но это очень хорошо для другого. Госпожа директриса как раз хотела увидеть, как у тебя устроена реактивность. Реактивность у тебя — выдающаяся. Очень редкая. У большинства девушек после третьего оргазма в течение часа наступает торможение, и дальше можно крутить хоть рукоятку, хоть всю меня — ничего не выйдет. У тебя торможения не было. Ты кончала всё быстрее с каждым циклом. Это — особенность нервной системы. Это — то, ради чего госпожа директриса и попросила расширенную программу. — Что это значит, господин доктор? — Это значит, что ты — товар высокой категории. И что с тобой можно делать… многое. Долго. Очень долго. Без того, чтобы ты «выгорала». Доктор Эразм закрыл журнал. — Я доложу госпоже директрисе. Она будет довольна. Ты — поднимайся. Тебе ещё одно обследование сегодня. Анька попыталась подняться. Получилось только с третьего раза, и то — пришлось опереться на спинку кресла. — Куда, господин доктор? — На скамью, — он показал в угол. — К креплениям. Анька посмотрела туда, куда он показывал. На ту самую низкую скамью, на которую она старалась не смотреть. — Что там, господин доктор? — Там, Анна, второй замер. Замер реактивности на боль. Госпожа директриса просила и его. Идём. [Подвал, тот же кабинет, 10:46] Скамья была хитрая. Сверху — мягкая бархатная обивка, цвета бордового, в тон директрисскому платью. Анькино тело легло на неё лицом вниз, руки и ноги развели по углам и пристегнули к четырём кожаным петлям. Под её живот доктор Эразм подсунул широкий мягкий валик, и валик этот поднимал её бёдра — задница оказалась задранной, выше плеч, выше головы. Под её головой — открытая прорезь в скамье. Через эту прорезь её груди свешивались вниз, повисая на собственном весе. Прорезь была сделана так, что кожа груди вокруг них слегка натягивалась — не до боли, но ощутимо. Под прорезью, прямо под её грудями, на полу, доктор поставил маленькую табуретку с мягкой подушкой. На табуретку он сел сам. — Удобно? — спокойно спросил он снизу, глядя на её свисающие груди. — Удобно, господин доктор. — Хорошо. Сейчас будет осмотр сосков и желёз. Один раз в неделю, по расписанию. Доктор взял в руки её правую грудь. Аккуратно. Без рывков. Просто — обхватил пальцами и слегка приподнял на своих ладонях, оценивая вес. Анька застонала в подушку. — Тихо, Анна. Это пока ещё ничего. Я просто пальпирую. Его пальцы обошли всю грудь по часовой стрелке. Прощупали железу, поднялись к подмышке, спустились обратно к соску. Потом — то же самое со второй грудью. — Молочные железы — нормотонические. Кожа — без узелков. Лимфо-узлы в подмышках — без увеличения. Соски — реактивные, прокол зажил хорошо, кольца сидят правильно. Перо скрипнуло — на этот раз он записывал, не отрываясь от груди, у него было вторая ручка с длинным держателем, специально приспособленная. — Хорошо. Теперь — реактивность. Анька замерла. — Реактивность, господин доктор? — Реактивность сосков на разные раздражители. По шкале от одного до пяти. Вчера вечером, по словам сёстры Орсины, ты получила личное наказание — двенадцать ремней по сискам с дополнительной премией. Соски у тебя сейчас всё ещё повышенно реактивны, так что замер делаем по нижней шкале. Не пугайся. — Да, господин доктор. Доктор Эразм повернулся к столу. С него он взял первый предмет — мягкое пёрышко, длинное, белое, павлинье, с обработанным концом. — Раздражитель один. Тактильный лёгкий. Он провёл пёрышком по правому соску. По кольцу. Снизу. Сверху. Кругом. Сосок Анькин мгновенно вытянулся в твёрдый столбик. — Реакция — пять из пяти, — констатировал он. — Слишком чувствительный. Это после вчерашнего. Записываю. То же самое — по левому соску. Тот же результат. — Раздражитель два. Холод. Он взял маленький металлический шарик из чаши с холодной водой. Капнул лишнюю воду. Прижал к соску. Анька непроизвольно мяукнула в подушку. — Анна. Звук. — Простите, господин доктор. — Реакция — пять из пяти. Записываю. Левый сосок. Та же реакция. — Раздражитель три. Тепло. Доктор взял другой шарик — нагретый над спиртовкой. Тёплый, не горячий. Прижал. Анька выгнулась в петлях. — Анна. Движение. — Простите, господин доктор. — Реакция — четыре из пяти. Чуть меньше. Хорошо. — Раздражитель четыре. Давление точечное. Доктор взял маленькую гладкую палочку — деревянную, тонкую, с закруглённым кончиком. Прижал кончиком прямо к самой верхушке соска. Нажал. Не сильно. Просто — нажал и держал. Из Аньки вырвался стон. Низкий, от живота. — Реакция — пять. Записываю. — Раздражитель пять. Растяжение