Музыка и Кровь

После той ночи на крыше Эрик не появлялся три дня. Кристина приходила в гримерную каждый вечер, ждала у зеркала, звала его по имени — но стекло оставалось холодным и гладким. Подземный ход был закрыт. Лодка стояла у дальнего берега озера, и сколько она ни вглядывалась в темноту — ответа не было. На четвёртый день, не выдержав, она спустилась сама. Нащупала потайной рычаг, прошла по узкому коридору, села в лодку и переплыла озеро. В подземном доме горели свечи — но их было мало, и пламя колебалось, словно от сквозняка, которого здесь никогда не бывало. Она нашла его в спальне. Эрик лежал поверх бархатного покрывала, наполовину в гробу, наполовину вне его, словно у него не было сил ни забраться внутрь, ни выйти. Жёлтые глаза были закрыты. Дыхание — если это можно было назвать дыханием — вырывалось из груди короткими, свистящими толчками. Плечо, куда попал серебряный болт Рауля, было обнажено, и Кристина увидела то, от чего её сердце сжалось в ледяной комок. Рана не зажила. Мало того — она стала хуже. Края почернели, и от них вверх по шее и вниз по руке расползались тонкие чёрные нити, похожие на трещины в старом фарфоре. Кожа вокруг раны шелушилась и отслаивалась, как сухая кора. Запах в комнате стоял тяжёлый — не тления, но чего-то близкого к нему, сладковатого и тревожного. — Эрик! — она бросилась к нему, упала на колени у гроба. — Эрик, что с вами?! Он с трудом открыл глаза. Жёлтые радужки потускнели, стали почти коричневыми. — Ты пришла, — прошептал он. Голос был сухим, как шорох песка. — Я... не хотел, чтобы ты видела меня таким. — Почему вы не позвали меня?! Три дня! Я думала, вы исчезли! — Я надеялся, что исцелюсь сам, — он попытался усмехнуться, но вышла лишь гримаса боли. — Глупо. Очень глупо. Серебро оказалось освящённым, Кристина. Тот болт, которым выстрелил твой виконт... он был когда-то благословлён в соборе. Я не заметил сразу. А теперь яд проник глубоко. — Какой яд? Вы же вампир! Вы должны исцеляться! — Освящённое серебро действует иначе, — он закашлялся, и из уголка рта вытекла струйка чёрной крови. — Оно отравляет саму суть вампира. Моя регенерация борется с ним, но... проигрывает. Если так продолжится, через несколько дней некроз достигнет сердца. И тогда я умру. Окончательно. Кристина почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Нет, — сказала она твёрдо. — Этого не будет. Я не позволю. Есть же какое-то средство? Он молчал, закрыв глаза. — Эрик! — она схватила его за здоровую руку. Холодную, как лёд. — Посмотрите на меня! Есть средство? — Есть, — раздался голос от двери. Кристина обернулась. В проёме стоял Надир-хан. Он был в дорожном плаще, словно только что вернулся из долгого путешествия, и в руке держал саквояж с инструментами. — Я почувствовал неладное ещё два дня назад, — сказал перс, подходя ближе. — Эрик пытался скрыть, но я знаю его слишком давно. — Он склонился над раной, и его лицо помрачнело. — Плохо. Очень плохо. Освящённое серебро в теле вампира — это приговор, если ничего не предпринять. — Какое средство?! — воскликнула Кристина. Надир выпрямился и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Живая человеческая кровь, — сказал он наконец. — Свежая. Отданная добровольно, без принуждения, с чистым намерением спасти. Таков закон древней магии. Кровь невинного, отданная из любви, нейтрализует серебряный яд и запускает регенерацию заново. Никакие снадобья, никакие заклинания не помогут — только это. В комнате повисла тишина. Кристина перевела взгляд на Эрика. Тот лежал с закрытыми глазами, и его лицо было лицом человека, который только что услышал свой приговор. — Я дам её, — сказала она. — Мою кровь. Эрик открыл глаза. — Нет, — произнёс он с неожиданной силой. — Ни за что. — Почему? — Потому что ты не понимаешь, о чём просишь! — он попытался приподняться, но боль скрутила его, и он со стоном откинулся обратно. — Я не возьму твою кровь, Кристина. Я скорее умру. — Вы умрёте — и что тогда будет со мной? — тихо спросила она. — Вы об этом подумали? Эрик замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, чёрные нити на шее пульсировали. — Я не хочу становиться тем, кто пьёт из тебя, — прошептал он. — Ты для меня — единственное чистое, что есть в моей проклятой вечности. Если я попробую твою кровь, это... осквернит всё. — Это спасёт вас, — возразила она. — А если я потеряю контроль? