Конец-это только начало

— Я хочу поставить на паузу наши отношения.   Этери произнесла это уверенно, на одном дыхании. Как будто репетировала много раз перед зеркалом, оттачивая формулировки, чтобы они били наповал.  Она стояла, отвернувшись к окну. Смотреть на проезжающие внизу машины было куда проще, чем на омрачённое, мгновенно побледневшее лицо своей воспитанницы. Её руки были сложены на груди, тонкие золотые браслеты неприятно сдавливали запястья, словно наручники. Она сама заковала себя в эту холодную отстранённость.   «Какую фразу вы меньше всего хотите услышать?» — такой вопрос однажды задал американский психолог студентам на лекции. Каждый из нас боится определённой, своей фразы. Все зависит от страхов и переживаний, которые скрываются внутри. Кто-то боится смерти, поэтому любое её упоминание будет захватывать дух. Кто-то переживает насчет своей значимости, ценности, поэтому фраза «Здесь у тебя не получилось» будет звучать слишком болезненно.   Больше всего Женя боялась одиночества. Этот страх преследовал её с самого детства, когда впервые мама оставила дома одну, в тихой и пустой квартире. И сегодня этот липкий, удушливый ужас снова настиг её так же внезапно.   — В смысле? — Женя сидела на диване, намертво вцепившись пальцами в фарфоровую кружку, и разглядывала плавающие пузырьки чая. За ними виднелось её отражение — потерянное и пустое.   Она инстинктивно втянула голову в плечи, сжалась, стараясь снова быть той маленькой, послушной девочкой. Ей казалось, что если она сейчас проявит характер, то Этери просто развернется и уйдет навсегда. Страх одиночества парализовал её, заставляя подстраиваться.   — Этери … почему на паузу? — тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросила Женя. Она аккуратно поставила кружку и подняла глаза на тренера. — Давай обсудим. Если тебя что-то не устраивает, если я где-то недорабатываю… Мы же можем просто поговорить? Зачем сразу так радикально?    Женя смотрела на неё снизу вверх, готовая идти на любые компромиссы, лишь бы этот ледяной занавес между ними исчез. Ей хотелось подойти, обнять Этери со спины, упереться носом в её пальто и замять этот разговор. Она была готова подчиниться.   Этери тяжело вздохнула, наконец повернувшись от окна. Её взгляд остался абсолютно сухим, деловым и отстранённым. Так смотрят на сломавшийся инвентарь.   — Обсуждать тут нечего, Жень. Твои результаты испортились, — отчеканила Тутберидзе, делая шаг к столу. — Чем больше ты думаешь обо мне, тем меньше ты думаешь об Олимпиаде. Ты расслабилась, Медведева. Твоя голова занята не олимпийским золотом, а мной. Ты сытая, Женька. Моей лаской сытая. А мне нужен голодный, злой робот на льду. Ты стала слабой.   И вот тут у Жени сорвало крышу.  Слова про «слабость» и «испорченные результаты» попали в самый обнажённый нерв. Вся её испуганная покорность, всё желание быть «хорошей и понимающей» в секунду сгорели в бешеной, удушающей обиде. Словно внутри неёвзорвался снаряд.   — Неправда! — Женя резко вскочила с дивана, да так, что кружка на столике звякнула, а чай плеснул на лакированное дерево. Её всю сильно трясло от подступившего гнева. — Я думаю об Олимпиаде столько же, сколько и о тебе! Я пашу на льду до кровавых мозолей, я задыхаюсь на этих прокатах! Какое «расслабилась»?! Как у тебя язык поворачивается говорить, что я слабая?!   — Женя, ты слишком юная, чтобы уметь распределять свои силы в оба русла. Понимаешь? — Этери даже бровью не повела на её крик, лишь холодно наклонила голову набок, изучая эту вспышку ярости.   — Нет, я не понимаю! — выкрикнула Женя, делая к ней шаг и тяжело, прерывисто дыша. Глаза горели злыми, яростными слезами. — Ты просто хочешь расстаться! Взять и выключить меня, потому что тебе что-то там показалось! Ты не имеешь права решать за двоих! Мы... мы же столько были вместе. Ты сама говорила, что я твоё всё.А теперь ты выставляешь меня за дверь, как бракованную куклу, прикрываясь Олимпиадой?!   Этери поджала губы, в её глазах на секунду промелькнула опасная искра, но тон остался жестким и ровным:   — Повторюсь, «мы» не заканчиваемся. Мы так же будем видеться на катке. Только без привилегий. Я хочу, чтобы ты выполняла максимум. После Олимпиады — пожалуйста. Но сейчас я прошу тебя сконцентрироваться на работе. И на результатах.   — Да пошла ты со своими результатами! — задыхаясь от гнева и подступающих слёз, выплюнула Женя.  Она отвернулась к стене, сжав кулаки так сильно, что на сгибе локтей проступили вены. Ей хотелось разбить что-нибудь, разнести эту комнату, лишь бы заглушить этот издевательский, спокойный голос тренера.  — На работе она просит... Ты просто трусиха, Этери Георгиевна! Ты боишься, что я проиграю, и заранее отгораживаешься от меня, чтобы не портить свой идеальный фасад!   Этери шумно, хрипло выдохнула через нос. Наглость Медведевой задела её эго, но она не позволила себе сорваться на ответный крик. Зачем, если её холод ранил гораздо больнее? Она просто сделала шаг к выходу, забрав сумку с кресла.   — Мне пора. И ты тоже не засиживайся допоздна. Дисциплина определяет результат.   Этери подошла ближе, намереваясь по старой привычке невесомо поцеловать Женю в макушку на прощание, но та резко, с явным отвращением и злостью дёрнула головой в сторону, уклоняясь от прикосновения. Этери лишь ухмыльнулась этой детской попытке бунта, развернулась и вышла в коридор. Через секунду входная дверь захлопнулась с сухим щелчком.    Пустота мгновенно окутала Женю. Яростный гнев тут же испарился, оставляя после себя только выжженное поле и горькие, злые слёзы, которые наконец хлынули из глаз. Капкан захлопнулся. Теперь она осталась один на один со своим главным кошмаром.   ***   — Жень, ну чего ты поникшая такая? Или уже входишь в образ Карениной? — усмехнулся Глейхенгауз, прижавшись спиной к мягкому бортику катка.   Он внимательно, с затаённым любопытством сканировал её лицо. Женя резко затормозила прямо перед ним, подняв лезвием конька целое облако ледяной крошки. Её взгляд, обычно живой и тёплый, сейчас был абсолютно мёртвым, остекленевшим от злости.   — Я не поникшая, Даниил Маркович, — отрезала она, и в её голосе звенящим металлом отозвалась вчерашняя обида. — Музыку включите.   Она не стала дожидаться его ответа. Резко развернувшись, Женя рванула на раскатку. Глейхенгауз лишь хмыкнул, качнув головой, и пошёл к ноутбуку.   Этери Георгиевна появилась на катке спустя полчаса, когда девочки уже выстроились в линию в ожидании своих прокатов. Она зашла царственной, уверенной походкой, шурша полами своего безупречного длинного пальто. Села за рабочий стол, открыла ежедневник и вопросительно обернулась на Даню. Тот понимающе кивнул. Женя всеми силами старалась не смотреть в их сторону, её буквально трясло от одного вида Тутберидзе. Этери, наоборот, демонстративно следила только за ней, ловя каждое движение своей жертвы.   — Сейчас катаем произвольные. Работаем в той очередности, как и обычно. Загитова — первая, — холодно произнесла Этери, даже не взглянув в сторону Медведевой.   Алина выехала на середину и встала в начальную позу. Из динамиков раздался Минкус. Даня наблюдал за ее движениями, Этери — за ее техникой, а Женя — за их реакцией. Она буквально сканировала их лица, пытаясь найти ответы на придуманные в голове вопросы. Когда Алина ошибалась, Этери слегка приподнимала голову, отчего её взгляд становился строже и проницательнее. Если Алина, наоборот, правильно доводила элементы до конца, женщина едва заметно улыбалась. Даня, в отличие от коллеги, хмурил брови, когда Загитова оступалась или недокручивала вращение. А если всё получалось успешно, он немного наклонялся вперед. Сейчас было видно, что они довольны.   — Молодец! — восторженно выкрикнул Даня, когда музыка Алины стихла. — Если не считать бабочки в лутце, то прокат был почти идеальным.    — Разбор полетов будет после, — сдержанно отчеканила Этери, делая размашистую пометку в блокноте. — Загитова, шаг вправо. Медведева, на лёд.   Женя выехала на середину. Гул поезда из её фонограммы нарушил спортивную тишину помещения. Этери тут же сжала руки в замок и задумчиво поднесла их к губам. Она ментально покинула рабочее кресло и оказалась там, на льду, невидимыми нитями управляя телом Жени. Женя чувствовала этот контроль кожей. Ей отчаянно хотелось доказать, что она лучшая, что её нельзя наказывать одиночеством.   