через кольцо. Доктор поддел указательным пальцем серебряное кольцо в Анькином правом соске. И потянул вниз. Сосок вытянулся вслед за кольцом. Анька с трудом не закричала. — Реакция — пять. И в этом случае — отдельно зафиксирую: низкий болевой порог при растяжении через кольцо. Это нужно учесть. Госпожа директриса использует щипцы — щипцы для тебя будут особенно тяжелы. Записываю. Доктор отпустил кольцо. — Хорошо. И последнее — раздражитель шесть. Это новое в твоей карте. Госпожа директриса попросила добавить. Он повернулся к столу. Взял с него маленький предмет, который Анька со своей позиции не могла видеть. — Что это, господин доктор? — Не отвлекайся. Расслабь грудь. Он наклонился под скамью. Анькины свисающие груди оказались прямо у его лица. И вдруг Анька почувствовала, что её правый сосок — обхватывает губами. Тёплыми, мягкими. Сосок втянули в рот. И — медленно, методично, без жадности, но и без церемоний — начали посасывать. Анька замерла. Доктор Эразм сосал её сосок. Это было настолько неожиданно, настолько противоречило его сухой, бесцветной манере, что у Аньки в голове что-то на секунду заклинило. Это что? Это часть осмотра? Через минуту он отпустил сосок. Поднял голову. — Реакция, — сказал он спокойно, — пять. Сосок отзывается на сосание. Теперь левый. И он перешёл к левому. Точно так же — губами, языком. Анькин левый сосок втянулся в его рот, и доктор начал сосать его, прижимая язык к чувствительной верхушке, медленно и методично, как будто проверял насос. Анька застонала в подушку. Она ничего не могла с собой сделать. Сосок у неё, после вчерашних щипцов и сегодняшних замеров, был сверхчувствительный, и каждое движение языка отзывалось толчком прямо в живот, прямо на её клитор, и клитор — *ещё свежий после шести оргазмов* — отзывался немедленно. У неё снова потекло. По бедру. Капля упала на пол. Доктор отпустил левый сосок. Приподнял подбородок. Поднялся. Достал платок. Аккуратно вытер рот. — Реакция — пять. Записываю. Перо скрипнуло. — Зачем это, господин доктор? — вырвалось у Аньки. Доктор Эразм посмотрел на неё. — Анна. Госпожа директриса попросила меня внести в твою карту все способы, которыми тебя можно довести. Не только болью. Не только вибрацией. Не только мазью. Также — лаской. Также — поцелуем. Также — сосанием груди мужчиной. Это всё параметры, которые она хочет знать. Он помолчал. — Я — не мужчина в полном смысле, как ты, наверное, знаешь. Но рот у меня работает. И, как видишь, реакция у тебя — пять из пяти. Это редкость. У большинства девушек ласка после боли вызывает реакцию ноль, одна, максимум две. Они отключаются. У тебя — нет. У тебя ласка после боли вызывает максимум. Это — тоже особенность твоей нервной системы. Ты, Анна, можешь не выгорать. Ты можешь после жесточайшего наказания принимать ласку и снова кончать. Это тебя делает уникальным экземпляром. Анька молчала. — Госпожа директриса будет очень довольна. Это — твой пропуск в её комнату. Всё, что я зафиксировал сегодня — реактивность на ток, реактивность на боль, реактивность на ласку, отсутствие торможения после серии оргазмов — всё это укажет ей, что её решение правильное. Он закрыл журнал. Подошёл к скамье, отстегнул петли. — Поднимайся. Медленно. Сядь сначала. Анька села. Голова кружилась. — Сейчас тебе принесут одежду. Ты сегодня переходишь на льняную тунику. — Господин доктор? — Туника даётся только воскресной службой и… — он усмехнулся, — особыми воспитанницами. У тебя теперь статус особой воспитанницы. Поздравляю. Дверь в кабинет открылась. На пороге стояла сёстра Альмира с короткой льняной туникой в руках. — Готово, доктор? — Готово. Карту я передам директрисе лично к ужину. Анна сегодня ужинает с ней. — Знаю. Я провожу. Альмира помогла Аньке встать. Подала тунику. Анька надела её через голову. Туника была короткая — едва ниже пупка, с глубокими разрезами по бокам, без рукавов. Соски через тонкое полотно проступали ясно — два тёмных пятнышка с серебряными ободками. — Идём, Анна. — Да, наставница. В коридоре, когда они уже шли, Альмира тихо, почти ласково, сказала: — Хорошо ты сегодня поработала. Доктор сказал — шесть. Это много. Госпожа Велемира будет радоваться. — Спасибо, наставница. — Не благодари. Иди. [Главная зала Пансиона, 12:00 — обед второй смены] В столовой было сегодня неспокойно. Двадцать три воспитанницы дортуара №3, без Аньки и без Эстер, сидели за длинными столами, вкушая полуденный овсяный суп. Посередине стола, специально для второй смены, был установлен