Музыка и Кровь

Рауль де Шаньи бежал из Парижа, не разбирая дороги. Он не мог оставаться в городе, где каждый камень напоминал о Кристине, где сама Опера теперь казалась ему вратами ада, за которыми скрывалось чудовище, похитившее его любовь. Он не мог вернуться в своё поместье — там было слишком много воспоминаний о детстве, проведённом с ней на морском берегу. Ему нужно было оказаться там, где его никто не знает, где можно пить, не поднимая глаз, и не отвечать на вопросы. Поэтому он отправился на север. Гавр встретил его серым небом, запахом соли и рыбы, криками чаек и вечным шумом порта. Здесь было легко затеряться. Рауль снял комнату в дешёвой гостинице у доков и проводил дни, бродя по набережным, а вечера — в таверне «Сломанный якорь», где собирались моряки, контрабандисты и прочий люд, не задававший лишних вопросов. Прошла неделя. За это время виконт осунулся, оброс щетиной и пристрастился к тёмному нормандскому сидру, который подавали в «Сломанном якоре». Он ни с кем не заговаривал, только сидел в углу, пил и смотрел в одну точку. В тот вечер был шторм. Ветер выл в снастях, дождь хлестал в окна, и в таверне было людно — моряки пережидали непогоду. Рауль сидел на своём обычном месте, перед третьей кружкой, когда дверь распахнулась и в зал вошла женщина. Она была не похожа ни на кого из тех, кого он видел раньше. Высокая, закутанная в чёрный дорожный плащ, с лицом, скрытым капюшоном. Она двигалась сквозь толпу пьяных матросов с грацией хищника, и те расступались перед ней, сами не понимая почему. Она села за столик в дальнем углу, сняла капюшон — и Рауль увидел лицо. Тонкое, аристократическое, с высокими скулами и алыми, как застывшая кровь, губами. Волосы цвета свежего снега были убраны в строгий узел. И глаза — странного, глубокого оттенка, который при свечах казался почти чёрным. Она поймала его взгляд и улыбнулась уголками губ. Рауль смутился и уткнулся в кружку. — Вы позволите? — раздался над ухом бархатный голос. Он поднял голову. Женщина стояла прямо перед ним, держа в руке бокал красного вина. — Здесь есть другие столики, — буркнул он. — Безусловно. Но за другими столиками сидят пьяные матросы, а я предпочитаю общество тех, кто пьёт в одиночестве. — Она опустилась на стул напротив, не дожидаясь приглашения. — Меня зовут Селина. — Рауль, — ответил он коротко. — Ра-уль, — произнесла она нараспев, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Французское? — А ваше? Она усмехнулась. — Моё — везде и нигде. Я много путешествую. Они замолчали. Рауль думал, что незнакомка сейчас уйдёт, но она не уходила. Она сидела, потягивая вино, и смотрела на него с лёгким, почти неуловимым интересом. — Вы чем-то опечалены, — сказала она наконец. — Я вижу такие вещи сразу. Женщина? — Вам какое дело? — Никакого. Просто скучно сидеть одной в шторм. Расскажите мне. Я хорошо слушаю. И он рассказал. Возможно, дело было в выпитом сидре. Возможно — в её странных, глубоких глазах, которые, казалось, видели его насквозь. Возможно — в одиночестве, которое сжимало горло неделями. Но Рауль заговорил. Сбивчиво, путанно, без имён — он не был настолько пьян, чтобы называть имена, — но достаточно, чтобы выплеснуть всё. Он рассказал о девушке, которую любил с детства. О том, как она изменилась, когда появился Он. О том, как её голос стал нечеловечески прекрасен, но она сама стала холодной и далёкой. О том, как он пытался её спасти — и как она сама направила на него оружие. — Вы пытались её спасти, — задумчиво произнесла Селина, когда он закончил. — От чего? — От... — Рауль запнулся. — От плохого человека. От влияния. От чудовища. — Чудовища? — она слегка наклонила голову. — И как выглядит это чудовище? — Оно... он... — виконт потёр лоб. — Я не могу объяснить. Он не такой, как все. Он опасен. Он погубит её. — А она сама хочет быть спасённой? Рауль поднял на неё глаза. Вопрос повис в воздухе, острый и неприятный. — Я думал, что да, — сказал он наконец. — Но теперь... не знаю. — Может быть, — тихо сказала Селина, — она не считает его чудовищем. Может быть, она видит в нём то, чего не видят другие. — Это невозможно, — отрезал он. — Вы не понимаете. — Я понимаю больше, чем вы думаете, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Когда-то я знала одного... человека. Его все считали чудовищем. Но он был самым необыкновенным существом из всех, кого я встречала. — И что с ним стало? — Он ушёл, — в её голосе мелькнула тень. — Предпочёл мне другую. Рауль поднял брови. — И вы... вы не возненавидели его? — Я пыталась, — призналась Селина. — Но ненависть — слишком тяжёлое чувство для вечности. Иногда проще отпустить. Они ещё долго говорили — о любви, о предательстве, о том, что значит терять. Чем больше Рауль слушал женщину, тем сильнее ему казалось, что она знает о жизни что-то такое, чего не знает никто. Что-то древнее и горькое. Но в её словах не было осуждения. Только усталость — и странная, манящая теплота. Свечи оплывали. Шторм за окном стихал. В таверне остались только они двое — последние посетители. — Вы очень красивы, — сказал вдруг Рауль, и сам удивился своим словам. Хмель кружил голову, но он не лгал. Она была красива. Не