Но нервы сдали. Тройной аксель снова подвёл: Женя больно упала на бедро, с грохотом растянувшись по льду. Этери тут же с силой ударила по кнопке, выключив музыку. Звук оборвался, как струна.   — Ну что опять, Жень? — ледяным тоном спросила Тутберидзе. — В каких ты облаках витаешь?   Женя ничего не ответила. Она молча, стиснув зубы от унижения, поднялась на ноги. В её глазах не было слёз — только дикое, глухое упрямство. Она проигнорировала вопрос тренера, развернулась и холодно, чётко поехала назад, на предыдущую позицию. Каждое её движение сейчас было наполнено яростной, злой концентрацией.   — Включите с этого места. Я хочу еще раз его исполнить.   Даня быстро нажал на кнопку. Женя стала бешено набирать скорость, вкладывая всю свою злость и страх одиночества в этот толчок. На этот раз аксель удался — чистый, пролётный, идеальный. Дуга выезда была безупречной. Она докатала связку до конца с такой хирургической точностью, словно внутри неё действительно включился робот.   — Вот! Отлично, Жень! — восторженно крикнул Даня, подавшись вперёд через бортик. — Прекрасный выезд!   Женя даже голову в его сторону не повернула. Она проехала мимо хореографа так, словно перед ней было пустое место, полностью проигнорировав его похвалу. Для неё существовал только один тренер на этом катке.   После занятия девочки привычной толпой сбились вокруг тренера, чтобы по очереди получить листы с разбором ошибок. Женя намеренно тянула время, оставаясь в стороне, и подошла самой последней, когда на льду уже никого не осталось. Этери сидела за столом, держа в пальцах заполненный бланк. Женя подошла вплотную, тяжело дыша после проката. Между ними повисла удушающая, наэлектризованная тишина.   Женя протянула руку, чтобы забрать листок, но Этери не отпустила бумагу. Она удерживала бланк пальцами, заставляя Женю сделать шаг ещё ближе, почти касаясь коленями её стола.   — Ты сделала аксель, — тихо произнесла Этери, и её глубокий, обволакивающий голос заставил Женю внутренне вздрогнуть. На секунду в глазах Тутберидзе мелькнула прежняя, запретная тёплая искра. — Видишь? Мой метод работает. Злость тебе к лицу, Жень.   Женя замерла, её пальцы крепко сжали край бланка. Ей до безумия хотелось сорваться, забыть про вчерашний гнев, упасть к ней на колени прямо здесь, у всех на виду, и вымолить прощение. Физическое притяжение к этой женщине было сильнее гордости. Но Женя сдержалась. Она лишь прерывисто вздохнула, глядя Этери прямо в глаза — ранено, но с вызовом.   Этери медленно, демонстративно скользнула подушечками пальцев по тыльной стороне ладони Жени, отпуская бумагу. Это было мимолётное, скрытое от чужих глаз прикосновение, от которого у Медведевой перехватило дыхание.   — Иди переодевайся, — мягко, почти интимно шепнула Этери. — И не злись на меня. Я делаю это ради твоего же блага.   Женя резко выхватила листок, скомкав его край, развернулась и быстрыми шагами поспешила в раздевалку, пряча вспыхнувшее лицо.   *** — Этери Георгиевна, Вы видели? — спросила Алина после успешного тройного риттбергера.    Этери Георгиевна ответила довольным кивком. Алина подъехала поближе, практически вплотную к тренеру.   — Вы были правы, Этери Георгиевна. Когда отключаешь голову, когда перестаешь думать, прыжки сами собой получаются, — улыбнулась спортсменка.   — Я не просила отключать голову и переставать думать, — женщина мягко обхватила ее за плечи. — Я говорила: не надо думать «как», надо делать. И ты с этим хорошо справилась. По крайней мере, сегодня.    Женя подъехала к бортику в поисках своей бутылки. Короткий разговор ее тренера и главной соперницы был услышан отрывками, но она успела сделать для себя выводы. Женя отпила воды и поставила бутылку на прежнее место, а затем стала набирать скорость, намереваясь зайти на прыжок. В полете она на зажмурилась, и на секунду представила, как выполнила этот ненавистный ею аксель в окружении полного зала на олимпийском стадионе.   Когда Женя открыла глаза, перед ней уже сидел Дудаков и растирал колено.    