дополнительный элемент — длинная медная труба с двенадцатью клапанами вдоль её длины, поднимающимися из-под стола ровно к двенадцати свободным дыркам в крышке стола. У каждого второго места — клапан. Сегодня у каждой третьей девушки в дортуаре была пробная неделя «непрерывной стимуляции»: они сидели на скамье с шишкой в попе, как обычно, но кроме этого — у них из-под клапана тянулась тонкая медная трубочка к специальной вставке в передней части стула. Вставка прижималась к их клитору. По трубке — тёплая вода, ритмично пульсирующая. Сёстры назвали это «фонтанчик». У Юкико сегодня был фонтанчик. У Дельфины тоже. У Лучианы — нет, потому что Лучиана сидела одна за отдельным маленьким столиком в углу, где обедали наказанные. Под ней не было вообще ничего — только жёсткая каменная скамья без прорезей. Это считалось милостью: после щипцов сидеть на чём бы то ни было ещё час Лучиана не смогла бы. Юкико ела суп очень медленно. Её ложка двигалась к её рту с интервалом около пятнадцати секунд. Между ложками она сидела с закрытыми глазами. Её японская спина была прямой как доска. Но Анька, которая в это время вошла в столовую — в льняной тунике, единственная одетая среди голых, — увидела сразу: у Юкико под коленями натянуто. Она держится. — Тише, — прошептала Анька, проходя за её спиной. — Считай суп. Восемь ложек. Остаётся четыре. — Я кончу, — выдохнула Юкико ей в плечо. — Не кончишь, если не будешь шевелиться. — Я не шевелюсь. — Тогда не кончишь. Анька прошла дальше. Альмира провела её к отдельному столику — небольшому, на двоих, в углу, у окна. На столике лежали серебряные приборы. Серебряная тарелка. Два бокала. И — никакой шишки в скамье. Скамья гладкая, без выступов. Льняная подушечка. Анька села. Удивлённо. Через минуту в столовую вошла директриса Велемира. В этом не было ничего необычного — директриса часто заходила на обед, чтобы просто пройти вдоль столов. Но сегодня она не пошла вдоль. Она прошла прямо к Анькиному столику. Села напротив. Положила салфетку себе на колени. Все двадцать две (без Эстер) воспитанницы увидели это одновременно. По столовой пошёл шёпот, тут же оборванный взглядом сёстры Орсины с балкона. — Кушай, девочка, — мягко сказала Велемира. — Сегодня у тебя обед — со мной. Это твоя награда за сегодняшнее утро. — Благодарю, госпожа директриса. На стол поставили еду. Анька от увиденного чуть не выронила ложку. Это был не овсяный суп. Это было: тёплый бульон с тонкими полосками куриного мяса, ломтик белого хлеба со сливочным маслом, небольшая порция запеченных овощей, и кусочек сыра с виноградом. И — в бокале — разведённое тёплой водой красное вино. Анька в Пансионе год не видела ни сыра, ни винограда, ни вина. — Это… можно? — Сегодня тебе можно. У тебя по карте доктора Эразма — шесть зафиксированных оргазмов за полтора часа. У тебя реактивность пять из пяти на ласку после боли. Ты сегодня — лучшая воспитанница Пансиона. Поэтому сегодня тебе — куриный бульон. Завтра, может быть, не будет. Но сегодня — да. Анька начала есть. Велемира ела медленно, рассматривая её через бокал. — Тебе нравится, девочка? — Очень, госпожа директриса. — А ты знаешь, что Юкико через двадцать минут кончит? Анька замерла с ложкой. — Я… я заметила, госпожа директриса. — Ты её предупредила, проходя мимо. — Да, госпожа директриса. — Зачем? Анька подумала. — Потому что она моя соседка по кровати. Она этой ночью плакала, я слышала. — Это не ответ. Зачем ты её предупредила? Анька опустила ложку. — Госпожа директриса, я предупредила её, потому что хотела ей помочь. — Помочь — кому? — Юкико. — Анна. У меня в Пансионе никто никому не помогает. У меня в Пансионе каждая девочка отвечает за себя. Если ты её предупредила — это считается соучастием в укрывательстве греха. Это пять по сиськам. Ты понимаешь? — Да, госпожа директриса. Простите, госпожа директриса. — Не извиняйся. Я не буду тебя наказывать сегодня. Сегодня твой день. Но запомни: с того момента, как ты переходишь ко мне в комнату, ты — не их подруга. Ты — моя помощница. Ты не помогаешь им. Ты их учишь. И учишь — через боль. Их боль. Ясно? — Ясно, госпожа директриса. — Хорошо. Доедай. Анька доела. Куриный бульон был восхитительный. Сыр был лучшим, что Анька ела в жизни. Вино с водой ударило ей в голову на третьем глотке, потому что год без алкоголя — это год без алкоголя. Велемира отпила вина. Смотрела на неё. — Анна. Через десять минут Юкико кончит. Ты пойдёшь её пороть. — Я, госпожа директриса? — Ты. Это твой второй экзамен на