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Я слаб, Кристина. Голод, который я подавлял столетиями, может вырваться наружу. Я могу не остановиться. Я могу... убить тебя. — Вы не убьёте. — Откуда ты знаешь?! Она взяла его лицо в свои тёплые ладони и заставила посмотреть ей в глаза. — Потому что я знаю вас, Эрик. Я знаю вас шесть месяцев как Ангела и несколько недель как мужчину. Я видела вашу тьму и вашу нежность. Я видела, как вы заслонили меня от серебряного болта. Вы скорее умрёте сами, чем причините мне вред. И я верю в вас. Он смотрел на неё, и в его глазах блестели кровавые слёзы. — Это будет больно, — прошептал он. — Для тебя. — Я выдержу. — Ты будешь слаба потом. Несколько дней. — Вы позаботитесь обо мне. — Кристина... — Хватит спорить, — она повернулась к Надиру. — Что нужно делать? Перс достал из саквояжа серебряный ланцет, чистую ткань и пузырёк с какой-то тёмной жидкостью. — Я сделаю надрез на вашем запястье, мадемуазель, — сказал он. — Рана будет неглубокой, но крови понадобится достаточно. Когда Эрик начнёт пить, я буду следить за его состоянием. Если он впадёт в кровяное безумие — у меня есть серебряная цепь и нашатырь. Но я молюсь, чтобы этого не понадобилось. — Не понадобится, — уверенно сказала Кристина. Она закатала рукав, сняла перчатку и протянула левую руку. Надир протёр запястье спиртом. — Будет немного больно. — Я готова. Ланцет сверкнул. Острая боль пронзила руку, и алая кровь закапала на белую ткань. Кристина закусила губу, но не отшатнулась. Эрик, лежавший до этого неподвижно, вдруг напрягся. Его ноздри дрогнули, втягивая запах. Глаза широко распахнулись, и зрачки расширились, заливая радужку алым. Зверь внутри него пробудился. — Кристина... — прохрипел он, борясь с собой. — Уйди... я чувствую... я не могу... — Пейте, — сказала она и прижала окровавленное запястье к его губам. — Это мой выбор. Это моя любовь. Примите её. И он принял. Холодные губы коснулись раны, и Кристина почувствовала резкую, тянущую боль. А затем — странное тепло, разливающееся по всему телу. Это не было мучительно. Это было... близко. Невероятно близко. Она чувствовала, как её жизнь перетекает в него, но не убывает, а словно удваивается, возвращаясь обратно через невидимую нить, что связала их ещё в первую встречу. Эрик пил. Медленно, мучительно контролируя каждый глоток. Его здоровая рука сжимала край покрывала с такой силой, что ткань трещала. Он дрожал всем телом, и Кристина понимала, чего ему стоит этот контроль. Свободной рукой она гладила его по голове, по редким волосам, по страшным, искажённым скулам. — Всё хорошо, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Ты не причинишь мне вреда. Я знаю. Я верю. Надир молча считал секунды, держа наготове цепь. Но она не понадобилась. Через минуту, которая показалась вечностью, Эрик мягко отстранился. Его губы были алыми от её крови, но глаза больше не горели диким огнём. Они сияли прежним фосфорическим светом, чистым и ярким. Чёрные нити на шее поблёкли, сжались, начали исчезать. Рана на плече зашипела, и края её стали смыкаться, оставляя лишь тонкий белый шрам. — Достаточно, — выдохнул он, и голос его снова звучал как музыка. — О, Кристина... Достаточно. Он схватил её запястье и, вместо того чтобы продолжать пить, прижался к ранке губами — нежно, почти благоговейно. Через мгновение кровь остановилась: вампирская слюна заживила порез. — Я думал, что знаю тебя, — прошептал Эрик, всё ещё не выпуская её руки. — Думал, что изучил твою душу. Но ты снова меня удивила. Ты отдала мне свою кровь. Не потому, что я просил. Не потому, что боялась меня. А потому что... любишь. — Потому что люблю, — подтвердила она и, ослабевшая, опустилась в его объятия. — И теперь вы точно принадлежите мне. В ваших жилах течёт моя кровь. Я запрещаю вам умирать. Поняли? Эрик рассмеялся — тихо, хрипловато, но это был настоящий смех. — Слушаюсь, моя госпожа. Он поднялся — ещё нетвёрдо, но уже без той страшной слабости, что приковывала его к гробу — и подхватил Кристину на руки. — Теперь моя очередь заботиться о тебе, — сказал он. — Ты потеряла много крови. Тебе нужен покой, еда и сон. — Я не хочу спать, — пробормотала она, прижимаясь к его груди. — Придётся. Надир деликатно кашлянул, убирая инструменты. — Я, пожалуй, пойду. Вам обоим нужно восстановить силы. Мадемуазель — бульон и красное вино. А тебе, Эрик, — покой. И никаких больше серебряных болтов. — Идите к дьяволу, мой друг, — беззлобно отозвался вампир. — И спасибо вам. Когда перс ушёл, Эрик уложил Кристину на постель, заботливо укрыл пледом и сел рядом. Она смотрела на него снизу вверх — бледная, но улыбающаяся. — Вы останетесь со мной? — спросила она. — Навсегда, — ответил он. — Спи. Я буду здесь. И она заснула — впервые за много дней, без страха и без снов о гробе. А он сидел рядом, считал её дыхание и чувствовал, как в его жилах течёт её кровь — тёплая, живая, полная любви. Серебряный яд отступил. Жизнь победила.