В раздевалке пахло мазями, ментолом и сыростью. Женя сидела на узкой скамейке, вытянув травмированную ногу. К распухающему колену был намертво прижат целлофановый пакет со льдом. Из-за холода пальцы на ноге уже слегка онемели, но эта тупая, пульсирующая физическая боль была даже кстати — она помогала заглушить то, что горело в груди после увиденного на льду.   Этери Георгиевна, Сергей Викторович и Даниил Маркович стояли полукругом прямо перед ней, сложа руки на груди. Они возвышались над ней, как судейская коллегия, готовая вынести приговор. Женя не смотрела на них. Она отстранённо разглядывала свои пальцы, методично поправляя край пакета со льдом. Внутри неё словно включился режим энергосбережения: ни слёз, ни криков. Только глухая, звенящая дистанция.   — Почему вы снова решили за меня? — тихо, почти безэмоционально спросила Женя. Голос прозвучал на удивление ровно, без прежнего надрыва.   — Так будет правильнее, — отрезáла Этери. Её лицо было абсолютно непроницаемым, как высеченная из камня маска. Никаких следов недавней мягкости, которую она демонстрировала Алине.   — Правильнее? — Женя наконец подняла взгляд, но в нём не было мольбы. Она коротко, горько ухмыльнулась и снова опустила глаза на колено. — Для кого правильнее?   — Жень, Этери Георгиевна права, — мягко подхватил Дудаков, пытаясь перевести разговор в чисто спортивное русло. — Твои прыжки сейчас нестабильны, ты дергаешься. А прошлые травмы мешают реализовывать контент в полную силу. Мы не можем так рисковать в олимпийский сезон.   — Будет разумнее с нашей стороны облегчить тебе программу, — добавил Глейхенгауз, сверяясь со своим блокнотом. — Уберём один сложный каскад из второй половины. Снизим базовую стоимость, зато откатаешь чисто, на одних компонентах выедешь.   Женя лишь молча закатила глаза и едва заметно фыркнула. Спорить, доказывать, что она может, что она разобьётся, но сделает — не хотелось. Силы ушли на то, чтобы просто держать спину ровно под пристальным взглядом Тутберидзе.   Часы Дани на запястье издали короткий писк, уведомляя о начале тренировки младшей группы. Он выразительно посмотрел на Дудакова, напоминания, что им пора выходить к бортику. Этери коротким, едва заметным движением головы указала мужчинам на дверь. Поняв знак, хореограф и второй тренер поспешно покинули раздевалку.   Тяжёлая деревянная дверь захлопнулась. Пространство раздевалки мгновенно сузилось, став удушающим.   Женя потянулась к тумбочке, взяла тюбик с охлаждающим гелем и начала методично, медленными движениями размазывать его чуть выше колена. Она демонстративно делала вид, что тренера в комнате нет. Вся её поза выражала холодную отстранённость, но Этери слишком хорошо знала свою ученицу, чтобы купиться на это напускное безразличие. Она видела, как у Жени мелко подрагивают пальцы.   — Медведева, ты вообще хочешь поехать на Олимпиаду или нет? — агрессивно, с нарастающим нажимом спросила Этери, делая шаг вперёд и нависая над скамейкой. — Если нет — тогда прямо сейчас бери свои коньки и иди катайся во дворе. Не занимай место того, кто по-настоящему этим болеет. Кто готов зубами рвать за каждый балл, пока ты тут устраиваешь свои безмолвные протесты.   Женя не шелохнулась. Продолжала размазывать мазь по коже, словно не слышала этих хлёстких слов, которые раньше заставили бы её разрыдаться или броситься доказывать свою преданность.   — Я не слышу ответа? — Этери сделала ещё один шаг, её голос упал до опасного, вибрирующего шёпота.   — Отсутствие ответа — это тоже ответ, — негромко пробормотала Женя, не поднимая головы.   — Что, прости? — Глаза Этери опасно сузились. Такого глухого, холодного сопротивления она от Медведевой не ожидала.   Второй раз Женя не осмелилась повторить свою дерзость. Вся её напускная броня всё-таки дала трещину под этим тяжёлым, гипнотизирующим давлением. Она судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри против воли привычно сжимается всё существо от страха окончательно потерять эту женщину. Она подняла на неё глаза — отстранённость уступила место глухой, затаённой боли.   — Хочу, — тихо, но чётко произнесла Женя, фиксируя взгляд на лице тренера.