сегодня. Ты её предупредила — значит, ты ей сочувствуешь. Я хочу, чтобы ты её выпорола. Лично. И чтобы выпорола сильно. Чтобы я видела, что ты способна сделать больно тому, кому сочувствуешь. Анька молчала. — У тебя есть выбор, кстати. Ты можешь отказаться. Тогда Эстер выйдет из карцера и сделает это сама. И тогда — твой перевод ко мне отменяется, и ты возвращаешься на общий уровень. Анька смотрела в свой бокал. — Нет, госпожа директриса. Я её выпорю. — Громче. — Я её выпорю, госпожа директриса. — Сколько? — Сколько прикажете, госпожа директриса. — Я хочу, чтобы ты сама назначила. Анька подумала. — Двенадцать по жопе. Восемь по сискам. — Хорошо. Доешь сыр и иди. Юкико кончила через четыре минуты. Это было неизбежно — фонтанчик пульсировал, она сидела долго, и ничего она не могла. Когда это произошло, она просто наклонилась вперёд и упала лбом в свою тарелку с супом. Тарелка опрокинулась. Суп разлился по столу. — Юкико, — раздался с балкона голос Орсины. — На середину. Юкико встала. С её лица капал суп, с её бёдер — её соки. — На колени. Юкико опустилась на колени посреди прохода. — Анна, — позвала Велемира. — Иди. Анька встала, аккуратно сложила салфетку, поправила тунику и подошла к Юкико. Орсина с балкона спустилась и подала Аньке плеть — короткую, многохвостую, ту самую. — Положение «А», Юкико, — велела Анька. Голос у неё прозвучал ровный. Анька сама удивилась. Юкико поднялась. Встала на ноги шире плеч, руки за голову, грудь вперёд. — Двенадцать по жопе. Восемь по сискам. Считай. — Раз. Свистнуло. Удар лёг точно. На маленькой Юкико плеть работала особенно хорошо — Анька вспомнила утренние тренировки в дортуаре, и теперь её рука уже знала, где брать оттяжку. — Два. Удар. — Три. К пятому Юкико уже всхлипывала. К двенадцатому её попа была тёмно-малиновая, и Юкико держалась на одних сцепленных за головой пальцах. — Грудь. Юкико повернулась. Её маленькие японские грудки с бордовыми сосками — после утренних щипцов и фонтанчика — стояли торчком и подрагивали. — Раз. Удар. Хвосты прошли через обе. — Два. — Три. К восьмому удару Юкико уже не кричала — она тихо, безостановочно скулила. — Хорошо. На место. Доедать суп. Юкико поплелась обратно к своему месту. Села на свою скамью, на шишку, на фонтанчик, на всё. Подняла перевёрнутую тарелку. В тарелке оставалось три ложки. Она их доела. Анька подошла к столику Велемиры. Села. Вернулась к сыру. — Хорошо, девочка. Ровный голос. Ровная рука. Не дрогнула на восьмом по сискам, хотя я видела, как тебе хотелось. Молодец. Допивай вино. Анька допила. — А теперь, — сказала Велемира, — у нас с тобой ещё один обед. Точнее — десерт. Десерт у меня в кабинете. Идём. [Кабинет Велемиры, 12:54] В кабинете стоял низкий бархатный диван, которого Анька утром не заметила. И на этом диване — Эстер. Эстер была привязана. Лицом вверх, на спине, руки разведены и пристёгнуты к подлокотникам, ноги разведены и пристёгнуты к специальным ножкам, которые поднимали её колени к плечам. Эстер была голая. Эстер была вылизана и вымыта. Эстер была в кляпе — мягком, кожаном, с дырочкой для дыхания. Эстер смотрела в потолок. Когда Анька вошла, Эстер моргнула — и по веснушчатой щеке скатилась слеза. — Эстер сегодня не ужинала, как ты знаешь, — сказала Велемира, садясь в кресло у дивана. — И обедать она тоже не будет. У Эстер сегодня — другой режим. Я её взяла в кабинет на двое суток. Она будет здесь, на этом диване, не вставая. Я ей сама буду давать пить. Иногда. Велемира подошла к дивану. Села на его край. Провела пальцем по веснушчатой груди Эстер. Сосок Эстер моментально встал, несмотря на то, что вокруг него были багровые рубцы от вчерашней плети. — Эстер у меня очень упрямая, Анна. Эстер вчера вечером, когда её привели сюда, попыталась мне сказать, что в её положении вины нет, что её провоцировали. Эстер — гордая. Я гордость очень уважаю. Но ломать гордость — мое прямое дело. И сейчас Эстер ломается. Прямо сейчас. У неё в животе сидит та самая мазь — не утренняя, нет, концентрированная, в шарике, как у тебя утром. Уже четыре часа. Без съёма. Велемира посмотрела на Аньку. — Хочешь её попробовать? Анька замерла. — Что попробовать, госпожа директриса? — Эстер. Любой её частью. На свой выбор. Она пристёгнута, она в кляпе, она ничего не сделает. Это твой десерт. Анька подошла к дивану. Эстер смотрела ей в лицо. Глаза у неё были — широкие, веснушки на переносице, рыжие ресницы мокрые. Через кляп она издала какой-то приглушённый звук — может быть, имя Аньки, может