Музыка и Кровь

Отец больше не лежал в постели — он уже выходил на короткие прогулки, сидел в гостиной с газетой и даже начал подумывать о возвращении в оркестр. Его взгляд снова стал острым, цепким, и Кристина знала: он что-то подозревает. Слишком долго она отсутствовала по вечерам. Слишком часто её глаза светились странным, необъяснимым счастьем. Однажды утром, когда они завтракали вдвоём, она решилась. — Отец, — сказала Кристина, опуская чашку с чаем, — я хочу пригласить одного человека к ужину. Сегодня вечером. Густав поднял бровь. — Человека? Или... — Моего учителя музыки, — она встретила его взгляд. — Того, кто помог мне подготовиться к дебюту. За столом повисла пауза. Густав медленно отложил нож. — Того самого таинственного учителя, о котором ты не рассказывала? — спросил он ровным голосом. — Который, по твоим словам, не существует? — Он существует. И я хочу, чтобы вы познакомились. — Почему сейчас? — Потому что я устала лгать, — тихо ответила она. — И потому что он важен для меня. Густав долго смотрел на дочь. Его лицо, закалённое годами охоты, было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — тревога? Понимание? — Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть приходит. В семь. Я приготовлю ужин. Эрик явился ровно в семь. Кристина ждала его у дверей, сжимая пальцы в замок. Она никогда не видела его таким напряжённым. На нём был безупречный чёрный фрак, белоснежная рубашка с высоким воротником и чёрная шёлковая маска, закрывавшая верхнюю половину лица. В руке он держал бутылку старого бордо — Кристина не спрашивала, где он её взял и сколько ей лет. Она взяла его за холодную руку и ввела в гостиную. Густав стоял у камина, заложив руки за спину. Он был в простом домашнем сюртуке, но осанка оставалась военной. Когда Эрик переступил порог, охотник окинул его долгим, оценивающим взглядом — тем самым, которым он осматривал подозреваемых перед допросом. — Отец, это Эрик, — сказала Кристина. — Мой учитель и... мой друг. — Эрик, — медленно повторил Густав. — Без фамилии? — Просто Эрик, — ответил вампир с лёгким поклоном. Голос его звучал мягко, почти застенчиво. — Благодарю вас за приглашение, мсье Даэ. Ваша дочь много рассказывала о вас. — Моя дочь, — Густав перевёл взгляд на Кристину, — последние месяцы вообще много чего рассказывает. Правда, не мне. Повисла неловкая тишина. Кристина поспешно пригласила всех к столу. Ужин начался напряжённо. Густав расспрашивал гостя — откуда он родом, где учился музыке, чем зарабатывает на жизнь. Эрик отвечал уклончиво, но вежливо: ни слова лжи — но и ни слова правды. Кристина сидела как на иголках, переводя взгляд с одного на другого. Эрик почти не притронулся к еде — лишь вежливо ковырял вилкой жаркое, запивая его глотками воды. Густав заметил это и нахмурился. — Вам не нравится моя стряпня, мсье Эрик? — Что вы, всё превосходно. Просто я... не привык много есть по вечерам. — Странно. Обычно мужчины вашего сложения отличаются хорошим аппетитом. — Отец, — мягко вмешалась Кристина, — не допрашивай гостя. — Я не допрашиваю. Я беседую. — Густав отпил вина и снова посмотрел на Эрика. — Вы не снимаете маску даже за столом. Это... необычно. Эрик напрягся. Его пальцы, лежавшие на скатерти, чуть сжались. — У меня шрам, — сказал он тихо. — Старый. Я предпочитаю не показывать его. — Шрам от чего? — Отец! — воскликнула Кристина. — От несчастного случая в детстве, — спокойно ответил Эрик. — Пожар. Густав кивнул, но в его глазах читалось сомнение. После ужина Кристина вышла на кухню за десертом, оставив мужчин вдвоём. Это была ошибка — она поняла это в ту же секунду, как закрыла дверь. В гостиной