так, как Кристина — не юной, прозрачной красотой, а тяжёлой, тёмной, почти опасной. Как ночное море. Селина улыбнулась. — А вы очень пьяны, виконт. — Откуда вы знаете, что я виконт? — У вас руки аристократа и печаль человека, которому есть что терять, — она отставила бокал. — Идёмте. Вам нужно проспаться. — Я не хочу спать, — пробормотал он, вставая и пошатываясь. — Я хочу... забыть. Она поймала его за локоть. Её пальцы были холодными и очень сильными. — Забыть можно по-разному, — тихо сказала она. Их глаза встретились. Что-то мелькнуло в её взгляде — голодное, хищное, но смягчённое странной нежностью. Рауль смотрел на неё и чувствовал, как мир вокруг расплывается, как остаётся только это лицо — прекрасное и чуждое. — Как вас зовут на самом деле? — спросил он. — Зачем тебе знать? — она провела холодными пальцами по его щеке, и от этого прикосновения по спине побежали мурашки. — Потому что я хочу знать имя женщины, с которой... — он осёкся. — С которой ты проведёшь эту ночь? — она усмехнулась. — Селина — моё настоящее имя. Они сняли комнату наверху. В комнате горела только луна, пробиваясь сквозь залитое дождём окно. Женщина заперла дверь, сбросила плащ и осталась в простом чёрном платье, облегающем фигуру. Рауль стоял у стены, глядя на неё, и в его голове шумело — то ли от сидра, то ли от её близости. — Ты боишься меня? — спросила она, подходя ближе. — Нет, — ответил он, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Зря. Она коснулась его лица обеими руками — холодными, удивительно нежными — и поцеловала. Её губы были прохладными, но поцелуй обжёг его как пламя. Всё, что копилось в нём неделями — боль, ревность, унижение, тоска, — всё это выплеснулось в ответном порыве. Он прижал её к себе, целуя жадно, отчаянно, словно пытаясь утопить в ней память о другой. Селина ответила с силой, которая поразила его. Она не была пассивной — она была ведущей. Она знала, что делает, и каждое её движение, каждое прикосновение было исполнено древнего, страшного опыта. Она не просто принимала его ласки — она направляла их, и Рауль чувствовал себя кораблём в шторм, который несёт к скалам невидимая, но властная рука. — Ты всё ещё думаешь о ней, — прошептала Лена, отстраняясь на мгновение и глядя ему в глаза. — Перестань. Этой ночью ты принадлежишь мне. — Да, — выдохнул он. — Тебе. И она улыбнулась — медленно, почти печально. Остальное было как во сне. Тёмная комната, залитая лунным светом. Холодная кожа, которая становилась тёплой под его губами. Запах дикого мёда. Шёпот на незнакомом языке — гортанном и певучем. И странное, пугающее чувство, что он не первый, не последний и даже не настоящий — всего лишь ещё один мужчина, которому подарили ночь забвения. Но ему было всё равно. Впервые за много дней он не чувствовал боли. Только страсть — жаркую, почти нечеловеческую, и такую же всепоглощающую, как море за окном. Под утро, когда шторм окончательно стих и первые лучи солнца окрасили небо серым, он провалился в глубокий сон без сновидений. Когда Рауль проснулся, в комнате никого не было. Он лежал на смятых простынях, один. Подушка рядом с ним ещё хранила слабый, пряный запах дикого мёда и чего-то металлического. На столике стоял пустой бокал и лежала одинокая чёрная роза — такая же, как те, что он видел в Опере, только эта была засушенной, словно хранилась где-то много лет. Он сел, держась за голову. Воспоминания о прошлой ночи были путаными, яркими и вместе с тем ускользающими. Женщина. Разговор в таверне. Её холодные губы. Её странные, глубокие глаза. Он не помнил, как она ушла. Не помнил, говорила ли она что-то на прощание. Рауль оделся, спустился вниз и спросил хозяина таверны о женщине в чёрном плаще. Хозяин удивлённо поднял брови: — Женщина? Какая женщина? Вы вчера весь вечер сидели одни, месье. Бормотали что-то себе под нос, а потом поднялись в комнату. Я ещё подумал — перебрал господин. — Но... — Рауль осёкся. Он вернулся в комнату. Чёрная роза всё ещё лежала на столике — доказательство того, что это был не сон. Он взял её в руки, и сухие лепестки осыпались на пол. В этот момент он понял: она была не просто женщиной. Кем бы она ни была — она нашла его, выслушала, подарила ночь забвения и исчезла бесследно. И почему-то при мысли о ней его сердце забилось быстрее — но не от любви, а от странного, щекочущего узнавания. Где-то далеко, на дороге, ведущей прочь из Гавра, высокая фигура в чёрном плаще остановилась и обернулась. Восходящее солнце уже начинало жечь ей кожу, и она поспешила накинуть капюшон. Но перед этим на её губах мелькнула улыбка — довольная, почти нежная. — Прощай, Рауль де Шаньи, — прошептала Селина на древнем языке. — Ты не узнал меня — и не узнаешь. Но эту ночь ты запомнишь навсегда. Она не нарушила клятву. Она не обратила его, не убила, не загипнотизировала и не раскрыла своей природы. Она просто взяла то, что хотела — добровольно, по обоюдному согласию. А то, что он запомнит её как сон... что ж, это даже к лучшему. Селина растворилась в утреннем тумане, оставив позади гавань, таверну и юношу с синими глазами. Впереди у неё была вечность — и где-то на краю этой вечности, возможно, они ещё встретятся.