быть, что-то другое. Анька обвела взглядом её тело. Веснушки шли по всей груди, по животу, доходили до самых бёдер. Между ног у Эстер всё блестело — мазь работала, и Эстер была мокрая до нелепости, лужа на бордовом бархате. — Госпожа директриса, — медленно сказала Анька, — а можно — я её просто оближу? Велемира улыбнулась. — Вот это правильный выбор. Облизывай. Снизу вверх. Не торопись. Я смотрю. Анька опустилась на колени между раздвинутых ножек дивана. Её лицо оказалось прямо у Эстериной промежности. Запах — резкий, сладкий, мазевый, с примесью её собственной течки. Анька высунула язык. Лизнула. Эстер дёрнулась всем телом. Кляп проглотил её крик. Анька лизнула ещё раз. Медленно, от ануса вверх по половым губам, мимо торчащего ярко-розового клитора, до самого живота. Снова вниз. И снова. И снова. Велемира с кресла наблюдала, потягивая что-то из бокала. — Хорошая девочка, Анна. Не торопись. У нас впереди весь обеденный перерыв. Анька облизывала Эстер пятнадцать минут. Эстер кончила трижды — первый раз через четыре минуты, второй — через семь, третий — через двенадцать. Каждый раз — в кляп, с глухим придушенным хрипом, всем телом изгибаясь в петлях. Каждый раз — лужа на бархате становилась больше. После третьего оргазма Эстер обмякла. Её рыжая голова откинулась набок. Из-под кляпа шла слюна. Глаза закрылись. — Она в обмороке, — констатировала Велемира. — Хорошо. Анна, поднимись. Анька поднялась. Лицо у неё было мокрое до ушей. — Подойди. Анька подошла к креслу. Велемира потянулась и пальцем стёрла каплю с её подбородка. Поднесла палец к своему рту. Облизнула. — Вкусно, — констатировала она. — Ты очень хорошая девочка, Анна. Она поставила бокал. — А теперь — я тебя. Велемира взяла её за бёдра и притянула к себе. Аньку поставили на колени между раздвинутыми коленями директрисы — точно так же, как сама Анька только что стояла перед Эстер. Велемира приподняла подол своего тяжёлого бордового платья. Обнажила. Под платьем у неё ничего не было — только чулки до бедра и пояс. Промежность Велемиры была гладко выбрита. Тёмная, полная, аккуратная. — Облизывай. Анька опустила голову. Первое прикосновение языка к коже Велемиры — и Анька поняла, что директриса от неё пахнет совсем по-другому. Не мазью, не пансионским мылом. Тёплым, дорогим, женским запахом — ванилью с чем-то едва солоноватым. Анька начала вылизывать. Медленно, как Эстер, снизу вверх. Велемира опустила одну руку на затылок Аньки и придерживала. — Не торопись. Кругом по клитору. И внутрь языком — как можно глубже. Молодец. Так. Так. Анька вылизывала. Через две минуты директриса вздохнула — глубоко, удовлетворённо. Через четыре её бёдра напряглись. Через шесть Велемира вдавила Аньке голову в свою промежность так сильно, что Анька носом упёрлась в её лобок и не могла дышать пять секунд. И — Велемира кончила. Тихо. Без звука. Только лёгкий, протяжный выдох через ноздри. Аньку отпустили. Анька подняла мокрое лицо. Велемира посмотрела на неё. Долго. Молча. Потом наклонилась и медленно, мягко поцеловала её в рот. Со своим вкусом на Анькиных губах. — Через две недели, — повторила она. — Уже точно. У тебя есть понимание дела. Ты — моя. — Да, госпожа директриса. — А теперь — иди. У тебя ещё четыре урока. И вечерняя проверка. И ужин. И вечерняя молитва. Не опаздывай. Анька встала. Подошла к двери. На пороге обернулась. Эстер лежала на диване, в обмороке, с раздвинутыми ногами, с мокрым кляпом, с лужей под бёдрами. На бархате. Среди дорогих стен. Анька закрыла за собой дверь. [Лекторий, 13:30 — урок арифметики] Арифметику в Пансионе вёл другой преподаватель — сёстра Виргиния. Виргиния была старая, лет шестидесяти, с седой косой и палкой, на которую опиралась. Виргиния не порола лично — Виргиния только записывала проступки, и за её записями, после её уроков, приходили Орсина или Хедвиг. Сегодня, в отличие от утреннего поведения, на партах не было пультов. Пульты убирали, потому что Виргиния не любила «современных методов». На партах остались только фаллосы. И фаллосы сегодня были включены в режим «фоновый» — низкая ровная вибрация, восемь часов подряд, как при утренней мази. Анька опустилась на свой фаллос. Хорошо знакомый. Он вошёл в неё, как родной, и вибрация началась автоматически. Эстер на её правом месте отсутствовала. Её парта стояла пустая. На месте Лучианы — слева — Лучиана сегодня была. Её привели после обеда из коридора. Её соски ещё были багровые, вытянутые, и она не могла сидеть удобно — она опиралась на парту