воцарилась тишина. Густав поднялся, подошёл к камину и повернулся к Эрику спиной. — Моя дочь думает, что я слепой, — сказал он негромко. — Это простительно. Все дети думают так о родителях. — Я не понимаю, о чём вы, мсье. — Нет, понимаете. — Густав обернулся, и его глаза были холодны как сталь. — Я охотник, Эрик. Я провёл двадцать лет, выслеживая таких, как вы. Я знаю признаки. Холодная кожа. Жёлтые глаза за маской. Нежелание есть человеческую пищу. И голос — этот голос, который не может принадлежать смертному. Сколько вам лет? Тысяча? Две? Эрик медленно поднялся со стула. Его рука непроизвольно коснулась груди — там, где под фраком скрывался серебряный шрам. — Четыре тысячи, — тихо ответил он. — Приблизительно. Густав побледнел, но не отшатнулся. — Древний, — прошептал он. — Я знал. Чувствовал. Но не хотел верить. — Я понимаю. — Эрик стоял неподвижно, глядя на охотника. — Вы имеете полное право ненавидеть меня. Убить меня. Но выслушайте прежде. — Я слушаю. — Я не убивал вашу жену. Я не убивал людей в Опере — это делала другая вампирша, которую я изгнал. Я не причинил вреда вашей дочери и никогда не причиню. — Слова, — процедил Густав. — Всего лишь слова. — Да, — согласился Эрик. — Но Кристина верит мне. Она знает меня шесть месяцев. Она видела моё лицо — без маски. Она видела, кто я, — и не отвернулась. Густав вздрогнул. — Вы показали ей лицо? — Она сама сняла маску. В комнате снова повисла тишина. Густав опустился в кресло и сжал виски пальцами. Молчание длилось целую вечность. Наконец он поднял голову. — Я не убью вас сегодня, — сказал он. — Не потому, что доверяю. Потому что моя дочь смотрит на вас так, как её мать когда-то смотрела на меня. Но знайте, Эрик: если вы хоть пальцем тронете её, если вы обратите её, если она пострадает из-за вас, — я найду способ уничтожить вас. Пусть даже ценой собственной жизни. Эрик склонил голову. — Я принимаю ваше условие. И даю слово: я скорее умру окончательной смертью, чем причиню ей вред. Да покарает меня Кровавая мать. — Слово вампира, — горько усмехнулся Густав. — Слово того, кто любит, — поправил Эрик. Дверь скрипнула. Кристина вошла с подносом, на котором стояли три чашки чая и вазочка с пирожными. Она окинула взглядом напряжённые лица мужчин и всё поняла. — Вы... поговорили? — тихо спросила она. — Поговорили, — ответил Густав, не глядя на неё. Эрик взял чашку, поблагодарил, но почти сразу поставил обратно. — Мне пора, — сказал он. — Благодарю за ужин, мсье Даэ. — Он повернулся к Кристине. — Я дам знать о себе завтра. — Я провожу вас. У двери она сжала его руки. — Простите. Я не должна была оставлять вас вдвоём. — Всё хорошо, — ответил он. — Твой отец... он хороший человек. Он поцеловал её в лоб и исчез в ночи. Когда Кристина вернулась в гостиную, Густав сидел в кресле и смотрел в огонь. — Садись, — сказал он. Она села напротив. — Он — вампир, — произнёс Густав. Не вопрос — утверждение. — Да. — Древний. Очень древний. — Да. — И ты знаешь об этом. — Знаю. Густав поднял на неё глаза. В них не было гнева — только усталость и глубокая печаль. — Расскажи мне всё, Кристина. С самого начала. И она рассказала. О голосе, который услышала в стенах Оперы шесть месяцев назад. Об уроках музыки, которые превратили её из робкой хористки в примадонну. О том, как постепенно поняла, что её Ангел — вампир. О чёрной розе и признании в любви. О маскараде бессмертных. О покушении Рауля на крыше и о серебряном болте, который Эрик принял на себя. Когда она закончила, Густав долго молчал. Затем медленно произнёс: — Рауль стрелял в тебя? — Он стрелял в Эрика. Но попал бы в меня, если бы Эрик не заслонил. — Я убью