локтями, чтобы соски не касались дерева. — Откройте задачники, — велела Виргиния, опираясь на палку, — глава семнадцать, задача четыре. Решаем устно. Анна. — Я слушаю, наставница. — Реши. Анька прочитала задачу. Купец, который продаёт ткани, и количество локтей, и прибыль с локтя. Стандартная задача. Анька знала ответ через пять секунд. — Прибыль составит двенадцать талеров и шесть грошей, наставница. — Правильно. Лучиана. Лучиана пыталась сосредоточиться. Не получалось. — На-ставни-ца, я… могу повторить вопрос? — Не можешь. Ты должна слушать с первого раза. Минус балл по вниманию. Дельфина. Дельфина решила следующую задачу правильно. — Юкико. Юкико решила правильно. — Прия. Прия решила правильно, хотя её голос дрожал. Так шёл урок. Анька, как обычно, отвечала почти всё, что ей задавали. Виргиния была строга, но честна — она ставила баллы по делу, и у Аньки в её журнале баллов было всегда больше всех. На середине урока случилось интересное. Лучиана, которая всё это время елозила за партой, не выдержала и тихо, едва слышно, заплакала. — Лучиана, — раздался голос Виргинии. — Что с тобой? — На-ставни-ца… у меня болит грудь. — Грудь у тебя болит со вчерашнего вечера. Это не повод плакать на моём уроке. Пять баллов минус. — Да, наставни-ца. — Анна. — Я слушаю, наставница. — Подойди к Лучиане. Проверь, не тёрла ли она. Анька встала. Подошла. Наклонилась к Лучиане. Та посмотрела на неё снизу вверх — мокрыми, измученными глазами. Анька проверила её парту, её сидение, её колени. Под её попой — лужица. Это было нормально. Под её ладонями на парте — никаких следов трения. На её бёдрах — тоже. Лучиана не нарушала. — Не тёрла, наставница. Лужа — естественная. — Хорошо. Возвращайся. Минус балл Лучиане за слабохарактерность всё равно. — Да, наставница, — выдохнула Лучиана. Анька вернулась за свою парту. Опустилась на фаллос. И в этот момент она вдруг почувствовала, что её собственный фаллос сегодня — почему-то — в режиме не «фонового», а «волной». Как утром. Анька замерла. Это было не по протоколу. Виргиния включала фоновый. Никто другой пульты не трогал. Анька осторожно посмотрела на свою парту. Под её правой рукой пульта Эстер не было — он убран. Под её левой рукой пульта Лучианы не было — он тоже убран. Анька подняла глаза и встретилась взглядом с сёстрой Альмирой, стоявшей в дверях лектория. У Альмиры в руках был длинный пульт — главный пульт Виргинии, которым обычно никто не пользовался. Альмира улыбалась. Анька опустила глаза. Поняла. Это от директрисы. Велемира продолжает. «Волна» наложилась на её и без того уже шесть раз перегруженный с утра клитор. Анька сжала зубы. — Анна, — сказала Виргиния. — Задача восемь. — Да, наставница, — голос Аньки прозвучал ровно. Анька решила задачу. Правильно. — Молодец. Задача девять. Лучиана. Анька решила задачу, при этом по ней шла волна. Она кончила на двадцатой минуте урока. Тихо. Без звука. Только на парте остался ещё один маленький крестик капли. Виргиния, не отрываясь от книги: — Анна. Капля на парте. Минус балл по чистоте. — Да, наставница. — Это твоя? Анька замешкалась. Альмира из дверей произнесла: — Это её. Я видела. Анна сегодня перевозбуждена после доктора. — Понятно, — Виргиния сделала пометку. — Минус два балла по самообладанию. Дальше. Прия. Прия начала отвечать. Анька кончила в течение урока ещё дважды. Каждый раз — Альмира из дверей фиксировала. Каждый раз — Виргиния ставила минус. К концу урока у Аньки в журнале появилось восемь минусов. Плюсов — двенадцать (за решённые задачи). Чистый плюс — четыре. Раньше, до обеда, у Аньки чистый плюс был обычно семь-восемь. Сейчас — четыре. Это было меньше нормы. Виргиния, закрывая урок, сказала: — Анна. Ты сегодня недорабатываешь. Я вижу, у тебя сложный день. Но Пансион не делает скидок. Минус четыре балла перед концом дня — это разговор с Орсиной. После ужина — к ней. — Да, наставница. Анька поднялась с фаллоса. Шум — *чмок* — был громкий. Она прошла к дверям. Альмира ей коротко кивнула, не оборачиваясь. В коридоре Анька прижалась лбом к холодному камню стены и стояла так минуту. Внутри у неё всё пульсировало. Её соски через льняную тунику стояли остро. — Анна, — раздался сзади голос. Анька обернулась. Это была Лучиана. Она подошла, осторожно держа свои груди в руках. — Спасибо. — За что. — Что не сказала про лужу. — Лужи не было. — Была. Ты её пропустила. Анька посмотрела на Лучиану внимательно. Лучиана была мокрая до колен. У неё вытекало с самого утра, без перерыва, и часть лужи действительно