мальчишку, — сказал Густав без выражения. — Отец. — Я не убью. Но я поговорю с ним, когда он вернётся. — Он помолчал. — Ты любишь его? Этого вампира? — Да. — Несмотря на то, кто он? — Несмотря ни на что. Густав откинулся в кресле и закрыл глаза. — Твоя мать, — тихо сказал он, — она тоже умела любить вопреки. Меня не хотели принимать в её семье. Я был простым скрипачом, без денег, без титула. А она пошла за мной. — Он открыл глаза. — Я охотился на вампиров двадцать лет, Кристина. Я убил многих. Некоторые из них были чудовищами. Некоторые — просто несчастными существами, которые не просили о такой судьбе. Я никогда не разбирался. Я просто убивал. А теперь моя собственная дочь полюбила одного из них. — Ты ненавидишь меня за это? — Нет. — Густав покачал головой. — Я не знаю, что чувствую. Мне нужно время. — Я понимаю. На следующий день Кристина нашла в гримерной записку. Почерк Эрика она узнала сразу — изысканный, с завитками, словно из прошлого века. «Моя Кристина. Завтра первый день зимы. В соседней деревушке, в часе пути от Парижа, будет проходить ведьминский праздник. Это старая традиция — мы называем его Ночью Первого Снега. Раз в году, в этот день, все, кто принадлежит ночи, дают обет ненападения. Никакой охоты, никакой крови, никакой вражды. Там будут вампиры, ведьмы, оборотни и те смертные, что знают о нас и не боятся. Это единственная ночь в году, когда наша маскарадная публика выходит в свет открыто. Там совершенно безопасно — древняя магия защищает праздник. Я хочу пригласить тебя. Я буду ждать тебя завтра у западных ворот Парижа на закате. Будет музыка, танцы, костры. Всё, что ты любишь. И ещё, Кристина. Если хочешь, пригласи отца. Ему будет полезно увидеть, что не все мы — убийцы. Возможно, это поможет ему понять. Твой Эрик» Кристина перечитала записку дважды, и сердце забилось чаще. Ведьминский праздник. Она слышала о таких — шёпотом, в детстве, от старух в Перро, — но никогда не думала, что он существует на самом деле. Она взяла перо и быстро набросала ответ: «Я приду. И я спрошу отца. Твоя К.» Затем спрятала записку в корсаж, накинула шаль и пошла искать Густава. Она нашла его в гостиной. Он сидел с газетой, но не читал — просто смотрел в окно на серое зимнее небо. — Отец, — начала она, садясь напротив. — Эрик приглашает нас на праздник. Густав отложил газету. — Праздник? Какой ещё праздник? — Ведьминский. В честь первого дня зимы. — Она объяснила всё, что узнала из письма: про обет ненападения, про древнюю магию, про то, что там будут разные существа ночи, и про то, что это единственная ночь, когда смертные могут находиться среди них в полной безопасности. Густав слушал молча. Когда она закончила, он долго смотрел в окно. — Я охотился на таких существ двадцать лет, — сказал он наконец. — А теперь ты предлагаешь мне пойти к ним в гости. — Я предлагаю тебе увидеть, — мягко поправила она. — Не охотиться. Не убивать. Просто увидеть. Он перевёл взгляд на дочь, и что-то дрогнуло в его суровом лице. — Ты правда хочешь, чтобы я пошёл? — Да. — Даже после того, что я сказал ему вчера? — Именно поэтому. Ты сказал, что не знаешь, что чувствуешь. Может быть, эта ночь поможет тебе понять. Густав долго молчал. Потом встал, подошёл к шкафу и достал свой старый дорожный плащ. — Во сколько мы выезжаем? Кристина вскочила и обняла его. — Завтра на закате. У западных ворот. — Тогда собирайся. Если уж идти к нечисти в гости, то хотя бы не с пустыми руками. — Он взял с полки бутылку старого коньяка. — Что пьют на ведьминских праздниках? — Не знаю, — рассмеялась она. — Узнаем. Впервые за долгое время Густав Даэ улыбнулся — скупо, едва заметно, но улыбнулся.