успела нацедиться на парту. Анька её не заметила, потому что сама в этот момент только что кончила первый раз. — Лучиана, — медленно сказала Анька. — Да? — Я перехожу к директрисе через две недели. Лучиана замолчала. — Я знаю. — Откуда ты знаешь? — Все знают. Об этом говорят весь день. Альмира сказала Хедвиг утром, Хедвиг сказала Виргинии за обедом. Все знают. Кроме тебя, видимо. Анька выдохнула. — Тогда ты должна понимать. Я не буду тебя больше прикрывать. — Знаю, Анна. — И я тебя буду пороть. — Знаю. — И часто. — Знаю, Анна. — Тогда зачем — спасибо. Лучиана посмотрела на неё. Долго. Её итальянские тёмные глаза были — спокойные. Уставшие, но спокойные. — Потому что сегодня ты ещё не Велемира. Сегодня ты ещё Анна. И сегодня ты пропустила лужу. Завтра — нет. Послезавтра — нет. Через две недели — точно нет. Я просто хочу сказать спасибо за сегодня. Пока ещё можно. Лучиана повернулась и пошла дальше по коридору, к следующему уроку, осторожно держа свою грудь. Её попа была вся в полосах от утреннего ремня. Её спина шла ровно, как у всех в Пансионе. Анька смотрела ей вслед. [Дортуар, 22:18 — время отбоя] Этот вечер закончился странно. После арифметики были ещё три урока — словесность, рукоделие и музыка. На музыке играли на клавикорде, и у Аньки сегодня выходило плохо — пальцы были слабые после утреннего кресла, и после каждой ошибки Виргиния, которая вела и музыку тоже, била её линейкой по тыльной стороне руки. К концу урока обе кисти у Аньки были в красных полосах. После уроков был ужин. Ужинала Анька опять с Велемирой, в её кабинете. Эстер всё ещё лежала на диване, теперь уже без кляпа, но всё ещё привязанная. Эстер дышала, но не открывала глаз. Велемира вокруг неё ходила, как вокруг растения, и за ужином ничего особенного не происходило — просто Анька доедала жаркое из ягнёнка, а Велемира пила вино и рассказывала ей про устройство Пансиона: про то, как она его строила, про то, как набирала первых сестёр, про то, что у неё в подземелье есть третий уровень, на который пока никто из живых воспитанниц не попадал, и про то, что Анька, если будет хорошей, увидит этот уровень через год. После ужина Анька пошла в дортуар. В дортуаре все уже лежали. Колокол к отбою бил в 22:00, и опаздывать было нельзя. Анька пришла в 22:18 — на восемнадцать минут позже. Это были минуты с разрешения директрисы, и с собой у Аньки была записка от неё. Записку у двери сёстра Орсина приняла, прочитала, кивнула и пропустила. Анька разделась — тунику она сняла, потому что в дортуаре в льняных туниках спать запрещено, — и легла на свою кровать. Соседка справа — Юкико — спала. Лицом к стене. Её спина была в полосах. Соседка слева — Лучиана — не спала. Она лежала на животе, на скрещенных руках под подбородком, и смотрела на Аньку. Они молчали минуту. Потом Лучиана еле слышно прошептала: — Анна. — Да. — Скажи мне одну вещь. — Что. — Когда ты будешь ко мне приходить — с плёткой, как помощница, — ты будешь меня бить так же, как Эстер? Анька подумала. — Сильнее. Лучиана выдохнула. Тихо. Долго. — Почему сильнее? — Потому что я тебя знаю лучше. Лучиана опять помолчала. — Я этого боюсь, Анна. — Я знаю. — И при этом я этого хочу. Анька повернула голову. Посмотрела на неё. — Что? — Я этого хочу, Анна. С самого утра. С того момента, как меня пороли в дортуаре. Я кончила тогда, помнишь. Я кончила, потому что меня били. И весь день я об этом думаю. И мне это нужно. Анька не ответила сразу. — Я не знаю, что с этим делать, — продолжила Лучиана. — Я попала сюда полтора года назад. Меня сюда отправили, потому что я ушла из дома с одним мужчиной, потом с другим, потом с третьим. Все говорили, что я порочная. Я думала — нет, я просто хочу мужчин. А оказалось — да, порочная. Я хочу другого. Я хочу — чтобы мне делали больно. И чтобы при этом — я кончала. И чтобы тот, кто это делает, не жалел меня. Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Но я этого хочу. Анька долго смотрела на неё. — Лучиана. — Да. — Я тебя не буду жалеть. — Я знаю. — И я тебе сделаю больно. — Я знаю. — И тебе это понравится. — Я знаю, Анна. Анька повернулась к ней всем телом. Протянула руку. Положила ладонь на Лучианин затылок. И пригладила её тёмные итальянские волосы. Лучиана закрыла глаза. — Иди ко мне, — тихо сказала Анька. Лучиана осторожно — её попа всё ещё горела — переползла на Анькину узкую кровать. Прижалась к ней спиной. Анька легла за ней, обняла со спины. Положила ладонь Лучиане на её тяжёлую грудь — на ту, что была сверху. Сосок Лучианы — вытянутый щипцами, с покосившимся колечком — лёг точно в Анькину ладонь. Анька сжала. Лучиана коротко вдохнула. — Тише, — шепнула Анька. — Ты не должна шуметь, иначе нас застукает Хедвиг. — Я тихо. Анька начала медленно тискать её грудь. Перебирала сосок пальцами. Подушечкой большого пальца давила на самый кончик. Лучиана дышала через нос, ровно, размеренно. Только бёдра её, прижатые к Анькиным, начали едва заметно подёргиваться. — Лучиана. — Мммх. — Не двигайся. — Мммх. — Совсем не двигайся. Анька стала жёстче. Сжала сосок между двумя пальцами. Потянула вниз — за колечко. Лучиана сжала зубы, чтобы не вскрикнуть. Из её глаз потекли тихие слёзы — на Анькину подушку. Анька пощипывала сосок ещё минуты три. Лучиана терпела. Не двигалась. Потом Анькина рука переместилась к нижней груди — к той, что лежала под Лучианой. Анька подсунула пальцы между Лучианиным телом и матрасом, нашла второй сосок, тоже вытянутый, тоже багровый, и сжала и его. Лучиана содрогнулась. — Лучиана. — Мммх. — Ты сейчас кончишь? — М-мммх. — Кончай. Анька сжала оба соска одновременно — со всей силой, на которую была способна. Потянула за оба колечка одновременно — в разные стороны. И Лучиана — кончила. Тихо. В Анькину подушку. Просто всё её тело прошла длинная судорога, она прижала к себе Анькину руку и не отпускала её несколько секунд, и в это время из её влагалища, прижатого бедром к Анькиному животу, вышло тёплое и мокрое, и оно растеклось по Анькиной коже. Они лежали так ещё долго. — Ты уйдёшь от меня через две недели, — еле слышно сказала Лучиана. — Да. — И будешь приходить с плёткой. — Да. — А сегодня ещё нет. — Сегодня — нет. — Спасибо, Анна. Анька закрыла глаза. В дортуаре было тихо. Юкико справа спала. Двадцать одна девушка вокруг — спала. В коридоре, у самой двери, сидела на табурете дежурная сестра Альмира — она дежурила до полуночи и считала храпы. Через две недели — комната Велемиры. Кровать с балдахином. Бархатные подушки. Эстер, которая, может быть, ещё будет в кабинете, как мебель. Доктор Эразм два раза в неделю. Плеть в Анькиной руке постоянно. Через год — третий уровень подземелья. Тот, на который пока никого живого не пускали. А сегодня — Лучиана у неё под рукой, мокрая, тёплая, измученная, и счастливая, и Анькина — последний раз вот так, по-человечески, — на маленькой узкой кровати дортуара №3. Анька прижалась лбом Лучиане в затылок и провалилась в сон. В коридоре пробил один удар колокола. Полночь. В кабинете директрисы Велемира в это время сидела за столом и читала отчёт доктора Эразма. На полях отчёта она чёрным карандашом подчёркивала отдельные строки. Строка: «реактивность на ласку после боли — пять из пяти». Строка: «отсутствие торможения после серии оргазмов». Строка: «уникальный экземпляр». В углу страницы, своим узким женским почерком, Велемира надписала: «Готова. Перевести через две недели. До перевода — сломать связь с Лучианой Б. (метод — через Лучиану). Эстер ван дер Берг — подготовить как мебель в моей комнате на время переходного периода. Контроль: я лично.» Перо тонко скрипнуло. Велемира отложила его, посмотрела в окно. За окном горели фонари восточного крыла. В Пансионе спали сто двадцать воспитанниц. И сто двадцать клиторов под фонарями восточного крыла были обновлены вечерней мазью. И двадцать одна из ста двадцати, по статистике доктора Эразма, в эту ночь — кончит во сне, не просыпаясь. Велемира улыбнулась. Поднялась. Подошла к дивану, на котором всё ещё лежала Эстер. Эстер уже пришла в себя, но молчала и просто лежала. Велемира провела ладонью по её рыжим волосам. — Спокойной ночи, мебель моя, — мягко сказала она. — Завтра у тебя будет очень интересный день. Эстер закрыла глаза. P. S. от автора: ну вот, девочки. Анечка наша — последний раз обняла подружку. Через две недели она уже будет приходить к этой подружке с плёткой, и Лучиана будет её ждать, и Лучиана будет под этой плёткой кончать. Потому что в Пансионе у Велемиры так устроено: каждая девочка получает то, чего ей по-настоящему хочется. Просто узнаёт об этом не сразу. А дорогую Эстер, нашу рыжую упрямицу, ждёт расширенный курс — про мебель в комнате директрисы я расскажу в следующей части, обещаю. Там и Дельфина появится с интересными новостями, и Юкико на третьем уровне подземелья — куда её Велемира взяла раньше Аньки, — расскажет, что там видела. И, наконец, доктор Эразм покажет нам, что у него во втором кабинете, про который он Аньке сегодня не сказал ни слова) Если что — пишите 🖤